Too Early!
Рано!
Headnote
1 “Too Early!” (“Рано!”) was published in 1887, in Chekhov’s mature period as a regular contributor to the major Petersburg and Moscow papers, after he had largely set aside the “Antosha Chekhonte” comic-sketch mode for a plainer, more observational style. It belongs to a small group of Chekhov stories built almost entirely from peasant speech and rural genre scene: two poor hunters in the village of Shalnovo try, and fail, to persuade the local tavern-keeper to release a shotgun left with him in pawn, then walk out to the woods anyway to keep watch for the spring woodcock flight.
2 The story is a small comic tragedy of anticipation. Filimon Slyunka – old, twitching, wheedling – and the taciturn giant Ignat Ryabov beg, swear oaths on dead parents, even bow to the ground before the tavern-keeper Semyon, who refuses on grounds of plain economic principle: a pawned thing is not surrendered without payment. Undeterred, the two men walk out gunless at sunset to stand watch anyway, acting out the ritual of the hunt – hands cocked around guns they do not have – as the light fails and the birds do not come. The title’s word, spoken three times in the story’s last lines, closes it on a note of deflation that is also oddly tender: the men’s need to be out there, watching, matters more than any bird they might have shot. Chekhov’s eye for the physical comedy of Slyunka’s tics and Ryabov’s inarticulate bass, set against a closely observed early-spring landscape (thawing snow, rooks going to roost, a reddening, failing sun), carries the story’s real interest more than its thin plot.
In the village of Shalnovo the bells are ringing for matins. The sun on the horizon is already kissing the earth, has turned crimson, and will soon hide itself. In Semyon’s tavern – lately renamed an “inn,” a title that does not at all suit a hovel with a plucked-looking roof and a pair of dim little windows – two peasant huntsmen are sitting. One of them is called Filimon Slyunka. He is an old man of about sixty, a former household serf of the Counts Zavalin, a locksmith by trade, who once worked at a nail-making factory and was driven out for drunkenness and laziness, and who now lives off his old wife, who begs for alms. He is thin, feeble, with a moth-eaten little beard, speaks with a whistle, and after every word blinks the right side of his face and gives a convulsive twitch of his right shoulder. The other, Ignat Ryabov, is a big, broad-shouldered peasant who never does anything and is forever silent; he sits in the corner beneath a large string of bread rings. The door, which opens inward, throws a thick shadow over him, so that Slyunka and the tavern-keeper Semyon can see only his patched knees, his long fleshy nose, and the big forelock that has broken loose from the thick, uncombed tangle covering his head. Semyon, a small, sickly little man with a long sinewy neck and a pale face, stands behind the counter, gazing mournfully at the string of bread rings and coughing meekly.
В селе Шальнове звонят к заутрене. Солнце на горизонте уже целуется с землей, побагровело и скоро спрячется. В кабаке Семена, переименованном недавно в трактир – титул, совсем не идущий избенке с ощипанной крышей и с парой тусклых окошек, – сидят двое охотников-мужиков. Одного из них зовут Филимоном Слюнкой. Это старик лет 60, бывший дворовый графов Завалиных, по профессии слесарь, служивший когда-то на гвоздильной фабрике, прогнанный за пьянство и лень и ныне живущий на иждивении своей жены-старухи, просящей милостыню. Он тощ, хил, с облезлой бороденкой, говорит с присвистом и после каждого слова моргает правой стороной лица и судорожно подергивает правым плечом. Другой, Игнат Рябов, здоровенный, плечистый мужик, никогда ничего не делающий и вечно молчащий, сидит в углу под большой вязкой баранок. Дверь, открытая вовнутрь, бросает на него густую тень, так что Слюнке и кабатчику Семену видны только его латаные колени, длинный мясистый нос и большой чуб, выбившийся на волю из густой, нечесаной путаницы, покрывающей его голову. Семен, маленький, болезненный человечек с длинной жилистой шеей и с бледным лицом, стоит за прилавком, печально глядит на вязку баранок и смиренно покашливает.
“Now you just think it over in that head of yours, if you’ve got any sense in it,” Slyunka is saying to him, blinking his cheek. “The thing’s lying there with you doing nothing at all, and there’s no good in it for you, and we need it. A hunter without a gun is just the same as a sexton without a voice. That’s something you ought to understand in your mind, but you, I see, don’t understand it, which means there’s no real sense in you at all... Give it back!”
– Ты таперича рассуди в своей голове, ежели в тебе есть ум, – говорит ему Слюнка, моргая щекой. – Вещь лежит у тебя без всякого действия, и нет тебе никакой пользы, а нам она надобна. Охотник без ружья всё равно, что пономарь без голоса. Это понимать надо в уме, а ты вот, вижу, не понимаешь, стало быть, в тебе настоящего ума-то и нету... Отдай!
“But didn’t you pawn the gun to me!” says Semyon in a thin, womanish little voice, sighing deeply and not taking his eyes off the string of bread rings. “Give back the rouble you took, and then take the gun.”
– Ведь ты же заложил у меня ружье! – говорит тоненьким, бабьим голоском Семен, глубоко вздыхая и не отрывая глаз от вязки баранок. – Отдай рубль, что взял, тогда и бери ружье.
“I haven’t got a rouble. I tell you, Semyon Mitrich, as before God: give me the gun, I’ll go out today with Ignashka and bring it back to you again. God strike me, I’ll bring it back. If I don’t bring it back, may I have no happiness in this world or the next.”
– Нету у меня рубля. Я тебе, Семен Митрич, как перед богом: дай ты мне ружье, похожу нынче с Игнашкой и опять тебе его принесу. Накажи меня бог, принесу. Ежели не принесу, чтоб мне ни на том, ни на этом свете счастья не было.
“Semyon Mitrich, give it!” says Ignat Ryabov in his bass voice, and in his voice there sounds a passionate longing to get what is being asked for.
– Семен Митрич, дай! – говорит басом Игнат Рябов, и в голосе его слышится страстное желание получить просимое.
“But what do you want a gun for?” sighs Semyon, shaking his head mournfully. “What sort of hunting is there now? It’s still winter outside, and there’s not a living creature except crows and jackdaws.”
– Да зачем вам ружье? – вздыхает Семен, печально покачивая головой. – Какая теперь охота? На дворе еще зима и акроме ворон да галок никакой твари.
“What d’you mean, winter? Is this winter, then?” says Slyunka, picking the ash out of his pipe with a finger. “It’s true, it’s still early, but you never can guess with the woodcock. The woodcock’s a bird you have to keep watch for. Before you know it, you’ll sit at home waiting and you’ll miss the flight, and then you’ll have to wait till autumn... That’s how it is! The woodcock’s no rook... Last year it was flying by Holy Week already, and the year before we had to wait till Thomas Sunday. No, you’d better do us a kindness, Semyon Mitrich, give us the gun! We’ll pray to God for you forever. As if out of spite, Ignashka’s drunk away his own gun too. Ah, when you’re drinking you don’t feel it, but now... Ah, if only I’d never so much as looked at it, at that cursed vodka! Truly, it’s the devil’s own blood! Give it, Semyon Mitrich!”
– Какая ж зима? Нешто это зима? – говорит Слюнка, выковыривая пальцем из трубки пепел. – Оно, конечно, рано еще, да ведь вальшнепа не угадаешь. Вальшнеп такая птица, что его сторожить нужно. Неровен час, просидишь дома поджидаючи, ан перелет-то и прозевал, жди до осени... Такое дело! Вальшнеп не грач... В прошлом годе на Страстной уж он летел, а в третьем годе до Фоминой ждать пришлось. Нет, уж ты сделай милость, Семен Митрич, дай нам ружье! Заставь вечно бога молить. Словно на грех, и Игнашка свое ружье пропил. Эх, когда пьешь, не чувствуешь, а таперя... Эх, глядеть бы на нее, на водку проклятую, не хотел! Истинно, кровь сатанинская! Дай, Семен Митрич!
“I won’t!” says Semyon, folding his little yellow hands on his chest as if for prayer. “One must act honestly, Filimonushka... A thing isn’t taken out of pawn for nothing, money has to be paid... And besides, think for yourself, what’s the good of shooting a bird? What for? It’s a fast now, you won’t be eating it.”
– Не дам! – говорит Семен, складывая на груди свои желтые ручки, как перед молитвой. – Надо по совести, Филимонушка... Из заклада вещь зря не берется, надо деньги платить... Да и то рассуди, к чему птицу бить? Зачем? Таперя пост, не станешь есть.
Slyunka exchanges an embarrassed glance with Ryabov, sighs, and says:
Слюнка конфузливо переглядывается с Рябовым, вздыхает и говорит:
“We only want to stand out for the flight.”
– Нам бы только на тяге постоять.
“And what for? It’s all foolishness... You’re not built for taking up with foolishness... Ignashka, well, so be it, he’s a man who doesn’t understand, God’s slighted him, but you, thank the Lord, are an old man, it’s time to be dying. You’d do better to go to vespers.”
– А зачем? Всё глупости... Не такой ты комплекции, чтоб глупостями заниматься... Игнашка, так и быть уж, человек непонимающий, его бог обидел, а ты, слава тебе господи, старик, умирать пора. Вот ко всенощной бы шел.
The reminder of his old age plainly stings Slyunka. He grunts, wrinkles his brow, and is silent for a whole minute.
Напоминание о старости, видимо, коробит Слюнку. Он крякает, морщит лоб и молчит целую минуту.
“Listen to me, Semyon Mitrich!” he says heatedly, rising, and now blinking not with one cheek only but with his whole face. “Truly, as before God... may the Creator strike me down, after Easter I’ll get money from Stepan Kuzmich for the axles and I’ll give you back not one rouble but two! God strike me! Before the icon I tell you, only give me the gun!”
– Послушай ты меня, Семен Митрич! – говорит он горячо, поднимаясь и уже моргая не одной правой щекой, а всем лицом. – Истинно, как перед богом... разрази меня создатель, после Святой получу от Степана Кузьмича за оси и отдам тебе не руб, а два! Накажи меня бог! Перед образом тебе говорю, только дай ты мне ружье!
“Gi-ive it!” says Ryabov in a howling bass; one can hear how his breath comes in gasps, and one senses that he would like to say a great deal but cannot find the words. “Gi-ive it!”
– Да-ай! – говорит воющим басом Рябов; слышно, как теснится его дыхание, и чувствуется, что он хотел бы сказать многое, но не находит слов. – Да-ай!
“No, lads, don’t even ask,” sighs Semyon, shaking his head mournfully. “Don’t lead me into sin. I won’t give you the gun. It isn’t the custom to take a thing out of pawn without paying the money. And what’s the good of such foolery anyway? Go along, and God be with you!”
– Нет, братцы, и не просите, – вздыхает Семен, печально покачивая головой. – Не вводите в грех. Не дам я вам ружья. Нет такой моды, чтобы вещь из залога вынимать и денег не платить. Да и к чему баловство? Идите себе с богом!
Slyunka wipes his sweating face with his sleeve and begins fervently swearing oaths and pleading. He crosses himself, stretches out his hands to the icon, calls his dead father and mother to witness, but Semyon goes on gazing meekly at the string of bread rings and sighing. In the end Ignashka Ryabov, who has not stirred until now, rises abruptly and bows down to the ground before the tavern-keeper, but even this has no effect!
Слюнка утирает рукавом вспотевшее лицо и начинает горячо клясться и просить. Он крестится, протягивает к образу руки, призывает в свидетели своих покойных отца и мать, но Семен по-прежнему глядит смиренно на вязку баранок и вздыхает. В конце концов Игнашка Рябов, дотоле не двигавшийся, порывисто поднимается и бухает перед кабатчиком земной поклон, но и это не действует!
“Choke on my gun, then, you devil!” says Slyunka, blinking his whole face and jerking his shoulders. “Choke on it, you plague, you robber’s soul!”
– Подавись же ты моим ружьем, сатана! – говорит Слюнка, моргая лицом и дергая плечами. – Подавись, холера, разбойницкая душа!
Cursing and shaking his fists, he goes out of the tavern with Ryabov and stops in the middle of the road.
Бранясь и потрясая кулаками, он выходит с Рябовым из кабака и останавливается среди дороги.
“He wouldn’t give it, the wretch!” he says in a tearful voice, looking resentfully into Ryabov’s face.
– Не дал, проклятый! – говорит он плачущим голосом, обиженно глядя в лицо Рябова.
“He wouldn’t!” booms Ryabov.
– Не дал! – басит Рябов.
The windows of the nearest cottages, the little dovecote on the tavern, the tops of the poplars, and the church cross are burning with a bright golden flame. Only half the sun is visible now; going off to its night’s rest, it blinks, glimmers crimson, and seems to be laughing joyfully. Slyunka and Ryabov can see, off to the right of the sun, a dark forest two versts from the village, and small clouds running somewhere across the clear sky, and they can feel that the evening will be clear and still.
Окошки крайних изб, скворечня на кабаке, верхушки тополей и церковный крест горят ярким золотым пламенем. Видна уже только половина солнца, которое, уходя на ночлег, мигает, переливает багрянцем и, кажется, радостно смеется. Слюнке и Рябову видно, как направо от солнца, в двух верстах от села темнеет лес, как по ясному небу бегут куда-то мелкие облачки, и они чувствуют, что вечер будет ясным, тихим.
“It’s just the time now,” says Slyunka, blinking his whole face. “It would be good to stand out an hour or two. He wouldn’t give it, the wretch, damn him...”
– Самая пора таперя, – говорит Слюнка, моргнув лицом. – Хорошо бы постоять часок-другой. Не дал, проклятый, чтоб ему...
“If it’s for the flight, now’s just the time for it...” Ryabov brings out, stammering as though with an effort.
– Ежели для тяги, то самое таперя и время... – выговаривает, заикаясь, как бы через силу, Рябов.
After standing a little while, without a word to each other, they walk out of the village and gaze at the dark strip of forest. The whole sky above the forest is scattered with moving black dots – these are the rooks flying off to roost... The snow, showing white here and there on the dark brown ploughland, gleams faintly gold in the sun.
Постояв немного; они, ни слова не говоря друг другу, выходят из села и глядят на темную полосу леса. Всё небо над лесом усеяно движущимися черными точками – это грачи летят на ночлег... Снег, кое-где белеющий на темно-бурой пашне, слегка золотится от солнца.
“Last year at this time I was standing watch at Zhivki,” says Slyunka after a long silence. “Brought back three woodcock.”
– В прошлом годе в эту пору я в Живках стоял, – говорит после долгого молчания Слюнка. – Трех вальшнепов принес.
Silence falls again. Both stand a long time gazing at the forest, then lazily set off and walk away from the village along the muddy road.
Опять наступает молчание. Оба долго стоят и глядят на лес, потом лениво трогаются с места и идут от села по грязной дороге.
“One would think the woodcock haven’t arrived yet,” says Slyunka. “Or maybe they have, after all.”
– Надо думать, вальшнепа еще не прилетали, – говорит Слюнка. – А может, уж и есть.
“Maybe there aren’t... Who’s to say! It’s never the same from year to year. What mud, though!”
– Может, и нету... Кто их знает! Год в год не приходится. Одначе грязь!
“But we ought to stand watch all the same.”
– А постоять надо бы.
“Well then, we ought! Why not stand watch? We can stand watch. It wouldn’t hurt to go into the forest and have a look. If there are any, we’ll tell Kostka, or else maybe we’ll get hold of a gun ourselves and go out tomorrow. What a curse, God forgive me, that the unclean one put it into my head to take the gun to the tavern! Such a grief, I can’t even tell you, Ignat, how it is!”
– Стало быть, надо! Отчего не постоять? Постоять можно. Оно бы не мешало пойти в лес поглядеть. Ежели есть, Костьке скажем, а то и сами, может, достанем ружье и завтра выйдем. Эка напасть, прости господи, надоумил же меня нечистый ружье в кабак снести! Этакое горе, что и сказать тебе, Игната, не умею!
Talking in this way, the huntsmen come up to the forest. The sun has already set and left behind it a red streak, like the glow of a fire, cut across here and there by clouds; you cannot tell the color of these clouds: their edges are red, but they themselves are now gray, now lilac, now ashen. In the forest, among the thick branches of the firs and beneath the birch bushes, it is dark, and in the air only the outermost branches turned toward the sun stand out clearly, with their swollen buds and glistening bark. There is a smell of melting snow and rotting leaves. It is quiet, nothing stirs. From far off comes the dying-away cry of the rooks.
Беседуя таким образом, охотники подходят к лесу. Солнце уже село и оставило после себя красную, как пожарное зарево, полосу, перерезанную кое-где облаками; цвет этих облаков не поймешь: края их красны, но сами они то серы, то лиловы, то пепельны. В лесу между густыми ветвями елей и под кустами березняка темно, и в воздухе ясно вырисовываются только крайние, обращенные к солнцу ветки с их пузатыми почками и лоснящейся корой. Пахнет тающим снегом и перегнивающими листьями. Тихо, ничто не шевелится. Издали доносится утихающий крик грачей.
“Now we ought to be standing watch at Zhivki,” Slyunka whispers, looking at Ryabov with something like dread. “There’s a fine flight there.”
– Теперь бы в Живках постоять, – шепчет Слюнка, с ужасом глядя на Рябова. – Там важная тяга.
Ryabov, too, looks at Slyunka with something like dread, not blinking, mouth open.
Рябов тоже с ужасом глядит на Слюнку, не мигая и раскрыв рот.
“A glorious time,” says Slyunka in a trembling whisper. “The Lord’s sending us a good spring... And one would think the woodcock are already here... Why shouldn’t they be... The day’s warm now... In the morning the cranes were flying over – more than you could count!”
– Славное время, – говорит дрожащим шёпотом Слюнка. – Хорошую весну господь посылает... А надо думать, вальшнепа уже есть... Отчего им не быть... День теперь стоит теплый... Поутру журавли летели – видимо-невидимо!
Slyunka and Ryabov, carefully splashing through the thawing snow and sinking in the mud, walk some two hundred paces along the edge of the forest and stop. Their faces show fright and expectation of something terrible, extraordinary. They stand as if rooted to the spot, silent, not stirring, and their hands gradually take on the position as though they were holding guns with the hammers cocked...
Слюнка и Рябов, осторожно шлепая по талому снегу и увязая в грязи, проходят по краю леса шагов двести и останавливаются. Лица их выражают испуг и ожидание чего-то страшного, необыкновенного. Они стоят как вкопанные, молчат, не шевелятся, и руки их постепенно принимают такое положение, как будто они держат ружья с взведенными курками...
A great shadow creeps in from the left and covers the earth. Evening twilight is coming on. If you look to the right, you can see, through the bushes and tree trunks, crimson patches of the sunset glow. It is quiet and damp...
Большая тень ползет слева и заволакивает землю. Наступают вечерние сумерки. Если поглядеть направо, то сквозь кусты и стволы деревьев видны багровые пятна зари. Тихо и сыро...
“Nothing to be heard,” Slyunka whispers, shrinking from the cold and sniffling with his frozen little nose.
– Не слыхать, – шепчет Слюнка, пожимаясь от холода и всхлипывая своим озябшим носиком.
But, startled by his own whisper, he shakes a finger at someone, opens his eyes wide, and presses his lips together. A faint crackling is heard. The huntsmen exchange meaningful glances and, with their eyes, tell each other that it is nothing, only a dry twig or a bit of bark crackling. The evening shadow keeps growing and growing, the crimson patches fade little by little, and the dampness grows unpleasant. The huntsmen stand a long time, but they hear and see nothing. Every moment they expect a thin whistle to sweep through the air, a hurried croaking to be heard, like the cough of a hoarse child’s throat, a flapping of wings.
Но, испугавшись своего шёпота, он грозит кому-то пальцем, делает большие глаза и сжимает губы. Слышится легкий треск. Охотники значительно переглядываются и взглядами сообщают друг другу, что это пустяки, трещит сухая веточка или кора. Вечерняя тень всё растет и растет, багряные пятна мало-помалу тускнеют, и сырость становится неприятною. Долго стоят охотники, но ничего они не слышат и не видят. Каждое мгновение ждут они, что вот-вот пронесется в воздухе тонкий свист, послышится торопливое карканье, похожее на кашель осипшего детского горла, хлопанье крыльев.
“No, nothing to be heard!” says Slyunka aloud, lowering his hands and beginning to blink his eyes. “It must be they haven’t flown in yet.”
– Нет, не слыхать! – говорит вслух Слюнка, опуская руки и начиная мигать глазами. – Знать, но прилетали еще.
“Too early!”
– Рано!
“Just so, too early...”
– То-то, что рано...
The huntsmen cannot see each other’s faces. The air is darkening fast.
Охотники не видят лиц друг друга. Воздух темнеет быстро.
“We’ll have to wait another five days or so,” says Slyunka, coming out from behind the bush with Ryabov. “Too early!”
– Деньков пять еще подождать, – говорит Слюнка, выходя с Рябовым из-за куста. – Рано!
Both walk home and are silent the whole way.
Оба идут домой и молчат всю дорогу.