Psychopaths
Психопаты. (сценка)
Headnote
1 "Psychopaths" (1885) is a short dialogue-driven scene built entirely on the anxious talk of two timid men: Titular Councillor Nyanin and his grown, idle son Grisha, who works himself and his father into a state of dread first over the Balkan crisis and the prospect of a general European war, then over an outbreak of cholera, then over the real-life sensational Mironovich murder trial then gripping Russian society. Each topic is a fresh occasion for Grisha’s runaway, self-frightening rhetoric, while his cowed father can only echo weak agreement and their sickly lodger, Fyodor Fyodorych, groans for quiet from behind the wall.
2 The piece is a small, sharply observed study of manufactured anxiety – neither man has any real stake in the events they discuss, yet both are reduced to trembling by talk alone, a comic but pointed portrait of newspaper-fed hysteria among the provincial intelligentsia of the day. The lengthy Mironovich-trial passage (a real, notorious 1883-1885 St. Petersburg murder case, with real lawyers and experts named) would have been immediately topical to Chekhov’s original readers and is preserved here with its historical references intact rather than smoothed into generic references. No ethnic slurs or offensive language appear in the source.
PSYCHOPATHS
ПСИХОПАТЫ
(A SCENE)
(СЦЕНКА)
Titular Councillor Semyon Alexeich Nyanin, who once served in one of the provincial commercial courts, and his son Grisha, a retired lieutenant – a colorless personage living off his mother and father’s bread – sit in one of their little rooms, dining. Grisha, as usual, drinks glass after glass and talks without pause; his father, pale, forever anxious and astonished, glances timidly into his son’s face and freezes with some indefinite feeling resembling fear.
Титулярный советник Семен Алексеич Нянин, служивший когда-то в одном из провинциальных коммерческих судов, и сын его Гриша, отставной поручик – личность бесцветная, живущая на хлебах у папаши и мамаши, сидят в одной из своих маленьких комнаток и обедают. Гриша, по обыкновению, пьет рюмку за рюмкой и без умолку говорит; папаша, бледный, вечно встревоженный и удивленный, робко заглядывает в его лицо и замирает от какого-то неопределенного чувства, похожего на страх.
"Bulgaria and Rumelia are mere flowers," says Grisha, savagely picking at his teeth with a fork. "That’s nothing, trifles, nonsense! But you just read what’s happening in Greece and Serbia, and what talk is going on in England! Greece and Serbia will rise up, Turkey too... England will stand up for Turkey."
– Болгария и Румелия – это одни только цветки, – говорит Гриша, с ожесточением ковыряя вилкой у себя в зубах. – Это что, пустяки, чепуха! А вот ты прочти, что в Греции да в Сербии делается, да какой в Англии разговор идет! Греция и Сербия поднимутся, Турция тоже... Англия вступится за Турцию.
"And France won’t hold back either..." Nyanin remarks, as though hesitantly.
– И Франция не утерпит... – как бы нерешительно замечает Няниа.
"Lord, they’ve started on politics again!" coughs the lodger Fyodor Fyodorych from the next room. "Have a little pity on a sick man!"
– Господи, опять о политике начали! – кашляет в соседней комнате жилец Федор Федорыч. – Хоть бы больного пожалели!
"Yes, and France won’t hold back," Grisha agrees with his father, as if not noticing Fyodor Fyodorych’s cough. "She, brother, hasn’t forgotten those five billion yet! She, brother... those Frenchmen have something up their sleeve! All they’re waiting for is the chance to play some dirty trick on Bismarck, to slip hellebore into his snuffbox! And if the Frenchman rises up, the German won’t wait either – kommen Sie her, come here (Ger. kommen Sie her) Ivan Andreich, sprechen Sie deutsch?.. do you speak German? (Ger. sprechen Sie deutsch?) Ho-ho-ho! After the Germans come Austria, then Hungary, and then, watch, Spain over the Caroline Islands... China with Tonkin, the Afghans... and on it goes, and on, and on! Such things will happen, brother, as you’ve never dreamed of! Mark my word! You’ll only throw up your hands..."
– Да, и Франция не утерпит, – соглашается с отцом Гриша, словно не замечая кашля Федора Федорыча. – Она, брат, еще не забыла пять миллиардов! Она, брат... эти, брат, французы себе на уме! Того только и ждут, чтоб Бисмарку фернапиксу задать да в табакерку его чемерицы насыпать! А ежели француз поднимется, то немец не станет ждать – коммен зи гер, подойдите сюда (нем. kommen Sie her) Иван Андреич, шпрехен зи дейч!.. говорите ли вы по-немецки? (нем, sprechen Sie deutsch?). Хо-хо-хо! За немцами Австрия, потом Венгрия, а там, гляди, и Испания насчет Каролинских островов... Китай с Тонкином, афганцы... и пошло, и пошло, и пошло! Такое, брат, будет, что и не снилось тебе! Вот попомни мое слово! Только руками разведешь...
Old man Nyanin, timid, cowardly, and downtrodden by nature, stops eating and turns paler still. Grisha stops eating too. Father and son – both cowards, both fainthearted and superstitious; some indefinite, objectless dread fills both their souls, drifting formlessly through space and time: something is going to happen!! But exactly what, where, and when, neither father nor son knows. The old man generally surrenders to his fear in silence; Grisha, though, cannot help stirring himself and his father up with long outpourings of words; he will not rest until he has thoroughly frightened himself.
Старик Нянин, от природы мнительный, трусливый и забитый, перестает есть и еще больше бледнеет. Гриша тоже перестает есть. Отец и сын – оба трусы, малодушны и мистичны; душу обоих наполняет какой-то неопределенный, беспредметный страх, беспорядочно витающий в пространстве и во времени: что-то будет!!. Но что именно будет, где и когда, не знают пи отец, ни сын. Старик обыкновенно предается страху безмолвствуя, Гриша же не может без того, чтоб не раздражать себя и отца длинными словоизвержениями; он не успокоится, пока не напугает себя вконец.
"Just you wait and see!" he goes on. "Before you can gasp, everything in Europe will be turned upside down. There’ll be the devil to pay! You, say, don’t care one way or the other, grass could stop growing for all you mind, but as for me – off to war I go, if you please! Not that I care, mind you... it’ll be a pleasure."
– Вот ты увидишь! – продолжает он. – Ахнуть не успеешь, как в Европе пойдет всё шиворот-навыворот. Достанется на орехи! Тебе-то, положим, всё равно, тебе хоть трава не расти, а мне – пожалуйте-с на войну! Мне, впрочем, плевать... с нашим удовольствием.
Having frightened himself and his father with politics, Grisha begins holding forth about cholera.
Попугав себя и отца политикой, Гриша начинает толковать про холеру.
"There, brother, they won’t stop to ask whether you’re alive or dead – straight onto the cart with you, and off out of town! Lie there with the corpses! No time to sort out whether you’re sick or already dead!"
– Там, брат, не станут разбирать, живой ты или мертвый, а сейчас тебя на телегу и – айда за город! Лежи там с мертвецами! Некогда будет разбирать, болен ты или уже помер!
"Lord!" coughs Fyodor Fyodorych behind the partition. "As if it weren’t enough that you’ve filled the place with tobacco smoke and cheap-vodka stink, now you want to finish me off with your talk too!"
– Господи! – кашляет за перегородкой Федор Федорыч. – Мало того, что табаком начадили да сивухой навоняли, так вот хотят еще разговорами добить!
"And just what, may I ask, is wrong with our conversation?" Grisha asks, raising his voice.
– Чем же, позвольте вас спросить, не нравятся вам наши разговоры? – спрашивает Гриша, возвышая голос.
"I don’t care for ignorance... It turns my stomach."
– Не люблю невежества... Уж очень тошно.
"If it turns your stomach, don’t listen... So that’s how it’ll be, brother father! You’ll throw up your hands, and it’ll be too late. And on top of it all there’s thieving in the banks, in the zemstvos... There, you hear, a million was stolen, there a hundred thousand, in a third place a thousand... every single day! Not a day goes by that some cashier isn’t running off."
– Тошно, так и не слушайте... Так-то, брат папаша, быть делам! Разведешь руками, да поздно будет. А тут еще в банках воруют, в земствах... Там, слышишь, миллион украли, там сто тысяч, в третьем месте тысячу... каждый день! Того дня нет, чтоб кассир не бегал.
"Well, so what of it?"
– Ну, так что ж?
"What do you mean, so what? You’ll wake up one fine morning, look out the window, and there’ll be nothing left, everything stolen. You’ll look, and along the street there’ll be cashiers running, cashiers, cashiers... You go to get dressed, and you’ve got no trousers – stolen! There’s your ’so what’!"
– Как что ж? Проснешься в одно прекрасное утро, выглянешь в окно, ан ничего нет, всё украдено. Взглянешь, а по улице бегут кассиры, кассиры, кассиры... Хватишься одеваться, а у тебя штанов нет – украли! Вот тебе и что ж!
In the end Grisha takes up the Mironovich case.
В конце концов Гриша принимается за процесс Мироновича.
"Don’t even think it, don’t dream of it!" he tells his father. "That trial will never end, not to the end of the ages. The verdict, brother, means absolutely nothing. Whatever the verdict is, it’s still dark waters in the clouds! Say Semyonova’s guilty... fine, granted, but then where do you put the evidence against Mironovich? Say, suppose, Mironovich is guilty – then where do you put Semyonova and Bezak? Fog, brother, sheer fog... It’s all so endlessly murky that no one will be satisfied by any verdict, they’ll just go on philosophizing forever... Does the world have an end? It does... And what comes after that end? Another end... And what comes after that second end? And so on... It’s the same with this trial... They’ll go over it another twenty times and arrive at nothing, just raise more fog... Semyonova confesses today, and tomorrow she’ll take it back again – I know nothing, I recall nothing. Then Karabchevsky will start spinning things round again... He’ll gather himself ten assistants and start spinning, and spinning, and spinning..."
– И не думай, не мечтай! – говорит он отцу. – Этот процесс во веки веков не кончится. Приговор, брат, решительно ничего не значит. Какой бы ни был приговор, а темна вода во облацех! Положим, Семенова виновата... хорошо, пусть, но куда же девать те улики, что против Мироновича? Ежели, допустим, Миронович виноват, то куда ты сунешь Семенову и Безака? Туман, братец... Всё так бесконечно и туманно, что не удовлетворятся приговором, а без конца будут философствовать... Есть конец света? Есть... А что же за этим концом? Тоже конец... А что же за этим вторым концом? И так далее... Так и в этом процессе... Раз двадцать еще разбирать будут и то ни к чему не придут, а только туману напустят... Семенова сейчас созналась, а завтра она опять откажется – знать не знаю, ведать не ведаю. Опять Карабчевский кружить начнет... Наберет себе десять помощников и начнет с ними кружить, кружить, кружить...
"What do you mean, spinning?"
– То есть как кружить?
"Just like this: send divers down under Tuchkov Bridge for the weight! Fine, and then straightaway Ashanin sends a note: the weight wasn’t found! Karabchevsky flies into a rage... What do you mean, not found? That’s because we don’t have any real divers or proper diving equipment! Send for divers from England, and equipment from New York! While they’re hunting for the weight there, the two sides start dragging the experts back and forth. And the experts spin, and spin, and spin. One won’t agree with another, they read each other lectures... The prosecutor won’t agree with Erhard, and Karabchevsky won’t agree with Sorokin... and on it goes, and on! Send for new experts, call in Charcot from France! Charcot will arrive and immediately: I cannot give an opinion, because the spinal bone wasn’t examined at the autopsy! Dig up Sarah again! Then, brother, there’s the matter of the hair... Whose hair was it? It couldn’t have grown there on the floor by itself, it must have belonged to somebody! Call in hairdressers to give expert testimony! And suddenly it turns out that one hair looks exactly like the hair of Montbazon! Bring Montbazon in here! And on it goes, and on. Everything starts spinning, whirling round. And on top of that the English divers will find not just one weight in the Neva, but five. If it wasn’t Semyonova who killed her, then the real murderer surely threw in a dozen weights. They’ll start examining the weights. First thing: where were they bought? From the merchant Podskokov! Bring the merchant here! ’Mr. Podskokov, who bought weights from you?’ – ’I don’t recall.’ – ’In that case, name for us the surnames of your customers!’ Podskokov will start trying to remember, and he’ll recall that you once bought something from him too. There, he’ll say, such-and-such people bought goods from me, and among them, Titular Councillor Semyon Alexeyev Nyanin! Bring in this Titular Councillor Nyanin!"
– Да так: послать за гирей водолазов под Тучков мост! Хорошо, а тут сейчас Ашанин бумагу: не нашли гири! Карабчевский рассердится... Как так не нашли? Это оттого, что у нас настоящих водолазов и хорошего водолазного аппарата нет! Выписать из Англии водолазов, а из Нью-Йорка аппарат! Пока там гирю ищут, стороны экспертов треплют. А эксперты кружат, кружат, кружат. Один с другим не соглашается, друг другу лекции читают... Прокурор не соглашается с Эргардом, а Карабчевский с Сорокиным... и пошло, и пошло! Выписать новых экспертов, позвать из Франции Шарко! Шарко приедет и сейчас: не могу дать заключения, потому что при вскрытии не была осмотрена спинная кость! Вырыть опять Сарру! Потом, братец ты мой, насчет волос... Чьи были волоса? Не могли же они сами на полу вырасти, а чьи-нибудь да были же! Позвать для экспертизы парикмахеров! И вдруг оказывается, что один волос совсем похож на волос Монбазон! Позвать сюда Монбазон! И пошло, и пошло. Всё завертится, закружится. А тут еще англичане-водолазы в Неве найдут не одну гирю, а пять. Ежели не Семенова убила, то настоящий убийца наверное туда десяток гирь бросил. Начнут гири осматривать. Первым делом: где они куплены? У купца Подскокова! Подать сюда купца! "Г-н Подскоков, кто у вас гири покупал?" – "Не помню". – "В таком случае назовите нам фамилии ваших покупателей!" Подскоков начнет припоминать да и вспомнит, что ты у него что-то когда-то покупал. Вот, скажет, покупали у меня товар такие-то и такие-то и между прочим титулярный советник Семен Алексеев Нянин! Подать сюда этого титулярного советника Нянина! Пожалуйте-с!
Nyanin hiccups, rises from the table, and, pale and lost, paces nervously about the room.
Нянин икает, встает из-за стола и, бледный, растерянный, нервно семенит по комнате.
"Now, now..." he mutters. "God knows what you’re saying!"
– Ну, ну... – бормочет он. – Бог знает что!
"Yes, bring in Nyanin! You’ll go, and Karabchevsky will look right through you, right through! ’Where,’ he’ll ask, ’were you on the night of such-and-such a date?’ And your tongue will cleave to the roof of your mouth. They’ll compare that hair with yours right there, send for Ivanovsky, and off you go, Mr. Nyanin, to the lockup!"
– Да, подать сюда Нянина! Ты пойдешь, а Карабчевский тебя глазами насквозь, насквозь! "Где, спросит, вы были в ночь под такое-то число?" А у тебя и язык прильпе к гортани. Сейчас сличат те волосы с твоими, пошлют за Ивановским, и пожалуйте, г. Нянин, на цугундер!
"Wh... what do you mean? Everyone knows it wasn’t me who killed her! What are you saying?"
– То... то есть как же? Все знают, что не я убил! Что ты?
"That makes no difference! Who cares that it wasn’t you who killed her! They’ll start spinning you round and round until you get down on your knees and say: I did it! That’s how it’ll be!"
– Это всё равно! Плевать на то, что не ты убил! Начнут тебя кружить и до того закружат, что ты встанешь на колени и скажешь: я убил! Вот как!
"Now, now, now..."
– Ну, ну, ну...
"I’m only speaking as an example, mind you. It’s all the same to me. I’m a free man, unmarried. If I feel like it, I’ll be off to America tomorrow! Go looking for me then, Karabchevsky! Spin away!"
– Я ведь только к примеру. Мне-то всё равно. Я человек свободный, холостой. Захочу, так завтра же в Америку уеду! Ищи тогда, Карабчевский! Кружи!
"Lord!" groans Fyodor Fyodorych. "If only their throats would dry up! You devils, will you ever be quiet or not?"
– Господи! – стонет Федор Федорыч. – Хоть бы у них глотки пересохли! Черти, да вы замолчите когда-нибудь или нет?
Nyanin and Grisha fall silent. Dinner is over, and the two of them lie down on their beds. A worm gnaws at them both.
Нянин и Гриша умолкают. Обед кончился, и оба они ложатся на свои кровати. Обоих сосет червь.
Notes
Примечания