A Lost Cause
Пропащее дело (водевильное происшествие)
Headnote
“A Lost Cause” (Пропащее дело), subtitled “A Vaudeville Incident,” is one of Chekhov’s earliest published pieces, appearing in 1880 when the future author was a twenty-year-old medical student signing his comic squibs Antosha Chekhonte. It belongs to the flood of tiny sketches, parodies, and captioned scenes that Chekhonte turned out for the humor weeklies of Moscow in these first years – work written fast, for a few kopecks a line, and read once and forgotten by most of its original audience.
The piece is a first-person parody of the era’s stock proposal scene: the overwrought suitor’s Sokolniki dacha rendezvous, the trembling hand, the inflamed heart, the speech rehearsed like a courtroom summation. Chekhonte’s narrator undoes himself with his own eloquence – having won his rich young Varya’s consent, he cannot resist a display of principled poverty, warning her at length of the hardships she does not have the strength to bear, until she takes him at his word and refuses him after all. The comedy turns entirely on the narrator’s blindness to his own performance: he mistakes his fluency for honesty and his self-regard for gallantry, and only when she has already gone does he grasp what his tongue has cost him.
Slight as it is, the sketch already shows the hand that would write the mature stories: the narrator undone not by circumstance but by his own rhetoric, the deflating final image (a man biting his pillow, unable to compose the letter that might undo the damage), and an ending that supplies no moral, only the blunt admission that the matter is lost and lost stupidly. The story closes on a stray line of picture-caption text – “THE CROOKED MIRROR,” identifying a facsimile page of a manuscript – carried over from the shared source transcription of the 1880 magazine run in which this piece and The Crooked Mirror (a separate story in this same corpus) originally appeared back to back; it is preserved here as part of the source rather than silently dropped.
(A Vaudeville Incident)
(Водевильное происшествие)
I could howl! If I let myself cry, I think it would be easier.
Ужасно плакать хочется! Зареви я, так, кажется, легче бы стало.
It was a delightful evening. I dressed up, combed my hair, doused myself in scent, and rolled off to her place like a regular Don Juan. She lives at a dacha in Sokolniki. She is young, lovely, comes with a dowry of 30,000, has a bit of education, and loves me, the author, like a cat loves cream.
Был восхитительный вечер. Я нарядился, причесался, надушился и дон Жуаном покатил к ней. Живет она на даче в Сокольниках. Она молода, прекрасна, получает в приданое 30000, немножко образованна и любит меня, автора, как кошка.
Arriving in Sokolniki, I found her sitting on our favorite bench under the tall, slender firs. Seeing me, she rose quickly and came toward me, beaming.
Приехав в Сокольники, я нашел ее сидящей на нашей любимой скамье под высокими, стройными елями. Увидев меня, она быстро поднялась и, сияющая, пошла мне навстречу.
“How cruel you are!” she began. “Is it possible to be so late? You know how I pine for you! What a man you are!”
– Как вы жестоки! – заговорила она. – Можно ли так опаздывать? Ведь вы знаете, как я скучаю! Экой вы!
I kissed her lovely little hand and, trembling, went with her to the bench. I trembled, I ached, and I felt my heart was inflamed and near to bursting. My pulse was feverish.
Я поцеловал ее хорошенькую ручку и, трепещущий, пошел вместе с ней к скамье. Я трепетал, ныл и чувствовал, что мое сердце воспалено и близко к разрыву. Пульс был горячечный.
Small wonder! I had come to settle my fate once and for all. Win or lose, as they say... Everything depended on this evening.
И немудрено! Я приехал решить окончательно свою судьбу. Пан, мол, или пропал... Всё зависело от этого вечера.
The weather was splendid, but I was in no state to notice weather. I did not even listen to the nightingale singing over our heads, though listening to the nightingale is obligatory at any rendez-vousa meeting (French). that pretends to the least decency.
Погода была чудесная, но не до погоды мне было. Я не слушал даже певшего над нашими головами соловья, несмотря на то, что соловья обязательно слушать на всяком мало-мальски порядочном rendez-vous свидании (франц.)..
“Why are you so silent?” she asked, looking into my face.
– Чего же вы молчите? – спросила она, глядя мне в лицо.
“Just so... What a marvelous evening... Is your maman well?”
– Так... Чудный вечер такой... Maman ваша здорова?
“She is well.”
– Здорова.
“Hm... Just so... You see, Varvara Petrovna, I want to speak with you... That is the only reason I came... I have kept silent, kept silent, but now – your humble servant begs to be excused! I am no longer able to keep silent.”
– Гм... Так... Я, видите ли, Варвара Петровна, хочу с вами поговорить... Для того только я и приехал... Я молчал, молчал, но теперь... слуга покорный! Я не в состоянии молчать.
Varya bent her head and, with trembling little fingers, plucked a flower to pieces. She knew what I meant to say. I paused, and went on:
Варя нагнула голову и дрожащими пальчиками затерзала цветок. Она знала, о чем я хотел говорить. Я помолчал и продолжал:
“Why keep silent? However much one keeps silent, however much one quails, sooner or later one must give free rein... to feeling and to tongue. You may perhaps be offended... perhaps not understand, but – what of it?”
– Для чего молчать? Как ни молчи, как ни робей, а рано или поздно придется дать волю... чувству и языку. Вы, может быть, оскорбитесь... может быть, не поймете, но... что ж?
I fell silent. I needed to compose a suitable phrase.
Я умолк. Нужно было составить подходящую фразу.
“Well, speak, then!” her little eyes protested. “Mumbler! Why do you torment me?”
"Да говори же! – протестовали ее глазки. – Мямля! Чего мучаешь?"
“You have, of course, long since guessed,” I went on, after a pause, “why I come here every day and afflict your eyes with my presence. How could you fail to guess? You have surely, with your characteristic perceptiveness, long since divined in me that feeling which... (A pause.) Varvara Petrovna!”
– Вы, конечно, давно уже догадались, – продолжал я, помолчав, – зачем я каждый день хожу сюда и своим присутствием мозолю ваши глаза. Как не догадаться? Вы, наверное, давно уже, со свойственною вам проницательностью, угадали во мне то чувство, которое... (Пауза.) Варвара Петровна!
Varya bent lower still. Her little fingers danced.
Варя еще ниже нагнулась. Пальчики ее заплясали.
“Varvara Petrovna!”
– Варвара Петровна!
“Well?”
– Ну?
“I... But what is there to say?! It is plain enough without words... I love you, that is all... What more is there to say about it? (A pause.) I love you terribly! I love you so much that... In a word, gather up every novel that exists in this world, extract from them every declaration of love, every vow, every sacrifice, and... you will get what... is now in my breast, that... Varvara Petrovna! (A pause.) Varvara Petrovna!! Why is it you who are silent now?!”
– Я... Да что говорить?! Понятно и без того... Люблю, вот и всё... Чего ж тут еще говорить? (Пауза.) Ужасно люблю! Я вас так люблю, как... Одним словом, соберите все на этом свете существующие романы, вычитайте все находящиеся в них объяснения в любви, клятвы, жертвы и... вы получите то, что... теперь в моей груди того... Варвара Петровна! (Пауза.) Варвара Петровна!! Чего же вы-то молчите?!
“What do you want of me?”
– Что вам?
“Can it be... no?”
– Неужели... нет?
Varya raised her little head and smiled.
Варя подняла головку и улыбнулась.
“Ah, the devil take it!” I thought. She smiled, moved her lips, and said, scarcely audibly: “Why should it be no?”
"Ах, чёрт возьми!" – подумал я. Она улыбнулась, шевельнула губками и чуть слышно проговорила: "Почему же нет?"
I seized her hand in desperation, kissed it in desperation, snatched madly at her other hand... She’s a fine one! While I was busy with her hands, she laid her little head against my chest, and it was only then, for the first time, that I understood what luxury her wonderful hair was.
Я схватил отчаянно руку, отчаянно поцеловал, бешено схватил за другую руку... Она молодец! Пока я возился с ее руками, она положила свою головку мне на грудь, причем я в первый только раз уразумел, какою роскошью были ее чудные волосы.
I kissed her on the head, and my chest grew as warm as if a samovar had been set inside it. Varya lifted her face, and there was nothing left for me to do but kiss her on the lips.
Я поцеловал ее в голову, и в моей груди стало так тепло, как будто бы в ней поставили самовар. Варя подняла лицо, и мне ничего не оставалось, как только поцеловать ее в губки.
And so, when Varya was already finally in my arms, when the settlement granting me thirty thousand was already all but ready to be signed, when, in a word, a pretty wife, good money, and a good career were nearly secured for me, the devil had to go and pull me by the tongue...
И вот, когда Варя была уже окончательно в моих руках, когда решение о выдаче мне тридцати тысяч готово уже было к подписанию, когда, одним словом, хорошенькая жена, хорошие деньги и хорошая карьера были для меня почти обеспечены, чёрту нужно было дернуть меня за язык...
I had the urge to strike a pose before my betrothed, to make a show of my principles and boast a little. Though I do not even know myself what I wanted. It came out passably wretched!
Мне захотелось перед моей суженой порисоваться, блеснуть своими принципами и похвастать. Впрочем, сам не знаю, чего мне захотелось... Вышло страсть как скверно!
“Varvara Petrovna!” I began, after the first kiss. “Before I take your word to be my wife, I consider it my most sacred duty, so as to avoid any misunderstandings that might arise, to say a few words to you. I shall be brief... Do you know, Varvara Petrovna, who I am and what I am? Yes, I am honest! I am a toiler! I... I am proud! And more than that... I have a future ahead of me... But I am poor... I have nothing.”
– Варвара Петровна! – начал я после первого поцелуя. – Прежде чем взять с вас слово быть моею женою, считаю священнейшим долгом, во избежание могущих произойти недоразумений, сказать вам несколько слов. Я буду короток... Знаете ли вы, Варвара Петровна, кто я и что я? Да, я честен! Я труженик! Я... я горд! Мало того... У меня есть будущее... Но я беден... Я ничего не имею.
“I know that,” said Varya. “Happiness is not in money.”
– Я это знаю, – сказал Варя. – Не в деньгах счастье.
“Yes... Who is speaking of money? I... I am proud of my poverty. The kopecks I earn from my literary work I would not trade for those thousands which... which...”
– Да... Кто же говорит о деньгах? Я... я горд своею бедностью. Копейки, которые я получаю за свои литературные работы, я не променяю на те тысячи, которые... которыми...
“I understand. Well, go on...”
– Понятно. Ну-с...
“I am used to poverty. It is nothing to me. I am capable of going a week without dinner... But you! You! Can it really be that you, who cannot walk two steps without hiring a cab, who puts on a new dress every day, who scatters money to the winds, who has never known want, you, for whom an unfashionable flower is already a great misfortune – can it be that you would agree to part, for my sake, with the good things of this earth? Hm...”
– Я привык к бедности. Мне она ничего. Я в состоянии неделю не обедать... Но вы! Вы! Неужели вы, которая не в состоянии пройти двух шагов, чтобы не нанять извозчика, надевающая каждый день новое платье, бросающая в стороны деньги, не знавшая никогда нужды, вы, для которой не модный цветок есть уже большое несчастье, – неужели вы согласитесь расстаться для меня с земными благами? Гм...
“I have money of my own. I have a dowry!”
– У меня есть деньги. У меня приданое!
“A trifle! To live through a dozen thousand, or two, takes only a few years... And then? Want? Tears? Believe me, my dear, believe my experience! I know what I am saying! To struggle with want one must have a strong will, a superhuman character!”
– Пустое! Для того чтобы прожить десяток, другой тысяч, достаточно только несколько лет... А потом? Нужда? Слезы? Верьте, дорогая моя, моему опыту! Знаю-с! знаю, что говорю! Для того чтобы бороться с нуждою, нужно иметь сильную волю, нечеловеческий характер!
“And what nonsense I am grinding out!” I thought, and went on:
"Да и чепуху же я мелю!" – подумал я и продолжал:
“Think, Varvara Petrovna! Think what step you are resolving upon! A step with no turning back! If you have the strength – come with me; if you have no strength to struggle – refuse me! Oh! Better that I be deprived of you than... you of your peace! The hundred rubles that literature gives me each month are nothing! They will not be enough! Think, then, before it is too late!”
– Подумайте, Варвара Петровна! Подумайте, на какой шаг вы решаетесь! Шаг бесповоротный! Есть у вас силы – идите за мной, нет сил бороться – откажите мне! О! Лучше пусть я буду лишен вас, чем... вы вашего покоя! Те сто рублей, которые дает мне ежемесячно литература, ничто! Их не хватит! Подумайте же, пока не поздно!
I sprang up.
Я вскочил.
“Think! Where there is weakness, there are tears, reproaches, early gray hairs... I warn you, because I am an honest man. Do you feel yourself strong enough to share with me a life which, in its outward shape, is unlike your own, is foreign to you? (A pause.)”
– Подумайте! Где бессилие – там слезы, упреки, ранние седины... Предупреждаю вас, потому что я честный человек. Чувствуете ли вы себя настолько сильной, чтобы разделить со мной жизнь, которая своею внешнею стороною не похожа на вашу, чужда вам? (Пауза.)
“But I have a dowry!”
– У меня же есть приданое!
“How much? Twenty, thirty thousand! Ha-ha! A million? And besides, over and above that, would I permit myself to appropriate what... No! Never! I am proud!”
– Сколько? Двадцать, тридцать тысяч! Ха-ха! Миллион? И потом, кроме этого, позволю ли я себе присваивать то, что... Нет! Никогда! Я горд!
I paced several times by the bench. Varya grew thoughtful. I exulted. It meant I was respected, since she had grown thoughtful.
Я прошелся несколько раз около скамьи. Варя задумалась. Я торжествовал. Меня, значит, уважали, коли задумались.
“And so – life with me, and privation, or else life without me, and wealth... Choose... Do you have the strength? Does my Varya have the strength?”
– Итак, жизнь со мной и лишения или же жизнь без меня и богатство... Выбирайте... Есть силы? У моей Вари есть силы?
And I went on talking in this vein for a very long while. I got carried away without noticing it. I talked, and at the same time felt myself split in two. One half of me was carried away by what I was saying, while the other was dreaming: “Just you wait, little mother! We’ll live it up on your 30,000 so the sky itself will grow hot! It’ll last us a long while!”
И говорил в таком роде очень долго. Я незаметно увлекся. Говорил я и в то же время чувствовал в себе раздвоение. Одна половина меня увлекалась тем, что я говорил, а другая мечтала: "А вот подожди, матушка! Заживем на твои 30000 так, что небу жарко станет! Надолго хватит!"
Varya listened, and listened... At last she rose and held out her hand to me.
Варя слушала, слушала... Наконец она поднялась и протянула мне руку.
“Thank you!” she said, and said it in a voice that made me start and look into her eyes. On her eyes and cheeks tears were shining...
– Благодарю вас! – сказала она и сказала таким голосом, который заставил меня вздрогнуть и взглянуть на ее глаза. На ее глазах и щеках сверкали слезы...
“Thank you! You did well to be candid with me... I am a spoiled child... I cannot... I am no match for you...”
– Благодарю вас! Вы хорошо сделали, что были со мной откровенны... Я неженка... Я не могу... Не пара вам...
And she burst into sobs. I lost my head entirely... I always lose myself at the sight of a weeping woman, and here all the more so. While I was thinking what to do, she smothered her sobbing and wiped away her tears.
И зарыдала. Я опростоволосился... Всегда теряюсь, когда вижу плачущих женщин, а тут и подавно. Пока я думал, что предпринять, она заглушила рыданья и утерла слезы.
“You are right,” she said. “If I go with you, I shall deceive you. It is not for me to be your wife. I am a rich girl, a spoiled child, I ride about in cabs, I eat snipe and expensive little pies. I never eat soup or cabbage soup at dinner. Mama is forever shaming me for it... But I cannot do without it! I cannot go about on foot... I grow tired... And then there are the dresses... All that you would have to sew at your own expense... No! Farewell!”
– Вы правы, – сказала она. – Если я пойду за вами, обману вас. Не мне быть вашей женой. Я богачка, неженка, езжу на извозчиках, кушаю бекасов и дорогие пирожки. Я никогда за обедом не ем супа и щей. Меня и мама стыдит постоянно... А не могу я без этого! Я не могу ходить пешком... Я утомляюсь... И потом платья... Всё это вам придется на свой счет шить... Нет! Прощайте!
And, making a tragic gesture with her hand, she pronounced, for no reason at all:
И, сделав трагический жест рукой, она ни к селу ни к городу произнесла:
“I am unworthy of you! Farewell!”
– Я недостойна вас! Прощайте!
She said it, turned, and went on her way. And I? I stood there like a fool, thinking nothing, watching her go, and feeling the earth sway beneath me. When I came to my senses and remembered where I was and what a monstrous piece of filth my tongue had built for me, I let out a howl. There was already no trace of her left, by the time I wanted to shout after her: “Come back!!...”
Она произнесла, повернулась и пошла восвояси. А я? Я стоял, как дурак, ничего не думал, глядел ей вслед и чувствовал, что земля колеблется подо мной. Когда я пришел в себя и вспомнил, где я и какую грандиозную пакость соорудил мне мой язык, я взвыл. Ее уже и след простыл, когда я захотел крикнуть ей: "Воротитесь!!."
Disgraced, and having gotten nothing for my trouble, I set off for home. By the toll-gate there was no longer a horse-tram to be had. Nor did I have money for a cab. I had to make my way home on foot.
Посрамленный, не солоно хлебавший, отправился я домой. У заставы конки уже не было. Денег на извозчика у меня тоже не было. Пришлось домой отправляться пешком.
Some three days later I drove out to Sokolniki. At the dacha I was told that Varya was unwell with something or other and was preparing to go with her father to Petersburg, to her grandmother’s. I got no sense out of it at all...
Дня через три поехал я в Сокольники. На даче мне сказали, что Варя чем-то больна и собирается с отцом в Петербург, к бабушке. Толку никакого не добился...
Now I lie on my bed, biting my pillow, and beating myself about the back of the head. Cats are scratching at my very soul... Reader, how is this matter to be mended? How is one to take back one’s words? What is one to say to her, or write to her? It passes understanding! The whole affair has come to nothing – and how stupidly it has come to nothing!
Теперь лежу я на кровати, кусаю подушку и бью себя по затылку. За душу скребут кошки... Читатель, как поправить дело? Как воротить свои слова назад? Что ей сказать или написать? Уму непостижимо! Пропало дело – и как глупо пропало!
“THE CROOKED MIRROR.” First page of the rough-draft autograph.