After one of the sittings of the N— district congress of justices, the judges gathered in the deliberation room to take off their uniforms, rest for a minute, and set off home for dinner. The chairman of the congress, a very distinguished-looking man with fluffy side-whiskers, who had been left with a "dissenting opinion" on one of the cases just decided, sat at the table hurrying to write it out. The district justice of the peace Milkin, a young man with a languid, melancholy face who passed for a philosopher dissatisfied with his surroundings and in search of life’s purpose, stood at the window gazing sadly out into the yard. The other district justice and one of the honorary justices had already left. The honorary justice who remained, a flabby, heavily breathing fat man, and the deputy prosecutor, a young German with a catarrhal complexion, sat on the little sofa waiting for the chairman to finish writing so they could go to dinner together. Before them stood the secretary of the congress, Zhilin, a little man with side-whiskers by his ears and an expression of sweetness on his face. Smiling honeyedly and looking at the fat man, he was saying in a low voice:

После одного из заседаний N-ского мирового съезда судьи собрались в совещательной комнате, чтобы снять свои мундиры, минутку отдохнуть и ехать домой обедать. Председатель съезда, очень видный мужчина с пушистыми бакенами, оставшийся по одному из только что разобранных дел "при особом мнении", сидел за столом и спешил записать свое мнение. Участковый мировой судья Милкин, молодой человек с томным, меланхолическим лицом, слывущий за философа, недовольного средой и ищущего цели жизни, стоял у окна и печально глядел во двор. Другой участковый и один из почетных уже ушли. Оставшийся почетный, обрюзглый, тяжело дышащий толстяк, и товарищ прокурора, молодой немец с катаральным лицом, сидели на диванчике и ждали, когда кончит писать председатель, чтобы ехать вместе обедать. Перед ними стоял секретарь съезда Жилин, маленький человечек с бачками около ушей и с выражением сладости на лице. Медово улыбаясь и глядя на толстяка, он говорил вполголоса:

"All of us want to eat just now, because we’re tired and it’s already past three, but that, my dear soul Grigory Savvich, isn’t a real appetite. A real, wolfish appetite, the kind where it seems you could eat your own father, only comes after physical exertion – after hunting with the hounds, say, or when you’ve driven a hundred versts on post-horses without a rest. The imagination counts for a great deal too. Suppose you’re driving home from the hunt and you want to have a hearty dinner – you must never think about anything clever; anything clever or learned always kills the appetite. As you well know, philosophers and scholars are the very last people when it comes to eating, and pigs, if you’ll excuse me, eat better than they do. Driving home, you must take care that your head thinks of nothing but the little decanter and the hors d’oeuvres. Once, on the road, I shut my eyes and pictured to myself a little suckling pig with horseradish, and it gave me such a fit of appetite it was almost hysterics. Well, sir, and when you drive into your own yard, you need something to be smelling from the kitchen just then, you know, something of that sort..."

– Все мы сейчас желаем кушать, потому что утомились и уже четвертый час, но это, душа моя Григорий Саввич, не настоящий аппетит. Настоящий, волчий аппетит, когда, кажется, отца родного съел бы, бывает только после физических движений, например, после охоты с гончими, или когда отмахаешь на обывательских верст сто без передышки. Тоже много значит и воображение-с. Ежели, положим, вы едете с охоты домой и желаете с аппетитом пообедать, то никогда не нужно думать об умном; умное да ученое всегда аппетит отшибает. Сами изволите знать, философы и ученые насчет еды самые последние люди и хуже их, извините, не едят даже свиньи. Едучи домой, надо стараться, чтобы голова думала только о графинчике да закусочке. Я раз дорогою закрыл глаза и вообразил себе поросеночка с хреном, так со мной от аппетита истерика сделалась. Ну-с, а когда вы въезжаете к себе во двор, то нужно, чтобы в это время из кухни пахло чем-нибудь этаким, знаете ли...

"Roast goose knows how to smell," said the honorary justice, breathing heavily.

– Жареные гуси мастера пахнуть, – сказал почетный мировой, тяжело дыша.

"Don’t say it, my dear soul Grigory Savvich, a duck or a snipe can give a goose ten points ahead. There’s no tenderness, no delicacy in the goose’s bouquet. Nothing smells more enticing than young onion when it’s just starting to fry, you know, and hissing, the rascal, through the whole house. Well, sir, when you come into the house the table ought already to be laid, and when you sit down, you tuck your napkin into your collar straight off and, unhurried, reach for the little decanter of vodka. And you don’t pour it, my dear, into a wine-glass, but into some antediluvian grandfatherly little tumbler of silver, or one of those pot-bellied ones with the inscription ’Even monks partake of this,’ and you don’t drink it down at once, but first you sigh, rub your hands, look indifferently up at the ceiling, and then, unhurried like that, you bring it, the little vodka, up to your lips, and – at once sparks go from your stomach through your whole body..."

– Не говорите, душа моя Григорий Саввич, утка или бекас могут гусю десять очков вперед дать. В гусином букете нет нежности и деликатности. Забористее всего пахнет молодой лук, когда, знаете ли, начинает поджариваться и, понимаете ли, шипит, подлец, на весь дом. Ну-с, когда вы входите в дом, то стол уже должен быть накрыт, а когда сядете, сейчас салфетку за галстук и не спеша тянетесь к графинчику с водочкой. Да ее, мамочку, наливаете не в рюмку, а в какой-нибудь допотопный дедовский стаканчик из серебра или в этакий пузатенький с надписью "его же и монаси приемлют", и выпиваете не сразу, а сначала вздохнете, руки потрете, равнодушно на потолок поглядите, потом, этак не спеша, поднесете ее, водочку-то, к губам и – тотчас же у вас из желудка по всему телу искры...

The secretary’s sweet face took on an expression of bliss.

Секретарь изобразил на своем сладком лице блаженство.

"Sparks..." he repeated, screwing up his eyes. "The moment you’ve drunk, you must have a bite at once."

– Искры... – повторил он, жмурясь. – Как только выпили, сейчас же закусить нужно.

"Listen," said the chairman, raising his eyes to the secretary, "speak more quietly! You’ve made me spoil a second sheet already, on your account."

– Послушайте, – сказал председатель, поднимая глаза на секретаря, – говорите потише! Я из-за вас уже второй лист порчу.

"Ah, I beg your pardon, Pyotr Nikolaich! I’ll be quiet," said the secretary, and went on in a half-whisper: "Well, sir, and the bite, my dear soul Grigory Savvich, that too must be done with skill. You must know what to eat with your drink. The very best appetizer, if you want to know, is herring. You’ve eaten a bit of it with onion and mustard sauce, and then at once, my benefactor, while you still feel the sparks in your stomach, you have some caviar by itself, or, if you like, with a bit of lemon, then plain radish with salt, then herring again, but best of all, my benefactor, are salted saffron milk-caps, if you chop them fine, like caviar, and, you know, with onion, with Provençal oil... a delight! But burbot liver – now that’s a tragedy!"

– Ах, виноват-с, Петр Николаич! Я буду тихо, – сказал секретарь и продолжал полушёпотом: – Ну-с, а закусить, душа моя Григорий Саввич, тоже нужно умеючи. Надо знать, чем закусывать. Самая лучшая закуска, ежели желаете знать, селедка. Съели вы ее кусочек с лучком и с горчичным соусом, сейчас же, благодетель мой, пока еще чувствуете в животе искры, кушайте икру саму по себе или, ежели желаете, с лимончиком, потом простой редьки с солью, потом опять селедки, но всего лучше, благодетель, рыжики соленые, ежели их изрезать мелко, как икру, и, понимаете ли, с луком, с прованским маслом... объедение! Но налимья печенка – это трагедия!

"M-yes..." agreed the honorary justice, screwing up his eyes. "Also good for the bite are, that... stewed white mushrooms..."

– М-да... – согласился почетный мировой, жмуря глаза. – Для закуски хороши также, того... душоные белые грибы...

"Yes, yes, yes... with onion, you know, with bay leaf and all sorts of spices. You open the pot, and out of it steam, the smell of mushrooms... it can even bring a tear sometimes! Well, sir, the moment they’ve dragged the kulebyaka in from the kitchen, you must at once, without delay, have a second drink."

– Да, да, да... с луком, знаете ли, с лавровым листом и всякими специями. Откроешь кастрюлю, а из нее пар, грибной дух... даже слеза прошибает иной раз! Ну-с, как только из кухни приволокли кулебяку, сейчас же, немедля, нужно вторую выпить.

"Ivan Guryich!" said the chairman in a tearful voice. "You’ve made me spoil a third sheet, on your account!"

– Иван Гурьич! – сказал плачущим голосом председатель. – Из-за вас я третий лист испортил!

"The devil only knows, all he thinks about is food!" muttered the philosopher Milkin, making a face of contempt. "Are there really no other interests in life besides mushrooms and kulebyaka?"

– Чёрт его знает, только об еде и думает! – проворчал философ Милкин, делая презрительную гримасу. – Неужели, кроме грибов да кулебяки, нет других интересов в жизни?

"Well, sir, before the kulebyaka, a drink," the secretary went on in a low voice; he had grown so carried away by now that, like a singing nightingale, he heard nothing but his own voice. "The kulebyaka must be appetizing, shameless, in all its nakedness, so that it’s a temptation. You wink an eye at it, cut off a great chunk like this, and wiggle your fingers over it just so, from an excess of feeling. You start eating it, and the butter runs from it like tears, the filling rich, juicy, with eggs, with giblets, with onion..."

– Ну-с, перед кулебякой выпить, – продолжал секретарь вполголоса; он уже так увлекся, что, как поющий соловей, не слышал ничего, кроме собственного голоса. – Кулебяка должна быть аппетитная, бесстыдная, во всей своей наготе, чтоб соблазн был. Подмигнешь на нее глазом, отрежешь этакий кусище и пальцами над ней пошевелишь вот этак, от избытка чувств. Станешь ее есть, а с нее масло, как слезы, начинка жирная, сочная, с яйцами, с потрохами, с луком...

The secretary rolled his eyes up and twisted his mouth clear to one ear. The honorary justice grunted and, probably picturing the kulebyaka to himself, wiggled his fingers.

Секретарь подкатил глаза и перекосил рот до самого уха. Почетный мировой крякнул и, вероятно, воображая себе кулебяку, пошевелил пальцами.

"The devil only knows what this is..." muttered the district justice, moving off to another window.

– Это чёрт знает что... – проворчал участковый, отходя к другому окну.

"Ate two pieces, and saved the third for the shchi," the secretary continued, inspired. "The moment you’ve finished with the kulebyaka, so as not to spoil the appetite, you must at once order the shchi brought in... The shchi must be hot, fiery. But best of all, my benefactor, is beetroot borshch in the Ukrainian style, with a bit of ham and with sausages. With it you’re served sour cream and fresh parsley with dill. Splendid too is rassolnik made of giblets and young kidneys, and if you love soup, then of all soups the best is the one filled out with roots and greens: carrots, asparagus, cauliflower, and all that sort of jurisprudence."

– Два куска съел, а третий к щам приберег, – продолжал секретарь вдохновенно. – Как только кончили с кулебякой, так сейчас же, чтоб аппетита не перебить, велите щи подавать... Щи должны быть горячие, огневые. Но лучше всего, благодетель мой, борщок из свеклы на хохлацкий манер, с ветчинкой и с сосисками. К нему подаются сметана и свежая петрушечка с укропцем. Великолепно также рассольник из потрохов и молоденьких почек, а ежели любите суп, то из супов наилучший, который засыпается кореньями и зеленями: морковкой, спаржей, цветной капустой и всякой тому подобной юриспруденцией.

"Yes, a splendid thing..." sighed the chairman, tearing his eyes from the paper, but at once he caught himself and groaned: "Have some fear of God! At this rate I won’t finish my dissenting opinion till evening! I’m spoiling a fourth sheet!"

– Да, великолепная вещь... – вздохнул председатель, отрывая глаза от бумаги, но тотчас же спохватился и простонал: – Побойтесь вы бога! Этак я до вечера не напишу особого мнения! Четвертый лист порчу!

"I won’t, I won’t! I beg your pardon!" the secretary apologized, and went on in a whisper: "Well, sir, the moment you’ve finished the borshch or the soup, you must at once order the fish course brought in, my benefactor. Of the voiceless fish the very best is fried crucian carp in sour cream; only, so that it doesn’t smell of mud and has delicacy, you must keep it alive in milk for a whole day and night."

– Не буду, не буду! Виноват-с! – извинился секретарь и продолжал шепотом: – Как только скушали борщок или суп, сейчас же велите подавать рыбное, благодетель. Из рыб безгласных самая лучшая – это жареный карась в сметане; только, чтобы он не пах тиной и имел тонкость, нужно продержать его живого в молоке целые сутки.

"Sterlet in rings is good too," said the honorary justice, closing his eyes, but at once, unexpectedly for everyone, he jerked himself up from his seat, made a savage face, and roared toward the chairman: "Pyotr Nikolaich, will it be soon? I can’t wait any longer! I can’t!"

– Хорошо также стерлядку кольчиком, – сказал почетный мировой, закрывая глаза, но тотчас же, неожиданно для всех, он рванулся с места, сделал зверское лицо и заревел в сторону председателя: – Петр Николаич, скоро ли вы? Не могу я больше ждать! Не могу!

"Let me finish!"

– Дайте мне кончить!

"Well, then I’ll go by myself! The devil take you all!"

– Ну, так я сам поеду! Чёрт с вами!

The fat man waved his hand, snatched up his hat, and without saying goodbye ran out of the room. The secretary sighed and, bending toward the deputy prosecutor’s ear, went on in a low voice:

Толстяк махнул рукой, схватил шляпу и, не простившись, выбежал из комнаты. Секретарь вздохнул и, нагнувшись к уху товарища прокурора, продолжал вполголоса:

"Pike-perch or carp with a tomato-and-mushroom gravy is good too. But you won’t fill up on fish, Stepan Frantsych; fish is not the substantial part of a dinner, the main thing in a dinner isn’t the fish, isn’t the sauces, but the roast. What bird do you love best?"

– Хорош также судак или карпий с подливкой из помидоров и грибков. Но рыбой не насытишься, Степан Францыч; это еда несущественная, главное в обеде не рыба, не соусы, а жаркое. Вы какую птицу больше обожаете?

The deputy prosecutor made a sour face and said with a sigh:

Товарищ прокурора сделал кислое лицо и сказал со вздохом:

"Unfortunately, I can’t share your enthusiasm: I have catarrh of the stomach."

– К несчастью, я не могу вам сочувствовать: у меня катар желудка.

"Come now, sir! Catarrh of the stomach was invented by doctors! That illness comes more from freethinking and from pride. Pay it no mind. Suppose you don’t feel like eating, or feel sick – pay it no mind and eat anyway. Suppose, say, they bring a pair of woodcock to go with the roast, and if you add to that a young grouse or a pair of plump little quails, then you’ll forget all about any catarrh, upon my word of honor. And roast turkey? White, fat, juicy, you know, rather like a nymph..."

– Полноте, сударь! Катар желудка доктора выдумали! Больше от вольнодумства да от гордости бывает эта болезнь. Вы не обращайте внимания. Положим, вам кушать не хочется или тошно, а вы не обращайте внимания и кушайте себе. Ежели, положим, подадут к жаркому парочку дупелей, да ежели прибавить к этому куропаточку или парочку перепелочек жирненьких, то тут про всякий катар забудете, честное благородное слово. А жареная индейка? Белая, жирная, сочная этакая, знаете ли, вроде нимфы...

"Yes, that’s probably tasty," said the prosecutor, smiling sadly. "Turkey I might eat."

– Да, вероятно, это вкусно, – сказал прокурор, грустно улыбаясь. – Индейку, пожалуй, я ел бы.

"Lord, and duck? If you take a young duck, one that’s just caught the ice of the first frosts, and roast it on a pan together with potatoes, and the potatoes finely cut, and browned, and soaked through with the duck’s fat, and..."

– Господи, а утка? Если взять молодую утку, которая только что в первые морозы ледку хватила, да изжарить ее на противне вместе с картошкой, да чтоб картошка была мелко нарезана, да подрумянилась бы, да чтоб утиным жиром пропиталась, да чтоб...

The philosopher Milkin made a savage face and appeared to want to say something, but suddenly smacked his lips, evidently picturing roast duck to himself, and, without a word, drawn on by some unknown force, snatched up his hat and ran out.

Философ Милкин сделал зверское лицо и, по-видимому, хотел что-то сказать, но вдруг причмокнул губами, вероятно, вообразив жареную утку, и, не сказав ни слова, влекомый неведомою силой, схватил шляпу и выбежал вон.

"Yes, I suppose I could eat some duck too..." sighed the deputy prosecutor.

– Да, пожалуй, я поел бы и утки... – вздохнул товарищ прокурора.

The chairman stood up, walked about, and sat down again.

Председатель встал, прошелся и опять сел.

"After the roast a man grows full and falls into a sweet stupor," the secretary continued. "At such a time the body feels good and the soul is touched. To sweeten it you might drink three little glasses of ratafia."

– После жаркого человек становится сыт и впадает в сладостное затмение, – продолжал секретарь. – В это время и телу хорошо и на душе умилительно. Для услаждения можете выкушать рюмочки три запеканочки.

The chairman grunted and crossed out the sheet.

Председатель крякнул и перечеркнул лист.

"I’m spoiling a sixth sheet," he said angrily. "This is shameless!"

– Я шестой лист порчу, – сказал он сердито. – Это бессовестно!

"Write, write, my benefactor!" the secretary whispered. "I won’t say another word! I’ll be quiet as anything. I tell you honestly, Stepan Frantsych," he went on in a barely audible whisper, "home-made ratafia is better than any champagne. After the very first glass your whole soul is seized by a kind of fragrance, a sort of mirage, and it seems to you you’re not sitting in an armchair at home, but somewhere in Australia, on the softest sort of ostrich..."

– Пишите, пишите, благодетель! – зашептал секретарь. – Я не буду! Я потихоньку. Я вам по совести, Степан Францыч, – продолжал он едва слышным шёпотом, – домашняя самоделковая запеканочка лучше всякого шампанского. После первой же рюмки всю вашу душу охватывает обоняние, этакий мираж, и кажется вам, что вы не в кресле у себя дома, а где-нибудь в Австралии, на каком-нибудь мягчайшем страусе...

"Ah, let’s go, Pyotr Nikolaich!" said the prosecutor, jerking his foot impatiently.

– Ах, да поедемте, Петр Николаич! – сказал прокурор, нетерпеливо дрыгнув ногой.

"Yes, sir," the secretary went on. "While drinking the ratafia it’s good to smoke a little cigar and blow rings, and at such a time such dreamy thoughts come into your head – that you’re a generalissimo, say, or married to the foremost beauty in the world, and that this beauty swims all day long before your very windows in a sort of pool with goldfish. She swims, and you call to her: ’My darling, come and kiss me!’"

– Да-с, – продолжал секретарь. – Во время запеканки хорошо сигарку выкурить и кольца пускать, и в это время в голову приходят такие мечтательные мысли, будто вы генералиссимус или женаты на первейшей красавице в мире, и будто эта красавица плавает целый день перед вашими окнами в этаком бассейне с золотыми рыбками. Она плавает, а вы ей: "Душенька, иди поцелуй меня!"

"Pyotr Nikolaich!" groaned the deputy prosecutor.

– Петр Николаич! – простонал товарищ прокурора.

"Yes, sir," the secretary went on. "Once you’ve had your smoke, gather up the skirts of your dressing-gown and off to bed! Lie down on your back like this, belly up, and take the newspaper in your hands. When your eyes are sticking together and drowsiness stands in your whole body, it’s pleasant to read about politics: there, you see, Austria’s blundered, there France hasn’t managed to please someone, there the Pope’s gone against the grain – you read it, and it’s pleasant."

– Да-с, – продолжал секретарь. – Покуривши, подбирайте полы халата и айда к постельке! Этак ложитесь на спинку, животиком вверх, и берите газетку в руки. Когда глаза слипаются и во всем теле дремота стоит, приятно читать про политику: там, глядишь, Австрия сплоховала, там Франция кому-нибудь не потрафила, там папа римский наперекор пошел – читаешь, оно и приятно.

The chairman leapt up, flung his pen aside, and seized his hat with both hands. The deputy prosecutor, who had forgotten his catarrh and was languishing with impatience, leapt up too.

Председатель вскочил, швырнул в сторону перо и обеими руками ухватился за шляпу. Товарищ прокурора, забывший о своем катаре и млевший от нетерпения, тоже вскочил.

"Let’s go!" he cried.

– Едемте! – крикнул он.

"Pyotr Nikolaich, but what about the dissenting opinion," said the secretary, frightened. "When will you write it, my benefactor? You have to be in town at six o’clock!"

– Петр Николаич, а как же особое мнение, – испугался секретарь. – Когда же вы его, благодетель, напишете? Ведь вам в шесть часов в город ехать!

The chairman waved his hand and rushed to the door. The deputy prosecutor too waved his hand and, snatching up his briefcase, vanished together with the chairman. The secretary sighed, looked after them reproachfully, and began gathering up the papers.

Председатель махнул рукой и бросился к двери. Товарищ прокурора тоже махнул рукой и, подхватив свой портфель, исчез вместе с председателем. Секретарь вздохнул, укоризненно поглядел им вслед и стал убирать бумаги.

The Siren

Cite this passage

Support this project