Happiness
Счастье
Headnote
1 Happiness (“Schaste” in the original) was first published in 1887 in the newspaper Novoye Vremya (New Time), and carries a dedication to the poet Yakov Polonsky, an older writer whose friendship and encouragement meant a great deal to Chekhov as he was working to be taken seriously beyond the comic sketches of his “Antosha Chekhonte” years. It belongs to the same 1887 stretch of atmospheric, lightly plotted stories – alongside pieces like The Steppe the following year – in which Chekhov set himself the technical problem of building a story almost entirely out of mood, landscape, and overheard talk rather than incident. It is one of his most admired and frequently anthologized shorter pieces, often cited as an early, fully achieved instance of his mature method.
2 Two shepherds – an old man and a young one named Sanka – keep watch over a flock on the open steppe at night when a passing estate overseer, Panteley, stops to light his pipe. What follows is almost entirely talk: the old man’s rambling, superstition-thick account of a dead sorcerer named Zhmenya who supposedly knew the location of magically hidden treasure but died without revealing it, and then, prompted by Panteley, an exchange about the buried gold said to lie under the steppe itself – a robbers’ hoard, a Cossack cache – all of it, in the old man’s telling, sealed away by spells that only a talisman could break. Nothing is found and nothing happens: the men talk through the night, the sun rises, and they return to tending sheep. The story’s real subject is named directly in its title and turned over from every angle – happiness as a thing imagined to be literally buried in the earth, wanted by everyone, findable by almost no one, foreclosed for the old by time and for the young by a poverty of imagination even to want it correctly. The closing image of the ancient burial mounds, indifferent across centuries to human hope, and of the sheep themselves absorbed in their own dim “thoughts,” extends the story’s meditation on longing past the human characters to the landscape and animals around them, in a way critics have long taken as a keynote of Chekhov’s mature, cosmic melancholy.
Посвящается Я. П. Полонскому
By the wide steppe road called the great highway, a flock of sheep had settled for the night. Two shepherds were watching over it. One, an old man of about eighty, toothless, his face trembling, lay on his stomach right at the roadside, his elbows propped on the dusty leaves of a plantain; the other – a young fellow with thick black eyebrows and no mustache yet, dressed in the coarse sacking cloth cheap sacks are made from – lay on his back with his hands under his head, gazing up at the sky, where directly over his face stretched the Milky Way and the stars dozed.
У широкой степной дороги, называемой большим шляхом, ночевала отара овец. Стерегли ее два пастуха. Один, старик лет восьмидесяти, беззубый, с дрожащим лицом, лежал на животе у самой дороги, положив локти на пыльные листья подорожника; другой – молодой парень, с густыми черными бровями и безусый, одетый в рядно, из которого шьют дешевые мешки, лежал на спине, положив руки под голову, и глядел вверх на небо, где над самым его лицом тянулся Млечный путь и дремали звезды.
The shepherds were not alone. A fathom away from them, in the dimness that veiled the road, a saddled horse showed dark, and beside it, leaning on the saddle, stood a man in tall boots and a short jacket – by every appearance a gentleman’s estate overseer. Judging by his figure, upright and motionless, by his manner, by the way he dealt with the shepherds and the horse, this was a serious, deliberate man who knew his own worth; even in the darkness one could make out in him traces of military bearing and that grandly condescending air acquired from frequent dealings with gentlemen and stewards.
Пастухи были не одни. На сажень от них в сумраке, застилавшем дорогу, темнела оседланная лошадь, а возле нее, опираясь на седло, стоял мужчина в больших сапогах и короткой чумарке, по всем видимостям, господский объездчик. Судя по его фигуре, прямой и неподвижной, по манерам, по обращению с пастухами, лошадью, это был человек серьезный, рассудительный и знающий себе цену; даже в потемках были заметны в нем следы военной выправки и то величаво-снисходительное выражение, какое приобретается от частого обращения с господами и управляющими.
The sheep were asleep. Against the gray background of the dawn, which had already begun to cover the eastern part of the sky, here and there could be seen the silhouettes of sheep that were not asleep; they stood with their heads lowered, thinking about something. Their thoughts, drawn-out and languid, called up by nothing but images of the wide steppe and sky, of days and nights, probably astonished and oppressed them to the point of insensibility, for they stood now as if rooted to the ground, noticing neither the presence of a stranger nor the restlessness of the dogs.
Овцы спали. На сером фоне зари, начинавшей уже покрывать восточную часть неба, там и сям видны были силуэты не спавших овец; они стояли и, опустив головы, о чем-то думали. Их мысли, длительные, тягучие, вызываемые представлениями только о широкой степи и небе, о днях и ночах, вероятно, поражали и угнетали их самих до бесчувствия, и они, стоя теперь как вкопанные, не замечали ни присутствия чужого человека, ни беспокойства собак.
In the drowsy, motionless air hung the monotonous din without which no summer night on the steppe is complete; grasshoppers chirred without pause, quail called, and a verst away from the flock, in a hollow where a stream ran and willows grew, young nightingales whistled lazily.
В сонном, застывшем воздухе стоял монотонный шум, без которого не обходится степная летняя ночь; непрерывно трещали кузнечики, пели перепела, да на версту от отары в балке, в которой тек ручей и росли вербы, лениво посвистывали молодые соловьи.
The overseer stopped to ask the shepherds for a light for his pipe. He lit it in silence and smoked the whole pipe through, then, without a word, leaned on the saddle and fell to thinking. The young shepherd paid him no attention whatever; he went on lying there gazing at the sky, but the old man looked the overseer over for a long while and asked:
Объездчик остановился, чтобы попросить у пастухов огня для трубки. Он молча закурил и выкурил всю трубку, потом, ни слова не сказав, облокотился о седло и задумался. Молодой пастух не обратил на него никакого внимания; он продолжал лежать и глядеть на небо, старик же долго оглядывал объездчика и спросил:
“Wouldn’t you be Panteley, from the Makarovsky estate?”
– Никак Пантелей из Макаровской экономии?
“The very same,” the overseer answered.
– Я самый, – ответил объездчик.
“So I thought. Didn’t recognize you – a sign you’ll be rich. Where’s God bringing you from?”
– То-то я вижу. Не узнал – богатым быть. Откуда бог несет?
“From the Kovylevsky section.”
– Из Ковылевского участка.
“That’s a ways off. Are you letting the land out on shares?”
– Далече. Под скопчину отдаете участок?
“This and that. On shares, and for rent, and under melon patches. I was actually on my way to the mill.”
– Разное. И под скопчину, и в аренду, и под бакчи. Я, собственно, на мельницу ездил.
A big old sheepdog, dirty white, shaggy, with tufts of hair round its eyes and nose, trying to seem indifferent to the presence of strangers, walked calmly around the horse two or three times and then all at once, with a vicious, senile wheeze, flung itself at the overseer from behind; the rest of the dogs could not hold back and sprang up from their places too.
Большая старая овчарка грязно-белого цвета, лохматая, с клочьями шерсти у глаз и носа, стараясь казаться равнодушной к присутствию чужих, раза три покойно обошла вокруг лошади и вдруг неожиданно, с злобным, старческим хрипеньем бросилась сзади на объездчика, остальные собаки не выдержали и повскакали со своих мест.
“Quiet, you damned thing!” the old man shouted, raising himself on one elbow. “Ah, may you burst, devil’s creature!”
– Цыц, проклятая! – крикнул старик, поднимаясь на локте. – А, чтоб ты лопнула, бесова тварь!
When the dogs had settled down, the old man resumed his former pose and said in a placid voice:
Когда собаки успокоились, старик принял прежнюю позу и сказал покойным голосом:
“And back in Kovyli, on Ascension Day itself, Yefim Zhmenya died. God forgive the saying so, it’s a sin to speak ill of the dead, but he was a foul old man. You’ve heard of him, surely?”
– А в Ковылях, на самый Вознесеньев день, Ефим Жменя помер. Не к ночи будь сказано, грех таких людей сгадывать, поганый старик был. Небось слыхал?
“No, I haven’t heard.”
– Нет, не слыхал.
“Yefim Zhmenya, the blacksmith Styopka’s uncle. The whole district knew him. Ah, and what a cursed old man he was! I’ve known him some sixty years, since the time they were carting the late Tsar Alexander, the one who drove out the Frenchman, from Taganrog to Moscow on the post-carts. We went together to meet the dead Tsar’s body, and in those days the great highway didn’t run through Bakhmut but from Yesaulovka to Gorodishche, and where Kovyli stands now there were bustard nests – every step you took, a bustard’s nest. Even then I noticed that Zhmenya had ruined his soul and had an unclean spirit in him. This is how I judge it: if a man of peasant birth mostly keeps silent, busies himself with old women’s affairs, and takes to living alone, there’s little good in that, and Yefimka, even as a young fellow, would just sit silent and silent, giving you sidelong looks, always puffed up and sulking like a rooster before a hen. To get him to go to church, or out into the street to play with the lads, or to the tavern – that wasn’t his way at all; he mostly sat by himself or whispered with old women. Young as he was, he’d already hired himself out as a beekeeper and a melon-watcher. Sometimes good people would come to him at the melon patch, and his watermelons and muskmelons would whistle. Once, too, in front of people, he caught a pike, and it went ho-ho-ho-ho! and laughed...”
– Ефим Жменя, кузнеца Степки дядя. Вся округа его знает. У, да и проклятый же старик! Я его годов шестьдесят знаю, с той поры, как царя Александра, что француза гнал, из Таганрога на подводах в Москву везли. Мы вместе ходили покойника царя встречать, а тогда большой шлях не на Бахмут шел, а с Есауловки на Городище, и там, где теперь Ковыли, дудачьи гнезды были – что ни шаг, то гнездо дудачье. Тогда еще я приметил, что Жменя душу свою сгубил и нечистая сила в нем. Я так замечаю: ежели который человек мужицкого звания всё больше молчит, старушечьими делами занимается да норовит в одиночку жить, то тут хорошего мало, а Ефимка, бывало, смолоду всё молчит и молчит, да на тебя косо глядит, всё он словно дуется и пыжится, как пивень перед куркою. Чтоб он в церковь пошел, или на улицу с ребятами гулять, или в кабак – не было у него такой моды, а всё больше один сидит или со старухами шепчется. Молодым был, а уж в пасечники да в бакчевники нанимался. Бывало, придут к нему добрые люди на бакчи, а у него арбузы и дыни свистят. Раз тоже поймал при людях щуку, а она – го-го-го-го! захохотала...
“That happens,” said Panteley.
– Это бывает, – сказал Пантелей.
The young shepherd turned on his side and, raising his black eyebrows, stared fixedly at the old man.
Молодой пастух повернулся на бок и пристально, подняв свои черные брови, поглядел на старика.
“And have you heard watermelons whistle yourself?” he asked.
– А ты слыхал, как арбузы свистят? – спросил он.
“Hear it myself, no, God spared me that,” the old man sighed, “but people told of it. Nothing so strange in it... Let the unclean power want to, and it’ll whistle even in a stone. Before the Freedom, for three days and three nights the skelyaa dialect word for a rocky crag or cliff. rumbled at our place. Heard it myself. And the pike laughed because Zhmenya had caught a devil in place of a pike.”
– Слыхать не слыхал, бог миловал, – вздохнул старик, – а люди сказывали. Мудреного мало... Захочет нечистая сила, так и в камне свистеть начнет. Перед волей у нас три дня и три ночи скеля скала. гудела. Сам слыхал. А щука хохотала, потому Жменя заместо щуки беса поймал.
The old man recalled something. He rose quickly to his knees and, hunching as if from cold, thrusting his hands nervously into his sleeves, began babbling through his nose, in a woman’s gabble:
Старик что-то вспомнил. Он быстро поднялся на колени и, пожимаясь, как от холода, нервно засовывая руки в рукава, залепетал в нос, бабьей скороговоркой:
“Save us, Lord, and have mercy! I was walking once along the bank toward Novopavlovka. A storm was gathering, and such a tempest was brewing, Holy Mother preserve us... I’m hurrying along as fast as I can, and I look, and there along the path, between the blackthorn bushes – the blackthorn was in bloom then – a white ox is walking. And I think: whose ox is this? What evil brought it here? It walks along, swishing its tail, and moo-o-o! Only, brothers, when I catch up to it, when I get close, I look – and it’s not an ox at all, it’s Zhmenya. Holy, holy, holy! I made the sign of the cross, and he looks at me and mutters, his eyes bulging out. I was frightened, terribly! We walked along side by side, and I was afraid to say a word to him – the thunder rumbling, the lightning streaking the sky, the willows bending right down to the water – and then suddenly, brothers, strike me dead if I lie, may I die unshriven, a hare comes running across the path... It runs, stops, and speaks in a human voice: ‘Good day, fellows!’ Get away, you cursed thing!” the old man shouted at the shaggy dog, which had again begun circling round the horse. “Ah, may you drop dead!”
– Спаси нас, господи, и помилуй! Шел я раз бережком в Новопавловку. Гроза собиралась, и такая была буря, что сохрани царица небесная, матушка... Поспешаю я что есть мочи, гляжу, а по дорожке, промеж терновых кустов – терен тогда в цвету был – белый вол идет. Я и думаю: чей это вол? Зачем его сюда занесла нелегкая? Идет он, хвостом машет и му-у-у! Только, это самое, братцы, догоняю его, подхожу близко, глядь! – а уж это не вол, а Жменя. Свят, свят, свят! Сотворил я крестное знамение, а он глядит на меня и бормочет, бельмы выпучивши. Испужался я, страсть! Пошли рядом, боюсь я ему слово сказать, – гром гремит, молонья небо полосует, вербы к самой воде гнутся, – вдруг, братцы, накажи меня бог, чтоб мне без покаяния помереть, бежит поперек дорожки заяц... Бежит, остановился и говорит по-человечьи: "Здорово, мужики!" Пошла, проклятая! – крикнул старик на лохматого пса, который опять пошел обходом вокруг лошади. – А, чтоб ты издохла!
“That happens,” said the overseer, still leaning on the saddle and not stirring; he said it in the toneless, muffled voice of a man sunk deep in thought.
– Это бывает, – сказал объездчик, всё еще опираясь на седло и не шевелясь; сказал он это беззвучным, глухим голосом, каким говорят люди, погруженные в думу.
“That happens,” he repeated, weightily and with conviction.
– Это бывает, – повторил он глубокомысленно и убежденно.
“Ah, the vile old man he was!” the old man went on, though not so heatedly now. “Some five years after the Freedom the commune had him flogged at the office, and so he, to prove his spite, went and let loose a throat sickness on the whole of Kovyli. No end of people died then, no counting them, same as in a cholera...”
– У, стервячий был старик! – продолжал старик уже не так горячо. – Лет через пять после воли его миром в конторе посекли, так он, чтобы, значит, злобу свою доказать, взял да и напустил на все Ковыли горловую болезнь. Повымерло тогда народу без счету, видимо-невидимо, словно в холеру...
“And how did he let loose the sickness?” the young shepherd asked after a silence.
– А как он болезнь напустил? – спросил молодой пастух после некоторого молчания.
“No great mystery to it, if a man has the mind for it. Zhmenya poisoned people with snake fat. And that’s a thing so strong that folk die not just from the fat itself, but from the very smell of it.”
– Известно, как. Тут ума большого не надо, была бы охота. Жменя людей гадючьим жиром морил. А это такое средство, что не то, что от жиру, даже от духу народ мрет.
“That’s true,” Panteley agreed.
– Это верно, – согласился Пантелей.
“The lads wanted to kill him then, but the old men wouldn’t let them. He mustn’t be killed; he knew the places where the treasures lie. And not a soul knew but him. The treasures round here are put under a spell, so you can find the spot and not see a thing, but he could see. Sometimes he’d be walking along the bank or through the woods, and under the bushes and the crags there’d be little flames, little flames, little flames... Flames like they were made of brimstone. I saw it myself. Everyone kept waiting for Zhmenya to point out the places to people, or dig it up himself, but he – like they say, the dog itself won’t eat and won’t let others eat either – so he died just so: never dug it up himself, never showed anyone.”
– Хотели его тогда ребята убить, да старики не дали. Нельзя его было убивать; он знал места, где клады есть. А кроме него ни одна душа не знала. Клады тут заговоренные, так что найдешь и не увидишь, а он видел. Бывало, идет бережком или лесом, а под кустами и скелями огоньки, огоньки, огоньки... Огоньки такие, как будто словно от серы. Я сам видел. Все так ждали, что Жменя людям места укажет или сам выроет, а он – сказано, сама собака не ест и другим не дает – так и помер: ни сам не вырыл, ни людям не показал.
The overseer lit his pipe and for a moment lit up his big mustache and his sharp, stern, dignified-looking nose. Small circles of light leapt from his hands to his cap, ran across the saddle down the horse’s back, and vanished into the mane near its ears.
Объездчик закурил трубку и на мгновение осветил свои большие усы и острый, строгого, солидного вида нос. Мелкие круги света прыгнули от его рук к картузу, побежали через седло по лошадиной спине и исчезли в гриве около ушей.
“There are plenty of treasures in these parts,” he said.
– В этих местах много кладов, – сказал он.
And, drawing slowly on the pipe, he looked around him, fixed his gaze on the whitening east, and added:
И, медленно затянувшись, он поглядел вокруг себя, остановил свой взгляд на белеющем востоке и добавил:
“There must be treasures.”
– Должны быть клады.
“What’s there to say,” the old man sighed. “By every sign there are, only, brother, there’s no one to dig them up. Nobody knows the real places, and nowadays, mind you, near every treasure’s under a spell. To find it and see it, you need to have a talisman for it, and without a talisman, lad, there’s nothing to be done. Zhmenya had talismans, but try begging one off him, the bald devil that he was. He kept hold of them just so no one else would get them.”
– Что и говорить, – вздохнул старик. – По всему видать, что есть, только, брат, копать их некому. Никто настоящих местов не знает, да по нынешнему времю, почитай, все клады заговоренные. Чтоб его найти и увидать, талисман надо такой иметь, а без талисмана ничего, паря, не поделаешь. У Жмени были талисманы, да нешто у него, у чёрта лысого, выпросишь? Он и держал-то их, чтоб никому не досталось.
The young shepherd crawled a step or two closer to the old man and, propping his head on his fists, fixed a motionless stare on him. A childlike look of fear and curiosity lit up in his dark eyes and, as it seemed in the twilight, stretched and flattened the coarse, heavy features of his young face. He was listening intently.
Молодой пастух подполз шага на два к старику и, подперев голову кулаками, устремил на него неподвижный взгляд. Младенческое выражение страха и любопытства засветилось в его темных глазах и, как казалось в сумерках, растянуло и сплющило крупные черты его молодого, грубого лица. Он напряженно слушал.
“And it’s written in the writings, too, that there are many treasures here,” the old man went on. “That’s beyond saying... there’s nothing more to say about it. They showed a certificate once to an old soldier from Novopavlovka, over in Ivanovka, and in that certificate it was printed out where the place was, and even how many poods of gold, and in what kind of vessel; they’d have gotten the treasure out long ago by that certificate, only the treasure’s under a spell, there’s no getting near it.”
– И в писаниях писано, что кладов тут много, – продолжал старик. – Это что и говорить... и говорить нечего. Одному новопавловскому старику солдату в Ивановке ярлык показывали, так в том ярлыке напечатано и про место, и даже сколько пудов золота, и в какой посуде; давно б по этому ярлыку клад достали, да только клад заговоренный, не подступишься.
“Why is that, grandad, no getting near it?” the young man asked.
– Отчего же, дед, не подступишься? – спросил молодой.
“There must be some reason, the soldier didn’t say. Under a spell... You need a talisman.”
– Должно, причина какая есть, не сказывал солдат. Заговоренный... Талисман надо.
The old man spoke with relish, as if pouring out his soul before the passer-by. He talked through his nose from being unused to speaking so much and so fast, stammered, and, feeling this fault in his speech, tried to make up for it with gestures of his head, hands, and thin shoulders; with every movement his linen shirt rumpled into folds, crept up toward his shoulders and bared his back, black with sunburn and old age. He would tug it back down, and at once it would creep up again. At last the old man, as if driven out of patience by his unruly shirt, jumped up and spoke bitterly:
Старик говорил с увлечением, как будто изливал перед проезжим свою душу. Он гнусавил от непривычки говорить много и быстро, заикался и, чувствуя такой недостаток своей речи, старался скрасить его жестикуляцией головы, рук и тощих плеч; при каждом движении его холщовая рубаха мялась в складки, ползла к плечам и обнажала черную от загара и старости спину. Он обдергивал ее, а она тотчас же опять лезла. Наконец старик, точно выведенный из терпения непослушной рубахой, вскочил и заговорил с горечью:
“There’s happiness lying about, and what good does it do, if it’s buried in the ground? So the good just goes to waste for nothing, like chaff or sheep dung! And yet there’s so much happiness, lad, so much that it would be enough for the whole district, and not a single soul sees it! People will live to see the day the gentry dig it up, or the treasury takes it. The gentry have already started digging into the burial mounds... They’ve caught the scent! Envy’s got hold of them over a peasant’s happiness. And the treasury’s got its own mind about it, too. It’s written in the law that if a peasant finds a treasure, he must turn it over to the authorities. Well, that you can wait for – you’ll wait forever! There’s kvass, but none for the likes of us!”
– Есть счастье, а что с него толку, если оно в земле зарыто? Так и пропадает добро задаром, без всякой пользы, как полова или овечий помет! А ведь счастья много, так много, парень, что его на всю бы округу хватило, да не видит его ни одна душа! Дождутся люди, что его паны выроют или казна отберет. Паны уж начали курганы копать... Почуяли! Берут их завидки на мужицкое счастье! Казна тоже себе на уме. В законе так писано, что ежели который мужик найдет клад, то чтоб к начальству его представить. Ну, это погоди – не дождешься! Есть квас, да не про вас!
The old man laughed scornfully and sat down on the ground. The overseer listened attentively and agreed, but by the set of his figure and his silence it was plain that everything the old man told him was nothing new to him, that he had thought it all over long ago and knew far more than the old man did.
Старик презрительно засмеялся и сел на землю. Объездчик слушал со вниманием и соглашался, но по выражению его фигуры и по молчанию видно было, что всё, что рассказывал ему старик, было не ново для него, что это он давно уже передумал и знал гораздо больше того, что было известно старику.
“In my own time, I’ll confess, I’ve searched for happiness some ten times,” said the old man, scratching himself in embarrassment. “Searched in the right places, too, but as it happened, I kept coming on treasures under a spell, every time. And my father searched, and my brother searched – found nothing at all, not a thing, and died without their happiness, just so. My brother Ilya, God rest him, a monk once told him that in Taganrog, in the fortress, in a certain spot under three stones there was a treasure, and that this treasure was under a spell, and about that time – it was, I remember, in the year thirty-eight – there was an Armenian living in Matveyev Kurgan who sold talismans. Ilya bought a talisman, took two lads with him, and set off for Taganrog. Only, brother, just as he’s coming up to the place in the fortress, right by the very spot a soldier is standing with a rifle...”
– На своем веку я, признаться, раз десять искал счастья, – сказал старик, конфузливо почесываясь. – На настоящих местах искал, да, знать, попадал всё на заговоренные клады. И отец мой искал, и брат искал – ни шута не находили, так и умерли без счастья. Брату моему, Илье, царство ему небесное, один монах открыл, что в Таганроге, в крепости, в одном месте под тремя камнями клад есть и что клад этот заговоренный, а в те поры – было это, помню, в тридцать восьмом году – в Матвеевом Кургане армяшка жил, талисманы продавал. Купил Илья талисман, взял двух ребят с собой и пошел в Таганрог. Только, брат, подходит он к месту в крепости, а у самого места солдат с ружьем стоит...
In the still air, scattering across the steppe, a sound went by. Something far off gave a menacing crack, struck against stone, and ran off across the steppe, giving out a “tah! tah! tah! tah!” When the sound died away, the old man looked questioningly at Panteley, who stood there indifferent and motionless.
В тихом воздухе, рассыпаясь по степи, пронесся звук. Что-то вдали грозно ахнуло, ударилось о камень и побежало по степи, издавая: "тах! тах! тах! тах!". Когда звук замер, старик вопросительно поглядел на равнодушного, неподвижно стоявшего Пантелея.
“That’s a bucket come loose down in the mine shafts,” the young man said, after thinking it over.
– Это в шахтах бадья сорвалась, – сказал молодой, подумав.
It was growing light already. The Milky Way was paling and little by little melting away, like snow, losing its outline. The sky was turning overcast and murky, so that you could not tell whether it was clear or covered over entirely with cloud, and only by the clear, glossy band on the east, and by the stars that still lingered here and there, could you make out what was what.
Уже светало. Млечный путь бледнел и мало-помалу таял, как снег, теряя свои очертания. Небо становилось хмурым и мутным, когда не разберешь, чисто оно или покрыто сплошь облаками, и только по ясной, глянцевитой полосе на востоке и по кое-где уцелевшим звездам поймешь, в чем дело.
The first morning breeze, without a rustle, cautiously stirring the spurge and the brown stalks of last year’s weeds, ran along the road.
Первый утренний ветерок без шороха, осторожно шевеля молочаем и бурыми стеблями прошлогоднего бурьяна, пробежал вдоль дороги.
The overseer roused himself from his thoughts and shook his head. With both hands he shook the saddle, felt the girth, and, as if unable to make up his mind to mount the horse, paused once more in thought.
Объездчик очнулся от мыслей и встряхнул головой. Обеими руками он потряс седло, потрогал подпругу и, как бы не решаясь сесть на лошадь, опять остановился в раздумье.
“Yes,” he said, “the elbow’s near, but you can’t bite it... There’s happiness, but no sense in looking for it.”
– Да, – сказал он, – близок локоть, да не укусишь... Есть счастье, да нет ума искать его.
And he turned his face to the shepherds. His stern face was sad and mocking, like the face of a disillusioned man.
И он повернулся лицом к пастухам. Строгое лицо его было грустно и насмешливо, как у разочарованного.
“Yes, so you’ll die without ever having seen what happiness looks like...” he said, drawing the words out, raising his left foot to the stirrup. “Someone younger, maybe, will live to see it, but it’s time for the likes of us to give up thinking about it.”
– Да, так и умрешь, не повидавши счастья, какое оно такое есть... – сказал он с расстановкой, поднимая левую ногу к стремени. – Кто помоложе, может, и дождется, а нам уж и думать пора бросить.
Stroking his long, dew-covered mustache, he settled himself heavily onto the horse and, with the air of a man who has forgotten something or left something unsaid, narrowed his eyes at the distance. In the bluish distance, where the last visible hill melted into the mist, nothing stirred; the watch-mounds and burial mounds that rose here and there over the horizon and the boundless steppe looked on sternly and lifelessly; in their stillness and silence one felt the ages, and a complete indifference to man; a thousand more years would pass, billions of people would die, and they would go on standing just as they stood now, feeling not the least regret for the dead, taking no interest in the living, and not a single soul would ever know why they stood there or what steppe secret they were hiding beneath them.
Поглаживая свои длинные, покрытые росой усы, он грузно уселся на лошади и с таким видом, как будто забыл что-то или недосказал, прищурил глаза на даль. В синеватой дали, где последний видимый холм сливался с туманом, ничто не шевелилось; сторожевые и могильные курганы, которые там и сям высились над горизонтом и безграничною степью, глядели сурово и мертво; в их неподвижности и беззвучии чувствовались века и полное равнодушие к человеку; пройдет еще тысяча лет, умрут миллиарды людей, а они всё еще будут стоять, как стояли, нимало не сожалея об умерших, не интересуясь живыми, и ни одна душа не будет знать, зачем они стоят и какую степную тайну прячут под собой.
The rooks, now awake, flew over the land silently and singly. In the lazy flight of these long-lived birds, in the morning that repeats itself so punctually every day, in the boundlessness of the steppe, there was no meaning to be seen in anything. The overseer gave a wry smile and said:
Проснувшиеся грачи, молча и в одиночку, летали над землей. Ни в ленивом полете этих долговечных птиц, ни в утре, которое повторяется аккуратно каждые сутки, ни в безграничности степи – ни в чем не видно было смысла. Объездчик усмехнулся и сказал:
“What an expanse, Lord have mercy! Just try and find happiness in that! Here,” he went on, lowering his voice and making his face serious, “here, for certain, two treasures are buried. The gentry don’t know about them, but the old peasants, the old soldiers especially, know all about them, down to the last detail. Here, somewhere along this ridge” (the overseer pointed with his riding-crop) “once upon a time, in olden days, robbers attacked a caravan carrying gold. This gold was being brought from Petersburg to Peter the Emperor, who was building his fleet in Voronezh at the time. The robbers killed the drivers and buried the gold, but afterward could never find it again. The other treasure was buried by our own Don Cossacks. In the year twelve, they plundered no end of goods, silver, and gold off the Frenchman. On their way home, they got word along the road that the authorities meant to take all the gold and silver away from them. Rather than hand the goods over for nothing, the fine fellows went and buried it, so that at least their children might get it, but where they buried it – nobody knows.”
– Экая ширь, господи помилуй! Пойди-ка, найди счастье! Тут, – продолжал он, понизив голос и делая лицо серьезным, – тут наверняка зарыты два клада. Господа про них не знают, а старым мужикам, особливо солдатам, до точности про них известно. Тут, где-то на этом кряже (объездчик указал в сторону нагайкой), когда-то во время оно разбойники напали на караван с золотом; золото это везли из Петербурга Петру-императору, который тогда в Воронеже флот строил. Разбойники побили возчиков, а золото закопали, да потом и не нашли. Другой же клад наши донские казаки зарыли. В двенадцатом году они у француза всякого добра, серебра и золота награбили видимо-невидимо. Когда встречались к себе домой, то прослышали дорогой, что начальство хочет у них отобрать всё золото и серебро. Чем начальству так зря отдавать добро, они, молодцы, взяли и зарыли его, чтоб хоть детям досталось, а где зарыли – неизвестно.
“I’ve heard tell of those treasures,” the old man muttered gloomily.
– Я слыхал про эти клады, – угрюмо пробормотал старик.
“Yes,” Panteley fell to thinking again. “So it is...”
– Да, – задумался опять Пантелей. – Так...
A silence fell. The overseer gazed thoughtfully into the distance, gave a wry smile, and touched the reins, with that same look as before, as if he had forgotten something or left something unsaid. The horse moved off reluctantly at a walk. Having ridden some hundred paces, Panteley shook his head resolutely, roused himself from his thoughts, and, whipping the horse, broke into a trot.
Наступило молчание. Объездчик задумчиво поглядел на даль, усмехнулся и тронул повода всё с тем же выражением, как будто забыл что-то или недосказал. Лошадь неохотно пошла шагом. Проехав шагов сто, Пантелей решительно встряхнул головой, очнулся от мыслей и, стегнув по лошади, поскакал рысью.
The shepherds were left alone.
Пастухи остались одни.
“That’s Panteley, from the Makarovsky estate,” said the old man. “Gets a hundred and fifty a year, and his keep besides. An educated man...”
– Это Пантелей из Макаровской экономии, – сказал старик. – Полтораста в год получает, на хозяйских харчах. Образованный человек...
The sheep, now awake – there were about three thousand of them – reluctantly, having nothing better to do, set to cropping the low, half trampled-down grass. The sun had not yet risen, but already all the burial mounds could be seen, and, far off, the cloud-like Saur-Mogila with its pointed summit. If one were to climb that mound, one would see from it a plain as flat and boundless as the sky, one would see the manor estates, the farmsteads of the Germans and the Molokans, the villages, and a far-sighted Kalmyk would even make out the town and the railway trains. Only from up there could one see that in this world, besides the silent steppe and the age-old burial mounds, there was another life, one that had no concern for buried happiness or the thoughts of sheep.
Проснувшиеся овцы – их было около трех тысяч – неохотно, от нечего делать принялись за невысокую, наполовину утоптанную траву. Солнце еще не взошло, но уже были видны все курганы и далекая, похожая на облако, Саур-Могила с остроконечной верхушкой. Если взобраться на эту Могилу, то с нее видна равнина, такая же ровная и безграничная, как небо, видны барские усадьбы, хутора немцев и молокан, деревни, а дальнозоркий калмык увидит даже город и поезда железных дорог. Только отсюда и видно, что на этом свете, кроме молчаливой степи и вековых курганов, есть другая жизнь, которой нет дела до зарытого счастья и овечьих мыслей.
The old man felt about beside him for his “gerlyga,” a long staff with a hook at the top end, and rose to his feet. He was silent, thinking. The childlike look of fear and curiosity had not yet left the young man’s face. He was still under the impression of what he had heard, and waited impatiently for more stories.
Старик нащупал возле себя свою "герлыгу", длинную палку с крючком на верхнем конце, и поднялся. Он молчал и думал. С лица молодого еще не сошло младенческое выражение страха и любопытства. Он находился под впечатлением слышанного и с нетерпением ждал новых рассказов.
“Grandad,” he asked, rising and taking up his gerlyga, “what did your brother Ilya do about the soldier?”
– Дед, – спросил он, поднимаясь и беря свою герлыгу, – что же твой брат, Илья, с солдатом сделал?
The old man did not catch the question. He looked absently at the young man and answered, mumbling with his lips:
Старик не расслышал вопроса. Он рассеянно поглядел на молодого и ответил, пошамкав губами:
“And I, Sanka, keep thinking about that certificate they showed the soldier in Ivanovka. I didn’t tell Panteley, God be with him, but you know, in that certificate the place was marked so plain that even a woman could find it. Do you know the place? In Bogataya Balochka, in that spot, you know, where the hollow branches out like a goose’s foot into three little hollows; well, in the middle one.”
– А я, Санька, всё думаю про тот ярлык, что в Ивановке солдату показывали. Я Пантелею не сказал, бог с ним, а ведь в ярлыке обозначено такое место, что даже баба найдет. Знаешь, какое место? В Богатой Балочке, в том, знаешь, месте, где балка, как гусиная лапка, расходится на три балочки; так в средней.
“Well, will you dig, then?”
– Что ж, будешь рыть?
“I’ll try my luck...”
– Попытаю счастья...
“Grandad, and what will you do with the treasure, once you find it?”
– Дед, а что ты станешь делать с кладом, когда найдешь его?
“Me?” the old man gave a laugh. “Hm!... Just let me find it, and then... I’d show them all a thing or two... Hm!... I know what to do...”
– Я-то? – усмехнулся старик. – Гм!.. Только бы найти, а то... показал бы я всем кузькину мать... Гм!.. Знаю, что делать...
And the old man could not manage to answer what he would do with the treasure if he found it. In his whole life, this question had, it seems, presented itself to him for the first time only that morning, and, to judge by the expression on his face, light-minded and indifferent, it did not strike him as important or worth thinking over. In Sanka’s head there stirred yet another perplexity: why was it that only old men went looking for treasure, and what use was earthly happiness to people who might die of old age any day? But this perplexity Sanka did not know how to put into a question, and it is doubtful the old man would have found an answer for him even so.
И старик не сумел ответить, что он будет делать с кладом, если найдет его. За всю жизнь этот вопрос представился ему в это утро, вероятно, впервые, а судя по выражению лица, легкомысленному и безразличному, не казался ему важным и достойным размышления. В голове Саньки копошилось еще одно недоумение: почему клады ищут только старики и к чему сдалось земное счастье людям, которые каждый день могут умереть от старости? Но недоумение это Санька не умел вылить в вопрос, да едва ли бы старик нашел, что ответить ему.
Wrapped in a light haze, the huge crimson sun appeared. Broad bands of light, still cold, bathing in the dewy grass, stretching themselves and looking cheerful, as though trying to show that this had not grown tiresome to them, began settling over the ground. The silvery wormwood, the blue flowers of the pig-squill, the yellow charlock, the cornflowers – all of it broke merrily into color, taking the sunlight for a smile of its own.
Окруженное легкою мутью, показалось громадное багровое солнце. Широкие полосы света, еще холодные, купаясь в росистой траве, потягиваясь и с веселым видом, как будто стараясь показать, что это не надоело им, стали ложиться по земле. Серебристая полынь, голубые цветы свинячей цибульки, желтая сурепа, васильки – всё это радостно запестрело, принимая свет солнца за свою собственную улыбку.
The old man and Sanka drew apart and took their places at the two ends of the flock. Both stood like posts, without moving, looking at the ground and thinking. The old one could not shake off his thoughts of happiness; the other was thinking of what had been said in the night – it was not happiness itself that interested him, which he had no need or understanding of, but the fantastical, fairy-tale nature of human happiness.
Старик и Санька разошлись и стали по краям отары. Оба стояли, как столбы, не шевелясь, глядя в землю и думая. Первого не отпускали мысли о счастье, второй же думал о том, что говорилось ночью; интересовало его не самое счастье, которое было ему не нужно и непонятно, а фантастичность и сказочность человеческого счастья.
A hundred sheep gave a start and, in some incomprehensible terror, as if at a signal, bolted to one side away from the flock. And Sanka, as if the sheep’s slow, languid thoughts had for a moment communicated themselves to him too, bolted to one side in the same incomprehensible, animal terror, but at once came to himself and shouted:
Сотня овец вздрогнула и в каком-то непонятном ужасе, как по сигналу, бросилась в сторону от отары. И Санька, как будто бы мысли овец, длительные и тягучие, на мгновение сообщились и ему, в таком же непонятном, животном ужасе бросился в сторону, но тотчас же пришел в себя и крикнул:
“Tyu, you crazy things! Gone out of your minds, may there be no end of you!”
– Тю, скаженные! Перебесились, нет на вас погибели!
And when the sun, promising a long, unconquerable heat, began to scorch the earth, everything living that had stirred and made sounds in the night sank into a half-sleep. The old man and Sanka stood with their gerlygas at opposite ends of the flock, standing without moving, like fakirs at prayer, deep in thought. They no longer noticed each other, and each of them lived his own separate life. The sheep, too, were thinking...
А когда солнце, обещая долгий, непобедимый зной, стало припекать землю, всё живое, что ночью двигалось и издавало звуки, погрузилось в полусон. Старик и Санька со своими герлыгами стояли у противоположных краев отары, стояли не шевелясь, как факиры на молитве, и сосредоточенно думали. Они уже не замечали друг друга, и каждый из них жил своей собственной жизнью. Овцы тоже думали...