First Aid
Скорая помощь
Headnote
1 "First Aid" ("Скорая помощь," 1887) is a very short comic sketch from Chekhov’s most prolific magazine years, when he was still training as a physician and regularly mining that training for satire. It stages a village emergency as pure slapstick: a drunk old peasant nearly drowns fording a river on a feast day, is hauled out by the crowd, and becomes the subject of dueling folk and "modern" resuscitation methods – first the parish clerk’s enthusiastic scheme to revive him by rocking him in a cargo mat, then a passing lady’s steward overruling him with the fashionable almanac remedy of rubbing and artificial respiration. Neither technique works before the man dies, and the crowd disperses with a bystander’s deadpan request for a tip.
2 The piece is built almost entirely out of overlapping, interrupting voices – the elder too drunk to speak, the constable’s breathless run-on account of the rescue, the clerk’s brisk commands, the lady’s fretful directives relayed through her steward – and Chekhov, freshly trained in medicine himself, is needling both peasant superstition and educated society’s equally confident but equally useless "scientific" folk remedy of the day. The humor turns bleak in the final lines: the crowd’s energetic, self-congratulatory rescue effort accomplishes nothing, and the drowned man’s death is met with a shrug and a request for money, undercutting any sentimentality about the villagers’ solidarity.
– Ребята, пустите с дороги, старшина с писарем идет!
"Gerasim Alpatych, a happy feast day to you!" the crowd hums toward the elder. "God grant, that is, Gerasim Alpatych, not to you, not to us, but as God wills."
– Герасиму Алпатычу, с праздником! – гудит толпа навстречу старшине. – Дай бог, чтоб, значит, Герасим Алпатыч, не вам, не нам, а как богу угодно.
The tipsy elder wants to say something but cannot. He waggles his fingers vaguely, bulges his eyes, and puffs out his red, swollen cheeks with such force it looks as though he’s about to hit the highest note on a great trumpet. The clerk, a small, stumpy man with a little red nose and a jockey’s cap, arranges his face into an energetic expression and pushes into the crowd.
Подгулявший старшина хочет что-то сказать, но не может. Он неопределенно шевелит пальцами, пучит глаза и надувает свои красные опухшие щеки с такой силой, как будто берет самую высокую ноту на большой трубе. Писарь, маленький, куцый человек с красным носиком и в жокейском картузе, придает своему лицу энергическое выражение и входит в толпу.
"Who’s the one that drowned?" he asks. "Where’s the drowned man?"
– Который тут утоп? – спрашивает он. – Где утоплый человек?
"This very one!"
– Вот этот самый!
A long, gaunt old man, in a blue shirt and bast shoes, just pulled out of the water by the peasants and wet from head to foot, sits by the bank in a puddle with his arms spread and his legs thrown apart, babbling:
Длинный, тощий старик, в синей рубахе и лаптях, только что вытащенный мужиками из воды и мокрый с головы до пят, расставив руки и разбросав в стороны ноги, сидит у берега на луже и лепечет:
"Holy saints and wonderworkers... brothers, Orthodox folk... Ryazan province, Zaraisk district... Divided up my two sons, and now with Prokhor Sergeyev... in the plastering trade. So now, this here, that is to say, he gives me seven rubles and says: you, he says, Fedya, must now, he says, honor me as you would a father. Ah, may the wolf eat you!"
– Святители угодники... братцы православные... Рязанской губернии, Зарайского уезда... Двух сынов поделил, а сам у Прохора Сергеева... в штукатурах. Таперича, это самое, стало быть, дает мне семь рублев и говорит: ты, говорит, Федя, должен тепереча, говорит, почитать меня заместо родителя. Ах, волк те заешь!
"Where are you from?" asks the clerk.
– Ты откеда? – спрашивает писарь.
"As a father, he says... Ah, may the wolf eat you! For seven rubles at that?"
– Заместо, говорит, родителя... Ах, волк те заешь! Это за семь-то рублев?
"There he goes babbling, and doesn’t even know what tongue he’s talking in himself," shouts the constable Anisim in a voice not his own, wet to the waist and evidently shaken by the whole affair. "Let me explain it to you, Yegor Makarych! Lads, hold on, don’t chatter! I want to tell Yegor Makarych everything just as it is... He’s walking, you see, from Kurnevo... Now wait, lads, don’t blather for nothing! He’s walking, you see, from Kurnevo, and the evil one carried him into the ford. The man, you see, was drunk, out of his mind, went into the water like a fool, and it knocked him off his feet and started spinning him like a woodchip. Screaming to high heaven, and there I was with Lyaksandra... What’s this? What’s the man screaming about? We see he’s drowning... What’s to be done? Drop it, I shout, Lyaksandra, the devil take the concertina, we’ve a man to save! We go straight in, just as we are, and there it’s whirling and twisting, whirling and twisting – save us, Holy Mother! We landed right in the whirlpool itself... He grabbed him by the shirt, I by the hair. Then the rest of the folk, seeing it, come running to the bank, raised a shout... every one of them wanting to save a soul... We wore ourselves out, Yegor Makarych! Hadn’t we got there in time, he’d have drowned outright, and on a feast day too..."
– Вот этак лопочет и сам не знает по-каковски, – кричит сотский Анисим не своим голосом, мокрый по пояс и, видимо, встревоженный происшествием. – Дай я тебе объясню, Егор Макарыч! Ребята, постой, не галди! Я желаю всё как есть Егору Макарычу... Идет он, значит, из Курнева... Да погоди, ребята, не болтай зря! Идет он, значит, из Курнева, и понесла его нелегкая бродом. Человек, значит, выпивши, не в своем уме, полез сдуру в воду, а его с ног сшибло и зачало вертеть, как щепку. Кричит благим матом, а тут я с Ляксандрой... Чего такое? По какому случаю человек кричит? Видим, тонет... Что тут делать? Бросай, кричу, Ляксандра, к шуту гармонию, мужика спасать! Лезем прямо, как есть, а там вертит и крутит, вертит и крутит – спаси, царица небесная! Попали в самую вертячую... Он его за рубаху, я за волосья. Тут прочий народ, который увидел, бежит на берег, крик подняли... каждому спасать душу желается... Замучились, Егор Макарыч! Не подоспей мы вовремя, совсем бы утоп ради праздника...
"What’s your name?" the clerk asks the drowned man. "What’s your origin?"
– Как тебя звать? – спрашивает писарь утопленника. – Какого происхождения?
The man rolls his eyes senselessly and says nothing.
Тот бессмысленно поводит глазами и молчит.
"Gone daft!" says Anisim. "And how could he not go daft? Reckon he’s got a bellyful of water. Good man, how’s one to know you? He’s silent! What life is left in him? Just the look of one, and the soul’s likely half out of him already... What a misfortune, and on a feast day! What’s one to do here? He’ll die yet, God forbid... Look how his mug’s gone blue!"
– Очумел! – говорит Анисим. – И как не очуметь? Почитай, полное брюхо воды. Милый человек, как тебя знать? Молчит! Какая в нем жизнь? Видимость одна, а душа небось наполовину вышла... Экое горе ради праздника! Что тут прикажешь делать? Помрет, чего доброго... Погляди, как рожа-то посинела!
"Listen here, you!" shouts the clerk, shaking the drowned man by the shoulder. "You! Answer, I’m talking to you! What’s your origin? You’re silent, as if the water’s flooded all the brains clean out of your head. You!"
– Послушай, ты! – кричит писарь, трепля утопленника за плечо. – Ты! Отвечай, тебе говорю! Какого ты происхождения? Молчишь, словно тебе весь мозух в голове водой залило. Ты!
"For seven rubles at that?" mutters the drowned man. "Go on, I say, to the dogs... We don’t want it..."
– Это за семь-то рублей? – бормочет утопленник. – Поди ты, говорю, к псу... Мы не желаем...
"What don’t you want? Answer plainly!"
– Чего ты не желаешь? Отвечай явственно!
The drowned man is silent, and trembling all over with cold, his teeth chatter.
Утопленник молчит и, дрожа всем телом от холода, стучит зубами.
"Only the name of it that he’s alive," says Anisim, "but to look at him, he’s not even like a man. Some drops ought to be given him..."
– Одно только звание, что живой, – говорит Анисим, – а поглядеть, так и на человека не похож. Капель бы ему каких...
"Drops..." the clerk mimics him. "What drops are there here? A man’s drowned, and he talks of drops! He needs pumping out! What are you all gaping for? Heartless lot! Run quick to the district office for a mat, and rock him!"
– Капель... – передразнивает писарь. – Какие тут капли? Человек утоп, а он – капли! Откачивать надо! Что рты поразевали? Народ бесчувственный! Бегите скорей в волостное за рогожей да качайте!
Several men break away and run to the village for a mat. Inspiration comes over the clerk. He rolls up his sleeves, rubs his palms against his sides, and makes a mass of small movements testifying to a superabundance of energy and resolve.
Несколько человек срываются с места и бегут к деревне за рогожей. На писаря находит вдохновение. Он засучивает рукава, потирает ладонями бока и делает массу мелких телодвижений, свидетельствующих об избытке энергии и решимости.
"Don’t crowd, don’t crowd," he mutters. "Whoever’s not needed, off with you! Has someone gone for the constable? And you’d best be off home, Gerasim Alpatych," he says, turning to the elder. "You’re thoroughly soused, and in your interesting condition the best thing now is to sit at home."
– Не толпитесь, не толпитесь, – бормочет он. – Которые лишние, уходите! Поехали за урядником? А вы бы уходили, Герасим Алпатыч, – обращается он к старшине. – Вы назюзюкались, и в вашем интересном положении самое лучшее теперь сидеть дома.
The elder waggles his fingers vaguely and, wishing to say something, puffs out his face so that it looks fit to burst and fly apart in every direction.
Старшина неопределенно шевелит пальцами и, желая что-то сказать, так надувает лицо, что оно того и гляди лопнет и разлетится во все стороны.
"Well, lay him down," shouts the clerk, when the mat is brought. "Take him by the arms and legs. There. Now lay him down."
– Ну, клади его, – кричит писарь, когда приносят рогожу. – Берите за руки и за ноги. Вот так. Теперь кладите.
"Go on, I say, to the dogs," mutters the drowned man, not resisting and seeming not to notice that he’s being lifted and laid on the mat. "We don’t want it."
– Поди ты, говорю, к псу, – бормочет утопленник, не сопротивляясь и как бы не замечая, что его поднимают и кладут на рогожу. – Мы не желаем.
"Never mind, never mind, friend," the clerk tells him, "don’t be frightened. We’ll rock you a bit, and God willing you’ll come to your senses. The constable will be here directly and draw up a report on the basis of the existing laws. Rock him! God bless!"
– Ничего, ничего, друг, – говорит ему писарь, – не пужайся. Мы тебя малость покачаем и, бог даст, придешь в чувство. Сейчас приедет урядник и составит протокол на основании существующих законов. Качай! Господи благослови!
Eight stalwart peasants, Anisim the constable among them, take hold of the corners of the mat; at first they rock him hesitantly, as if not trusting their own strength, but then, gradually getting into the swing of it, their faces take on a fierce, concentrated expression, and they rock with greed and gusto. They stretch themselves up, rise on tiptoe, jump, as though they meant to fly off to heaven along with the drowned man.
Восемь дюжих мужиков, в том числе и сотский Анисим, берутся за углы рогожи; сначала они качают нерешительно, как бы не веря в свои силы, потом же, войдя мало-помалу во вкус, придают своим лицам зверское, сосредоточенное выражение и качают с жадностью и с азартом. Они вытягиваются, становятся на цыпочки, подпрыгивают, точно хотят вместе с утопленником взлететь на небо.
"One! Two! One! Two!"
– Рраз! раз! раз! раз!
Around them runs the stumpy clerk and, straining with all his might to reach the mat with his hands, shouts in a voice not his own:
Вокруг них бегает куцый писарь и, вытягиваясь изо всех сил, чтобы достать руками рогожу, кричит не своим голосом:
"Faster! Faster! All together, in time! One! Two! Anisim, don’t lag behind, I beg you most earnestly! One!"
– Шибче! Шибче! Все сразу, в такт! Раз! раз! Анисим, не отставай, прошу тебя убедительно! Раз!
During a brief pause a tousled head and a pale face, wearing an expression of bewilderment, terror, and physical pain, show themselves from the mat, but vanish at once, because the mat flies up again to the right, plunges down swiftly, and with a crack flies up to the left. The crowd of onlookers gives out approving sounds:
Во время короткой передышки из рогожи показываются всклокоченная голова и бледное лицо с выражением недоумения, ужаса и физической боли, но тотчас исчезают, потому что рогожа вновь летит вверх направо, стремительно опускается вниз и с треском взлетает вверх налево. Толпа зрителей издает одобрительные звуки:
"That’s it! Labor for his soul! Thank you kindly!"
– Так его! Потрудитесь для души! Спасибо!
"Well done, Yegor Makarych! Labor for his soul, that’s the right way!"
– Молодчина, Егор Макарыч! Потрудись для души, – это правильно!
"But we won’t let him off so easy, brothers! Once he’s back on his feet and comes to his senses – stand a bucket for the trouble!"
– А уж мы его, братцы, так не отпустим! Как, значит, станет на ноги, в ум придет, – ставь ведро за труды!
"Ah, may the shaft with poppyseed go down your throat! Look there, brothers, the Shmelevo lady’s coming with her steward. So it is. The steward’s in a hat."
– Ах, в рот те дышло с маком! Гляди-кась, братцы, шмелевская барыня с приказчиком едет. Так и есть. Приказчик в шляпе.
A carriage stops near the crowd, in which sits a stout, elderly lady, in pince-nez and with a bright-colored parasol; with her back to her, on the box, next to the coachman, sits the steward – a young man, in a straw hat. The lady’s face is frightened.
Около толпы останавливается коляска, в которой сидит полная пожилая дама, в pince-nez и с пестрым зонтиком; спиной к ней, на козлах, рядом с кучером, сидит приказчик – молодой человек, в соломенной шляпе. У барыни лицо испугано.
"What’s this?" she asks. "What are they doing?"
– Что такое? – спрашивает она. – Что это делают?
"Pumping out a drowned man! A happy feast to you! A bit tipsy, on account of, well, the thing is – today they went round the whole village with the icons! It’s the feast day!"
– Утоплого человека откачиваем! С праздником! Маленько выпивши, потому, собственно, такое дело – нынче поперек всей деревни с образами ходили! Праздник!
"My God!" the lady exclaims in horror. "They’re pumping out a drowned man! What is this? Etienne," she turns to the steward, "go, for God’s sake, tell them they mustn’t dare do that. They’ll kill him! Pumping him out – that’s a superstition! One needs rubbing and artificial respiration. Go, I beg you!"
– Боже мой! – ужасается барыня. – Они утопленника откачивают! Что же это такое? Этьен, – обращается она к приказчику, – подите, ради бога, скажите им, чтобы они не смели этого делать. Они уморят его! Откачивать – это предрассудок! Нужно растирать и искусственное дыхание. Идите, я вас прошу!
Etienne jumps down from the box and heads toward the men doing the rocking. His look is stern.
Этьен прыгает с козел и направляется к качающим. Вид у него строгий.
"What are you doing?" he shouts angrily. "How can one possibly pump a man out?"
– Что вы делаете? – кричит он сердито. – Нешто можно человека откачивать?
"Well how else is one to do it?" asks the clerk. "He’s drowned, after all!"
– А то как же его? – спрашивает писарь. – Ведь он утоплый!
"So what if he’s drowned? Those fainted from drowning ought not to be pumped out, but rubbed. It says so in every almanac. Enough of this, stop it!"
– Так что же, что утоплый? Обмерших от утонутия надо не откачивать, а растирать. Так в каждом календаре написано. Будет вам, бросьте!
The clerk shrugs his shoulders in embarrassment and steps aside. The men doing the rocking lay the mat on the ground and gaze in astonishment first at the lady, then at Etienne. The drowned man now lies on his back with his eyes closed, breathing heavily.
Писарь конфузливо пожимает плечами и отходит в сторону. Качающие кладут рогожу на землю и удивленно глядят то на барыню, то на Этьена. Утопленник уже с закрытыми глазами лежит на спине и тяжело дышит.
"Drunkards!" Etienne says angrily.
– Пьяницы! – сердится Этьен.
"Good man!" says Anisim, out of breath and pressing his hand to his heart. "Stepan Ivanych! Why such words? Are we swine, that we don’t understand?"
– Милый человек! – говорит Анисим, запыхавшись и прижимая руку к сердцу. – Степан Иваныч! Зачем такие слова? Нешто мы свиньи, не понимаем?
"Don’t you dare rock him! He needs rubbing! Take him, rub him! Undress him quickly!"
– Не смей качать! Растирать нужно! Берите его, растирайте! Раздевайте скорей!
"Lads, rub him down!"
– Ребята, растирать!
They undress the drowned man and, under Etienne’s direction, begin rubbing him. The lady, not wishing to see a naked peasant, drives off a little way.
Утопленника раздевают и под руководством Этьена начинают растирать. Барыня, не желающая видеть голого мужика, отъезжает поодаль.
"Etienne!" she moans. "Etienne! Come here! Do you know how artificial respiration is done? One must turn him from side to side and press on the chest and stomach."
– Этьен! – стонет она. – Этьен! Подите сюда! Вы знаете, как делается искусственное дыхание? Нужно переворачивать с боку на бок и давить грудь и живот.
"Turn him from side to side!" says Etienne, returning from the lady to the crowd. "And press his stomach, only gently."
– Поворачивайте его с боку на бок! – говорит Этьен, возвращаясь от барыни к толпе. – Да живот ему давите, только полегче.
The clerk, who after his fervent, energetic activity begins to feel somehow out of sorts, comes up to the drowned man and likewise sets to rubbing.
Писарь, которому после кипучей, энергической деятельности становится как-то не по себе, подходит к утопленнику и тоже принимается растирать.
"Do your best, brothers, I beg you most earnestly!" he says. "I beg you most earnestly!"
– Старайтесь, братцы, убедительно вас прошу! – говорит он. – Убедительно вас прошу!
"Etienne!" the lady moans. "Come here! Give him burnt feathers to smell, and tickle him... Tell them to tickle him! Quickly, for God’s sake!"
– Этьен! – стонет барыня. – Подите сюда! Давайте ему нюхать жженые перья и щекочите... Велите щекотать! Скорей, ради бога!
Five minutes pass, ten... The lady looks at the crowd and sees vigorous movement within it. One can hear the peasants panting at their work and Etienne and the clerk giving orders. There is a smell of burnt feathers and spirits. Another ten minutes pass, and the work still goes on. But at last the crowd parts, and out of it comes Etienne, red and sweating. Behind him walks Anisim.
Проходит пять, десять минут... Барыня глядит на толпу и видит внутри ее сильное движение. Слышно, как пыхтят работающие мужики и как распоряжаются Этьен и писарь. Пахнет жжеными перьями и спиртом. Проходит еще десять минут, а работа все продолжается. Но вот, наконец, толпа расступается, и из нее выходит красный и вспотевший Этьен. За ним идет Анисим.
"We ought to have started rubbing him from the very beginning," says Etienne. "Now there’s nothing more to be done."
– Надо было бы с самого начала растирать, – говорит Этьен. – Теперь уж ничего не поделаешь.
"What’s to be done now, Stepan Ivanych!" sighs Anisim. "We got to him too late!"
– Где уж тут поделать, Степан Иваныч! – вздыхает Анисим. – Поздно захватили!
"Well, what?" asks the lady. "Is he alive?"
– Ну, что? – спрашивает барыня. – Жив?
"No, he’s dead, God rest his soul," sighs Anisim, crossing himself. "At the time they pulled him from the water there was still some motion in him, his eyes were open, but now he’s gone quite stiff."
– Нет, помер, царство ему небесное, – вздыхает Анисим, крестясь. – О ту пору, как из воды вытащили, движимость в нем была и глаза раскрывши, а теперича закоченел весь.
"How dreadful!"
– Как жаль!
"So it seems it was his fate to meet death not on dry land but in the water. Might we trouble your ladyship for a little something for tea?"
– Значит, планида ему такая, чтоб не на суше, а в воде смерть принять. На чаек бы с вашей милости!
Etienne springs up onto the box, and the coachman, glancing back at the crowd, which draws away from the dead body, lashes the horses. The carriage rolls on.
Этьен вскакивает на козла, и кучер, оглянувшись на толпу, которая сторонится от мертвого тела, бьет по лошадям. Коляска катит дальше.