(A Landlord’s Story)

(Рассказ домовладельца)

The old house had to be torn down so that a new one could be built in its place. I was leading the architect through the empty rooms, and in passing I told him various stories. The torn wallpaper, the dim windows, the dark stoves – all of it bore the traces of a recent life and called up memories. Down this staircase, for instance, some drunken men once carried a corpse, stumbled, and went flying down with the coffin; the living were badly bruised, while the dead man, as if nothing had happened, remained very solemn and nodded his head as he was picked up off the floor and laid back in the coffin. Here are three doors in a row: young ladies lived here, who often entertained guests at home, and so dressed better than any of the other tenants and paid their rent promptly. The door at the end of the corridor leads to the laundry, where they washed linen by day and made noise and drank beer by night. And this little three-room flat here is saturated through and through with bacteria and bacilli. It’s a bad place. Many tenants perished here, and I state flatly that this flat was cursed by someone at some time, and that in it, along with the tenants, there always lived someone else as well – unseen. I remember the fate of one family especially well. Picture to yourself an utterly unremarkable, ordinary little man, who had a mother, a wife, and four children. His name was Putokhin; he served as a copying clerk for a notary and earned thirty-five roubles a month. He was a sober, religious, serious man. When he brought me the rent money, he always apologized for being poorly dressed; he apologized for being five days late, and when I gave him a receipt for the payment, he would smile good-naturedly and say, "Now, what’s that for! I don’t care for these receipts!" He lived poorly, but cleanly. In this middle room lodged the four children and their grandmother; here they cooked, slept, received guests, and even danced. In this little room lived Putokhin himself; he had a table at which he did private commissions: copying out parts, reports, and so on. Here, to the right, lodged his tenant, the locksmith Yegorych – a staid but drinking man; he was always hot, and so he always went about barefoot and in nothing but a waistcoat. Yegorych mended locks, pistols, children’s velocipedes, did not refuse to fix cheap wall clocks, made skates for a quarter, but he despised that kind of work and considered himself a specialist in musical instruments. On his table, amid a litter of steel and iron, one could always find a concertina with a broken valve, or a horn with dented sides. He paid Putokhin two and a half roubles for the room, was always at his workbench, and only ever went out to shove some bit of iron into the stove.

Нужно было сломать старый дом, чтобы на месте его построить новый. Я водил архитектора по пустым комнатам и между делом рассказывал ему разные истории. Рваные обои, тусклые окна, темные печи – всё это носило следы недавней жизни и вызывало воспоминания. По этой, например, лестнице однажды пьяные люди несли покойника, спотыкнулись и вместе с гробом полетели вниз; живые больно ушиблись, а мертвый, как ни в чем не бывало, был очень серьезен и покачивал головой, когда его поднимали с пола и опять укладывали в гроб. Вот три подряд двери: тут жили барышни, которые часто принимали у себя гостей, а потому одевались чище всех жильцов и исправно платили за квартиру. Дверь, что в конце коридора, ведет в прачечную, где днем мыли белье, а ночью шумели и пили пиво. А в этой квартирке из трех комнат всё насквозь пропитано бактериями и бациллами. Тут нехорошо. Тут погибло много жильцов, и я положительно утверждаю, что эта квартира кем-то когда-то была проклята и что в ней вместе с жильцами всегда жил еще кто-то, невидимый. Особенно памятна мне судьба одной семьи. Представьте вы себе ничем не замечательного, обыкновенного человечка, у которого есть мать, жена и четверо ребят. Звали его Путохиным, служил он писцом у нотариуса и получал 35 рублей в месяц. Это был человек трезвый, религиозный, серьезный. Когда он приносил ко мне деньги за квартиру, то всегда извинялся, что плохо одет; извинялся, что просрочил пять дней, и когда я давал ему расписку в получении, то он добродушно улыбался и говорил: "Ну, вот еще! Не люблю я этих расписок!" Жил он бедно, но чисто. В этой средней комнате помещались четверо ребят и их бабушка; тут варили, спали, принимали гостей и даже танцевали. В этой комнатке жил сам Путохин; у него был стол, за которым он исполнял частные заказы: переписывал роли, доклады и т. п. Тут, направо, обитал его жилец, слесарь Егорыч – степенный, но пьющий человек; всегда ему было жарко, и оттого он всегда ходил босиком и в одной жилетке. Егорыч починял замки, пистолеты, детские велосипеды, не отказывался чинить дешевые стенные часы, делал за четвертак коньки, но эту работу он презирал и считал себя специалистом по части музыкальных инструментов. На его столе, среди стального и железного хлама, всегда можно было увидеть гармонику с отломанным клапаном или трубу с вогнутыми боками. Платил он за комнату Путохину два с полтиной, всегда был около своего верстака и выходил только для того, чтобы сунуть в печку какую-нибудь железку.

When I – which happened very rarely – called in on this flat in the evenings, I found the same picture every time: Putokhin sitting at his table copying something out; his mother and his wife, a thin woman with a weary face, sitting by the lamp sewing; Yegorych rasping away with his file. And the hot stove, not yet quite gone out, gave off heat and stuffiness; in the heavy air there was a smell of cabbage soup, of diapers, and of Yegorych. It was poor and stifling, but from the work-worn faces, from the children’s little trousers hung along the stove, from Yegorych’s bits of iron, there breathed all the same a sense of peace, of tenderness, of contentment... Beyond the doors, in the corridor, the children ran about, combed and cheerful and deeply convinced that all was well in this world and that it would go on being so forever, so long as one said one’s prayers to God in the morning and before bed.

Когда я, что бывало очень редко, заходил вечерами в эту квартиру, то всякий раз заставал такую картину: Путохин сидел за своим столом и переписывал что-нибудь, его мать и жена, тощая женщина с утомленным лицом, сидели около лампы и шили; Егорыч визжал терпугом. А горячая, еще не совсем потухшая печка испускала из себя жар и духоту; в тяжелом воздухе пахло щами, пеленками и Егорычем. Бедно и душно, но от рабочих лиц, от детских штанишек, развешанных вдоль печки, от железок Егорыча веяло все-таки миром, лаской, довольством... За дверями, в коридоре бегали детишки, причесанные, веселые и глубоко убежденные в том, что на этом свете все обстоит благополучно и так будет без конца, стоит только по утрам и ложась спать молиться богу.

Now picture to yourself that in the middle of this very room, two steps from the stove, stands a coffin, in which lies Putokhin’s wife. There is no husband whose wife would live forever, but here this death had something particular about it. When, during the requiem service, I glanced at the husband’s serious face, at his stern eyes, I thought:

Теперь представьте себе, что посреди этой самой комнаты, в двух шагах от печки, стоит гроб, в котором лежит жена Путохина. Нет того мужа, жена которого жила бы вечно, но тут эта смерть имела что-то особенное. Когда я во время панихиды взглянул на серьезное лицо мужа, на его строгие глаза, то подумал:

"Aha, brother!"

"Эге, брат!"

It seemed to me that he himself, his children, the grandmother, Yegorych had already been marked by that unseen creature that lived with them in this flat. I am a deeply superstitious man, perhaps because I am a landlord and have had dealings with tenants for forty years. I believe that if luck is against you in cards from the very start, you will go on losing to the end; that when fate needs to wipe you and your family from the face of the earth, it remains relentlessly consistent the whole time, and the first misfortune is usually only the beginning of a long chain... By their nature, misfortunes are like stones. It takes only one stone falling from a high bank for the others to come tumbling after it. In a word, leaving Putokhin’s after the requiem, I believed that no good would come to him and his family...

Мне казалось, что он сам, его дети, бабушка, Егорыч уже намечены тем невидимым существом, которое жило с ними в этой квартире. Я глубоко суеверный человек, быть может, оттого, что я домовладелец, и сорок лет имел дело с жильцами. Я верю в то, что если вам не везет в карты с самого начала, то вы будете проигрывать до конца; когда судьбе нужно стереть с лица земли вас и вашу семью, то всё время она остается неумолимо последовательной и первое несчастье обыкновенно бывает только началом длинной цепи... По своей природе несчастья – те же камни. Нужно только одному камню свалиться с высокого берега, чтобы за ним посыпались другие. Одним словом, уходя после панихиды от Путохина, я верил, что ему и его семье несдобровать...

And indeed, a week passes, and the notary unexpectedly dismisses Putokhin and puts some young lady in his place. And what happens? What upset Putokhin was not so much the loss of the position as the fact that it was specifically a young lady, and not a man, who was put in his place. Why a young lady? This insulted him so much that, coming home, he thrashed his children, cursed at his mother, and got drunk. Yegorych got drunk right along with him, for company.

Действительно, проходит неделя, и нотариус неожиданно дает Путохину отставку и на его место сажает какую-то барышню. И что же? Путохина взволновала не столько потеря места, как-то, что вместо него посадили именно барышню, а не мужчину. Почему барышню? Это его так оскорбило, что он, вернувшись домой, пересек своих ребятишек, обругал мать и напился пьян. За компанию с ним напился и Егорыч.

Putokhin brought me the rent, but no longer apologized, though he was eighteen days late, and said nothing when he took the receipt from me. The following month it was his mother who brought the money; she gave me only half, and promised the other half in a week. In the third month I did not receive a single kopeck, and the caretaker began complaining to me that the tenants of flat number 23 were behaving "dishonorably." These were bad symptoms.

Путохин принес мне плату за квартиру, но уже не извинялся, хотя просрочил 18 дней, и молчал, когда брал от меня расписку в получении. На следующий месяц деньги принесла уже мать; она дала мне только половину, а другую половину обещала через неделю. На третий месяц я не получил ни копейки и дворник стал мне жаловаться, что жильцы квартиры? 23 ведут себя "неблагородно". Это были нехорошие симптомы.

Picture to yourself this scene. A gloomy Petersburg morning looks in at those dim windows. By the stove the old woman is giving the children tea. Only the eldest grandson, Vasya, drinks from a glass; the tea for the rest is poured straight into saucers. In front of the stove Yegorych sits on his haunches, shoving a bit of iron into the fire. From yesterday’s drinking his head is heavy and his eyes are clouded; he grunts, shivers, and coughs.

Представьте вы себе такую картину. Хмурое петербургское утро глядит в эти тусклые окна. Около печки старуха поит детей чаем. Только старший внук Вася пьет из стакана, а остальным чай наливается прямо в блюдечки. Перед печкой сидит на корточках Егорыч и сует железку в огонь. От вчерашнего пьянства у него тяжела голова и мутны глаза; он крякает, дрожит и кашляет.

"Led me clean off the path, the devil!" he grumbles. "Drinks himself and leads others into sin."

– Совсем с пути сбил, дьявол! – ворчит он. – Сам пьет и других в грех вводит.

Putokhin sits in his room on the bed, on which there has long been neither blanket nor pillow, and, his hands buried in his hair, stares dully at his feet. He is ragged, uncombed, ill.

Путохин сидит в своей комнате на кровати, на которой давно уже нет ни одеяла, ни подушек, и, запустив руки в волоса, тупо глядит себе под ноги. Он оборван, нечесан, болен.

"Drink up, drink quickly, or you’ll be late for school!" the old woman hurries Vasya along. "And it’s time for me to go to the Yids to wash floors..."

– Пей, пей скорей, а то в школу опоздаешь! – торопит старуха Васю. – Да и мне время идти к жидам полы мыть...

In the whole flat only the old woman does not lose heart. She has called to mind the old days and taken up dirty, menial work. On Fridays she washes floors for the Jews at the pawnshop, on Saturdays she goes to the merchants to do laundry, and on Sundays, from morning to evening, she runs about the city hunting for benefactresses. Every day she has some job or other. She does laundry, and washes floors, and delivers babies, and makes matches, and begs. True, she too is not averse to drinking away her grief, but even drunk she does not forget her duties. There are many such sturdy old women across Russia, and how much of everyone’s well-being rests on them!

Во всей квартире только одна старуха не падает духом. Она вспомнила старину и занялась грязной, черной работой. По пятницам она моет у евреев в ссудной кассе полы, по субботам ходит к купцам стирать и по воскресеньям, с утра до вечера, бегает по городу и разыскивает благодетельниц. Каждый день у нее какая-нибудь работа. Она и стирает, и полы моет, и младенцев принимает, и сватает, и нищенствует. Правда, и она не прочь выпить с горя, но и в пьяном виде не забывает своих обязанностей. На Руси много таких крепких старух, и сколько благополучий держится на них!

Having drunk his tea, Vasya packs his books into his satchel and goes behind the stove; there, next to grandmother’s dresses, his coat ought to be hanging. A minute later he comes out from behind the stove and asks:

Напившись чаю, Вася укладывает в сумку свои книги и идет за печку; тут рядом с платьями бабушки должно висеть его пальто. Через минуту он выходит из-за печки и спрашивает:

"Where’s my coat?"

– А где же мое пальто?

The grandmother and the other children begin searching for the coat too; they search a long time, but the coat has vanished as if into water. Where is it? The grandmother and Vasya turn pale, frightened. Even Yegorych is astonished. Only Putokhin is silent and does not move. Sensitive to every kind of disorder, this time he makes as if he sees and hears nothing. That is suspicious.

Бабушка и остальные ребятишки начинают вместо искать пальто, ищут долго, но пальто как в воду кануло. Где оно? Бабушка и Вася бледны, испуганы. Даже Егорыч удивлен. Молчит и не двигается один только Путохин. Чуткий ко всякого рода беспорядкам, на этот раз он делает вид, что ничего не видит и не слышит. Это подозрительно.

"He’s drunk it away!" Yegorych declares.

– Он пропил! – заявляет Егорыч.

Putokhin says nothing, which means it is true. Vasya is horrified. His coat, his splendid coat, sewn from his late mother’s woolen dress, the coat with the beautiful calico lining, drunk away at the tavern! And along with the coat, that means, gone too is the blue pencil that lay in the side pocket, and the notebook with the gold letters "Nota bene"! In the notebook was tucked another pencil, one with an eraser, and besides that it held some transfer pictures.

Путохин молчит, значит, это правда. Вася в ужасе. Его пальто, прекрасное пальто, сшитое из суконного платья покойной матери, пальто на прекрасной коленкоровой подкладке, пропито в кабаке! А вместе с пальто, значит, пропит и синий карандаш, лежавший в боковом кармане, и записная книжка с золотыми буквами "Nota bene"! В книжке засунут другой карандаш с резинкой, и, кроме того, в ней лежат переводные картинки.

Vasya would gladly cry, but crying is not allowed. If his father, whose head aches, hears him crying, he will shout, stamp his feet, and start fighting, and with a hangover he fights terribly. Grandmother will stand up for Vasya, and father will strike grandmother too; it will end with Yegorych joining the fray, grabbing hold of father, and falling to the floor together with him. The two of them sprawl on the floor, thrashing about and breathing drunken, animal malice, while grandmother weeps, the children shriek, and the neighbors send for the caretaker. No, better not to cry.

Вася охотно бы заплакал, но плакать нельзя. Если отец, у которого болит голова, услышит плач, то закричит, затопает ногами и начнет драться, а с похмелья дерется он ужасно. Бабушка вступится за Васю, а отец ударит и бабушку; кончится тем, что Егорыч вмешается в драку, вцепится в отца и вместе с ним упадет на пол. Оба валяются на полу, барахтаются и дышат пьяной, животной злобой, а бабушка плачет, дети визжат, соседи посылают за дворником. Нет, лучше не плакать.

Because he must not cry or protest aloud, Vasya moans, wrings his hands, and kicks his legs, or, biting his own sleeve, worries it for a long time with his teeth, like a dog with a hare. His eyes are wild, and his face is twisted with despair. Watching him, grandmother suddenly tears the kerchief from her head and begins working her arms and legs in the same way, silently, staring fixedly at one point. And at that moment, I think, in the heads of the boy and the old woman there sits a clear certainty that their life is ruined, that there is no hope...

Оттого, что нельзя плакать и возмущаться вслух, Вася мычит, ломает руки и дрыгает ногами, или, укусив себе рукав, долго треплет его зубами, как собака зайца. Глаза его безумны, и лицо искривлено отчаянием. Глядя на него, бабушка вдруг срывает со своей головы платок и начинает тоже выделывать руками и ногами разные штуки, молча, уставившись глазами в одну точку. И в это время, я думаю, в головах мальчика и старухи сидит ясная уверенность, что их жизнь погибла, что надежды нет...

Putokhin does not hear the crying, but from his little room he can see everything. When, half an hour later, Vasya, wrapped in his grandmother’s shawl, leaves for school, he – with a face I will not undertake to describe – goes out into the street and follows him. He wants to call out to the boy, to comfort him, to beg his forgiveness, to give him his word of honor, to call his late mother to witness, but instead of words only sobs burst from his chest. The morning is damp, cold. Reaching the town school, Vasya, so that his schoolmates will not say he looks like an old woman, unwraps the shawl and goes into the school in nothing but his jacket. And returning home, Putokhin sobs, mutters some incoherent words, bows down at the feet of his mother, of Yegorych, and of his workbench. Then, coming a little to himself, he runs to me and, gasping for breath, begs me for God’s sake for some position or other. I reassure him, of course.

Путохин не слышит плача, но ему из его комнатки всё видно. Когда полчаса спустя Вася, окутанный в бабушкину шаль, уходит в школу, он, с лицом, которое я не берусь описать, выходит на улицу и идет за ним. Ему хочется окликнуть мальчика, утешить, попросить прощения, дать ему честное слово, призвать покойную мать в свидетели, но из груди вместо слов вырываются одни рыдания. Утро сырое, холодное. Дойдя до городского училища, Вася, чтобы товарищи не сказали, что он похож на бабу, распутывает шаль и входит в училище в одной только куртке. А вернувшись домой, Путохин рыдает, бормочет какие-то несвязные слова, кланяется в ноги и матери, и Егорычу, и его верстаку. Потом, немного придя в себя, он бежит ко мне и, задыхаясь, ради бога просит у меня какого-нибудь места. Я его обнадеживаю, конечно.

"I’ve come to my senses at last!" he says. "It’s high time I got hold of myself. I’ve done enough disgracing myself, and that’s the end of it."

– Наконец-таки я очнулся! – говорит он. – Пора уж и за ум взяться. Побезобразничал и будет с меня.

He rejoices and thanks me, while I, who over all my years as a landlord have thoroughly studied these gentlemen tenants, look at him, and long to say to him:

Он радуется и благодарит меня, а я, который за всё время, пока владею домом, отлично изучил этих господ жильцов, гляжу на него, и так и хочется мне сказать ему:

"It’s too late, my dear fellow! You’re already dead!"

– Поздно, голубчик! Ты уже умер!

From my place Putokhin runs to the town school. There he paces and waits for his boy to be let out.

От меня Путохин бежит к городскому училищу. Тут он шагает и ждет, когда выпустят его мальчика.

"Listen, Vasya!" he says joyfully, when Vasya finally comes out. "I’ve just been promised a position. Just wait, I’ll buy you a splendid fur coat... I’ll send you to the gymnasium! Do you understand? To the gymnasium! I’ll make a gentleman of you! And I won’t drink anymore. Word of honor, I won’t."

– Вот что, Вася! – говорит он радостно, когда Вася наконец выходит. – Мне сейчас обещали место. Погоди, я куплю тебе отличную шубу... я тебя в гимназию отдам! Понимаешь? В гимназию! Я тебя в дворяне выведу! А пить больше не буду. Честное слово, не буду.

And he believes deeply in a bright future. But evening comes. The old woman, returning from the Jews’ with her twenty kopecks, tired and worn out, sets about washing the children’s linen. Vasya sits working out a problem. Yegorych is not working. Thanks to Putokhin he has taken to drink, and now feels an irresistible thirst. In the rooms it is stifling, hot. Steam rises from the tub in which the old woman washes the linen.

И он глубоко верит в светлое будущее. Но вот наступает вечер. Старуха, вернувшись от жидов с двугривенным, утомленная и разбитая, принимается за стирку детского белья. Вася сидит и решает задачу. Егорыч не работает. По милости Путохина он спился и теперь чувствует неодолимую жажду выпить. В комнатах душно, жарко. От корыта, в котором старуха моет белье, валит пар.

"Shall we go, then?" Yegorych asks sullenly.

– Пойдем, что ли? – угрюмо спрашивает Егорыч.

My tenant is silent. After his excitement, an unbearable boredom sets in for him. He struggles against the desire to drink, against his misery, and... and of course the misery wins out. It’s a familiar story...

Мой жилец молчит. После возбуждения ему становится невыносимо скучно. Он борется с желанием выпить, с тоской и... и, конечно, тоска берет верх. История известная...

By night Yegorych and Putokhin have gone off, and in the morning Vasya cannot find his grandmother’s shawl.

К ночи Егорыч и Путохин уходят, а утром Вася не находит бабушкиной шали.

Such was the story that took place in that flat. Having drunk away the shawl, Putokhin never returned home again. Where he vanished to, I do not know. After he disappeared, the old woman first took to drink, and then took to her bed. She was carried off to the hospital, some relatives took the younger children, and Vasya went to work right here in this laundry. By day he carried the flatirons, and by night he ran out for beer. When they threw him out of the laundry, he went to work for one of the young ladies, running about at night on various errands, and they had already started calling him "the bouncer." What became of him after that, I do not know.

Вот какая история происходила в этой квартире. Пропивши шаль, Путохин уж больше не возвращался домой. Куда он исчез, я не знаю. После того как он пропал, старуха сначала запила, а потом слегла. Ее свезли в больницу, младших ребят взяла какая-то родня, а Вася поступил вот в эту прачечную. Днем он подавал утюги, а ночью бегал за пивом. Когда из прачечной его выгнали, он поступил к одной из барышень, бегал по ночам, исполняя какие-то поручения, и его звали уже "вышибалой". Что дальше было с ним, я не знаю.

And in this room here a beggar-musician lived for ten years. When he died, twenty thousand roubles were found in his featherbed.

А в этой вот комнате десять лет жил нищий-музыкант. Когда он умер, в его перине нашли двадцать тысяч.

The Old House (A Landlord's Story)

Cite this passage

Support this project