The Examining Magistrate
Следователь
Headnote
1 “The Examining Magistrate” (“Следователь,” 1887) is a short dialogue piece set on a country road, framed by an errand that never quite becomes the story’s real subject: a district doctor and a judicial examining magistrate are riding out together to perform an autopsy. Along the way the magistrate tells the doctor, as an abstract curiosity, the story of an intelligent, high-spirited young woman who calmly predicted the exact day of her own death – immediately after childbirth – and then died as she had foretold, in apparent health, with no discernible cause.
2 The doctor, working from professional skepticism alone, begins reasoning the anecdote apart: no death without a cause; a woman so serene about dying who nonetheless behaved oddly (giving away her possessions, choosing her own grave, writing a will) more plausibly poisoned herself; and self- poisoning of that kind is usually provoked by a husband’s betrayal that was too quickly, too easily forgiven. Each deduction lands as a fresh blow, and the magistrate’s answers – offered as generalities about "that lady" – narrow with mounting agitation until he breaks and admits the story was his own marriage, his own unfaithfulness, his own wife. The doctor’s detached diagnostic logic turns out to have reconstructed a private catastrophe the magistrate had spent years not looking at directly; the tale closes on his collapse, not on any resolution of the medical question the two men set out to answer.
The district doctor and the examining magistrate were driving out one fine spring afternoon to an autopsy. The magistrate, a man of about thirty-five, gazed pensively at the horses and said:
Уездный врач и судебный следователь ехали в один хороший весенний полдень на вскрытие. Следователь, мужчина лет тридцати пяти, задумчиво глядел на лошадей и говорил:
"There is a great deal that is mysterious and dark in nature, but even in everyday life, doctor, one often runs up against phenomena that quite simply defy explanation. I know, for instance, of several strange, mysterious deaths, the cause of which only spiritualists and mystics would undertake to explain, while a man with a clear head can only shrug his shoulders in bewilderment. For example, I know one very intelligent lady who foretold her own death and died of no apparent cause on precisely the day she had named. She said she would die on such-and-such a day, and she died."
– В природе есть очень много загадочного и темного, но и в обыденной жизни, доктор, часто приходится наталкиваться на явления, которые решительно не поддаются объяснению. Так, я знаю несколько загадочных, странных смертей, причину которых возьмутся объяснить только спириты и мистики, человек же со свежей головой в недоумении разведет руками и только. Например, я знаю одну очень интеллигентную даму, которая предсказала себе смерть и умерла без всякой видимой причины именно в назначенный ею день. Сказала, что умрет тогда-то, и умерла.
"There is no effect without a cause," said the doctor. "There was a death, so there was a cause. And as for the prediction, there’s nothing so very wondrous in that. All our ladies and peasant women have a gift for prophecy and premonition."
– Нет действия без причины, – сказал доктор. – Есть смерть, значит, есть и причина. А что касается предсказания, то ведь тут мало диковинного. Все наши дамы и бабы обладают даром пророчества и предчувствия.
"That’s all very well, but my lady, doctor, was quite out of the ordinary. There was nothing of the peasant woman or the fine lady about her prediction or her death. A young woman, healthy, clever, without a trace of superstition. She had such intelligent, clear, honest eyes; an open, sensible face, with a light, purely Russian little smile in her look and on her lips. The only thing feminine, or ladylike if you like, about her was her beauty. Slender and graceful all over, like that birch tree there, and wonderful hair! And so that she shouldn’t remain incomprehensible to you, I’ll add that she was a person full of the most infectious gaiety, carelessness, and that clever, good-natured levity found only in thoughtful, simple-hearted, cheerful people. Can there be any talk of mysticism, spiritualism, a gift of premonition, or anything of the sort in her case? She laughed at all of it."
– Так-то так, но моя дама, доктор, совсем особенная. В ее предсказании и смерти не было ничего ни бабьего, ни дамского. Молодая женщина, здоровая, умница, без всяких предрассудков. У нее были такие умные, ясные, честные глаза; лицо открытое, разумное, с легкой, чисто русской усмешечкой во взгляде и на губах. Дамского, или бабьего, если хотите, в ней было только одно – красота. Вся стройная, грациозная, как вот эта береза, волоса удивительные! Чтобы она не оставалась для вас непонятной, прибавлю еще, что это был человек, полный самой заразительной веселости, беспечности и того умного, хорошего легкомыслия, которое бывает только у мыслящих, простодушных, веселых людей. Может ли тут быть речь о мистицизме, спиритизме, даре предчувствия или о чем-нибудь подобном? Над всем этим она смеялась.
The doctor’s trap stopped by a well. The magistrate and the doctor drank some water, stretched, and stood waiting for the coachman to finish watering the horses.
Докторская бричка остановилась около колодца. Следователь и доктор напились воды, потянулись и стали ждать, когда кучер кончит поить лошадей.
"Well now, and why did that lady die?" asked the doctor, when the trap had rolled on again down the road.
– Ну-с, отчего же умерла та дама? – спросил доктор, когда бричка опять покатила по дороге.
"She died strangely. One fine day her husband comes in to her and says it wouldn’t be a bad idea, come spring, to sell the old carriage and buy something newer and lighter instead, and that it wouldn’t hurt to change the left trace-horse, and to put Bobchinsky (that was the name of a horse of his) in the shafts."
– Умерла она странно. В один прекрасный день входит к ней муж и говорит, что недурно бы к весне продать старую коляску, а вместо нее купить что-нибудь поновее и легче, и что не мешало бы переменить левую пристяжную, а Бобчинского (была у мужа такая лошадь) пустить в корень.
The wife heard him out and says:
Жена выслушала его и говорит:
"Do as you think best, it’s all the same to me now. By summer I’ll be in the graveyard already."
– Делай, как знаешь, мне теперь всё равно. К лету я буду уже на кладбище.
The husband, naturally, shrugs his shoulders and smiles.
Муж, конечно, пожимает плечами и улыбается.
"I’m not joking in the least," she says. "I’m telling you seriously that I shall die soon."
– Я нисколько не шучу, – говорит она. – Объявляю тебе серьезно, что я скоро умру.
"How do you mean, soon?"
– То есть как скоро?
"Right after I give birth. I’ll give birth and die."
– Сейчас же после родов. Рожу и умру.
The husband attached no importance whatever to these words. He believes in no premonitions of any kind, and besides, he knows perfectly well that women in an interesting condition love to indulge their whims and give themselves over to gloomy thoughts in general. A day passed, and the wife said the same thing to him again, that she would die immediately after the birth, and then every day the same thing, while he laughed and called her a silly woman, a fortune-teller, a hysteric. Her approaching death became the wife’s idee fixe. When her husband wouldn’t listen to her, she would go into the kitchen and talk there about her death with the nurse and the cook:
Словам этим муж не придал никакого значения. Он не верит ни в какие предчувствия и к тому же отлично знает, что женщины в интересном положении любят капризничать и вообще предаваться мрачным мыслям. Прошел день, и жена опять ему о том, что умрет тотчас же после родов, и потом каждый день всё о том же, а он смеялся и обзывал ее бабой, гадалкой, кликушей. Близкая смерть стала idee fixe жены. Когда муж не слушал ее, она шла в кухню и говорила там о своей смерти с няней и кухаркой:
"I haven’t much longer to live, nurse dear. As soon as I give birth, I’ll die at once. I shouldn’t like to die so young, but it seems that’s my fate."
– Не много еще мне осталось жить, нянюшка. Как только рожу, сейчас же и умру. Не хотелось бы умирать так рано, да уж знать судьба моя такая.
The nurse and the cook, naturally, burst into tears. Sometimes priest-na-strastnoy-nedele/">the priest’s wife or a lady from a neighboring estate would come to visit her, and she would draw her off into a corner and pour out her heart – always the same thing, her approaching death. She spoke of it seriously, with an unpleasant smile, even with a look of spite on her face, allowing no objections. She had been a fashionable woman, a smart dresser, but now, with death so near, she gave all that up and went about slovenly; she no longer read, no longer laughed, no longer dreamed aloud... What’s more, she drove out with her aunt to the graveyard and picked out a spot there for her own little grave, and some five days before the birth she wrote her will. And bear in mind, all this was going on while she was in excellent health, without the slightest hint of illness or any danger whatsoever. Childbirth is a difficult business, sometimes fatal, but with the woman I am telling you about, everything went perfectly well and there was decidedly nothing to fear. In the end the husband grew tired of the whole business. Once at dinner he lost his temper and asked:
Нянька и кухарка, конечно, в слезы. Бывало, приедет к ней попадья или помещица, а она отведет ее в угол и давай душу отводить – всё о том же, о близкой смерти. Говорила она серьезно, с неприятной улыбкой, даже со злым лицом, не допуская возражений. Была она модницей, щеголихой, но тут в виду скорой смерти всё бросила и стала ходить неряхой; уже не читала, не смеялась, не мечтала вслух... Мало того, поехала с теткой на кладбище и облюбовала там место для своей могилки, а дней за пять до родов написала завещание. И имейте в виду, всё это творилось при отличном здоровье, без малейших намеков на болезнь или какую-нибудь опасность. Роды – трудная штука, иногда смертельная, но у той, про которую я вам говорю, всё обстояло благополучно и бояться было решительно нечего. Мужу в конце концов вся эта история надоела. Как-то за обедом он рассердился и спросил:
"Listen, Natasha, when is this foolishness going to end?"
– Послушай, Наташа, когда же будет конец этим глупостям?
"It isn’t foolishness. I’m speaking seriously."
– Это не глупости. Я говорю серьезно.
"Nonsense! I’d advise you to stop this foolery, so you needn’t feel ashamed of yourself later."
– Вздор! Я бы тебе советовал перестать глупить, чтобы потом самой не было совестно.
But then her time came. The husband brought the very best midwife from town. It was the wife’s first confinement, but it went off as well as could be. When it was all over, the woman in childbed asked to see the infant. She looked at it and said:
Но вот наступили и роды. Муж привез из города самую лучшую акушерку. Роды были у жены первые, но сошли как нельзя лучше. Когда всё кончилось, роженица пожелала взглянуть на младенца. Поглядела и сказала:
"Well, now I can die."
– Ну, а теперь и умереть можно.
She said her farewells, closed her eyes, and half an hour later gave up her soul to God. She was conscious right up to the very last minute. At least, when they brought her milk instead of water, she whispered softly:
Простилась, закрыла глаза и через полчаса отдала богу душу. До самой последней минуты она была в сознании. По крайней мере, когда ей вместо воды подали молока, то она тихо прошептала:
"Why do you give me milk instead of water?"
– Зачем же вы мне вместо воды молока даете?
So that’s the story. As she foretold, so she died.
Так вот какая история. Как предсказала, так и умерла.
The magistrate fell silent, sighed, and said:
Следователь помолчал, вздохнул и сказал:
"Now you explain to me why she died. I assure you on my word of honor, this is no invention, but a fact."
– Вот и объясните, отчего она умерла? Уверяю вас честным словом, это не выдумка, а факт.
Pondering, the doctor looked up at the sky.
Размышляя, доктор поглядел на небо.
"She ought to have been given an autopsy," he said.
– Надо было бы вскрыть ее, – сказал он.
"Why?"
– Зачем?
"In order to find out the cause of death. She hardly died of her own prediction. She poisoned herself, in all likelihood."
– А затем, чтобы узнать причину смерти. Не от предсказания же своего она умерла. Отравилась, по всей вероятности.
The magistrate turned quickly to face the doctor and, narrowing his eyes, asked:
Следователь быстро повернулся лицом к доктору и, прищурив глаза, спросил:
"What makes you conclude that she poisoned herself?"
– Из чего же вы заключаете, что она отравилась?
"I don’t conclude, I merely suppose. Did she live well with her husband?"
– Я не заключаю, а предполагаю. Она хорошо жила с мужем?
"Hm... not entirely. Misunderstandings began soon after the wedding. There was an unfortunate concurrence of circumstances. The deceased once caught her husband with a certain lady... though she soon forgave him for it."
– Гм... не совсем. Недоразумения начались вскоре же после свадьбы. Было такое несчастное стечение обстоятельств. Покойница однажды застала мужа с одной дамой... Впрочем, она скоро простила ему.
"And which came first, the husband’s infidelity or the notion of death?"
– А что раньше было, измена мужа или появление идеи о смерти?
The magistrate looked hard at the doctor, as if trying to guess why he was asking such a question.
Следователь пристально поглядел на доктора, как бы желая разгадать, зачем он задает такой вопрос.
"Allow me," he answered, not at once. "Allow me, let me try to recall." The magistrate took off his hat and rubbed his forehead. "Yes, yes... she began talking about death precisely soon after that incident. Yes, yes."
– Позвольте, – ответил он не сразу. – Позвольте, дайте припомнить. – Следователь снял шляпу и потер себе лоб. – Да, да... она стала говорить о смерти именно вскорости после того случая. Да, да.
"Well, you see... In all likelihood, she decided then and there to poison herself, but since she presumably had no wish to kill the child along with herself, she put off the suicide until after the birth."
– Ну, вот видите ли... По всей вероятности, она тогда же решила отравиться, но так как ей, вероятно, вместе с собой не хотелось убивать и ребенка, то она отложила самоубийство до родов.
"Hardly, hardly... That’s impossible. She forgave him then and there."
– Едва ли, едва ли... Это невозможно. Она тогда же простила.
"She forgave him quickly, which means she was thinking something none too kind. Young wives don’t forgive so soon."
– Скоро простила, значит, думала что-нибудь недоброе. Молодые жены прощают нескоро.
The magistrate smiled with an effort, and, to hide his all too visible agitation, began lighting a cigarette.
Следователь насильно улыбнулся и, чтобы скрыть свое слишком заметное волнение, стал закуривать папиросу.
"Hardly, hardly..." he went on. "It never entered my head to think of such a possibility... And besides... he wasn’t so much to blame as it seems... He was unfaithful in some strange way, without even wanting to himself: he came home at night a little the worse for drink, wanting to make much of someone, and his wife was in an interesting condition... and then, devil take her, along comes a lady, who’d come to stay for three days, a silly, empty-headed, plain little thing. It can hardly even be called infidelity. His wife herself took that view of it and soon... forgave him; and afterward there was no more talk of it at all..."
– Едва ли, едва ли... – продолжал он. – Мне и в голову не приходила мысль о такой возможности... Да и к тому же... он не так уж виноват, как кажется... Изменил как-то странно, сам того не желая: пришел домой ночью навеселе, хочется приласкать кого-нибудь, а жена в интересном положении... а тут, чёрт ее побери, навстречу попадается дама, приехавшая погостить на три дня, бабенка пустая, глупая, некрасивая. Это даже и изменой считать нельзя. Жена и сама так взглянула на это и скоро... простила; потом об этом и разговора не было...
"People don’t die without a cause," said the doctor.
– Люди без причины не умирают, – сказал доктор.
"That’s so, of course, but all the same... I cannot allow that she poisoned herself. But it’s strange how it never occurred to me until now, the possibility of such a death!... And no one thought of it! Everyone was only amazed that her prediction had come true, and the thought of the possibility... of such a death was far from anyone’s mind... And besides, it can’t be that she poisoned herself! No!"
– Это так, конечно, но все-таки... не могу допустить, чтобы она отравилась. Но странно, как это до сих пор мне в голову не приходило о возможности такой смерти!.. И никто не думал об этом! Все были удивлены, что ее предсказание сбылось, и мысль о возможности... такой смерти была далекой... Да и не может быть, чтоб она отравилась! Нет!
The magistrate fell to thinking. The thought of the strangely dead woman did not leave him even during the autopsy. Writing down what the doctor dictated to him, he darkly knit his brows and rubbed his forehead.
Следователь задумался. Мысль о странно умершей женщине не оставляла его и во время вскрытия. Записывая то, что диктовал ему доктор, он мрачно двигал бровями и тер себе лоб.
"Are there poisons, then, that kill within a quarter of an hour, by degrees and without any pain?" he asked the doctor, when the latter was opening up the skull.
– А разве есть такие яды, которые убивают в четверть часа, мало-помалу и без всякой боли? – спросил он у доктора, когда тот вскрывал череп.
"Yes, there are. Morphine, for instance."
– Да, есть. Морфий, например.
"Hm... Strange... I recall she kept something of the sort by her... But hardly!"
– Гм... Странно... Помню, она держала у себя что-то подобное... Но едва ли!
On the way back the magistrate looked worn out, nervously bit his mustache, and spoke unwillingly.
На обратном пути следователь имел утомленный вид, нервно покусывал усы и говорил неохотно.
"Let’s walk a little way," he asked the doctor. "I’m tired of sitting."
– Давайте немного пешком пройдемся, – попросил он доктора. – Надоело сидеть.
Having gone about a hundred paces, the magistrate seemed to the doctor to grow quite weak, as if he were climbing a high mountain. He stopped and, looking at the doctor with strange eyes, as though drunk, said:
Пройдя шагов сто, следователь, как показалось доктору, совсем ослабел, как будто взбирался на высокую гору. Он остановился и, глядя на доктора странными, точно пьяными глазами, сказал:
"My God, if your supposition is correct, then this is... this is cruel, inhuman! To poison herself in order to punish another man with it! Can the sin be so very great! Ah, my God! And why did you have to give me this accursed thought, doctor!"
– Боже мой, если ваше предположение справедливо, то ведь это... это жестоко, бесчеловечно! Отравила себя, чтобы казнить этим другого! Да разве грех так велик! Ах, боже мой! И к чему вы мне подарили эту проклятую мысль, доктор!
The magistrate clutched at his head in despair and went on:
Следователь в отчаянии схватил себя за голову и продолжал:
"It was about my own wife I was telling you, about myself. Oh, my God! Well, I was to blame, I insulted her, but is it really easier to die than to forgive! There it is, that’s exactly a woman’s logic, a cruel, merciless logic. Oh, she was cruel even then, in life! Now I remember it! Now everything is clear to me!"
– Это я рассказывал вам про свою жену, про себя. О, боже мой! Ну, я виноват, я оскорбил, но неужели умереть легче, чем простить! Вот уж именно бабья логика, жестокая, немилосердная логика. О, она и тогда при жизни была жестокой! Теперь я припоминаю! Теперь для меня всё ясно!
The magistrate talked on, now shrugging his shoulders, now clutching at his head. Now he got into the carriage, now he walked on foot. The new thought imparted to him by the doctor seemed to have stunned him, poisoned him; he lost himself, grew weak in soul and body, and when they returned to town, he took leave of the doctor, declining to dine with him, though only the day before he had given the doctor his word that they would dine together.
Следователь говорил и – то пожимал плечами, то хватал себя за голову. Он то садился в экипаж, то шел пешком. Новая мысль, сообщенная ему доктором, казалось, ошеломила его, отравила; он растерялся, ослабел душой и телом, и когда вернулись в город, простился с доктором, отказавшись от обеда, хотя еще накануне дал слово доктору пообедать с ним вместе.