The Wedding
Свадьба
Headnote
1 “The Wedding” (“Svadba”), first published in 1887, is a plotless genre sketch in Chekhov’s mature short-fiction manner: a rapid, almost cinematic sequence of scenes following a provincial family through the blessing at home, the procession to the church, and the reception afterward, with no single protagonist and barely any narratorial comment. The bride’s father, the retired lieutenant colonel Yefim Petrovich, and her mother, Darya Danilovna, anchor the piece, along with the hired military band, the club’s borrowed cooks and steward, and a swarm of best men, relatives, and servants who pass through the frame and vanish.
2 The story’s method is accumulation of physical and social detail rather than narrative: the trembling veil and loosened hairpins, the coachman built like a stone giant, the crowded “passage room” thick with overheated musicians, the ostentatious display of the newlyweds’ lace-and-silk bedroom for the guests’ benefit. Running beneath the comedy is the parents’ undisguised grief at losing their last unmarried child – “we’re left like a pair of orphans” – and the frank talk of the dowry (ten thousand roubles, a house, three hundred desyatinas of land) that has purchased the bridegroom, a solid, French-speaking man who drinks. The evening ends not in celebration but in the father’s drunken collapse and his wife’s blunt, contemptuous scolding, closing the sketch on a note of comic exhaustion rather than sentiment.
The best man, in a top hat and white gloves, out of breath, flings his coat off in the front hall and runs into the drawing room with the look of someone about to announce something terrible.
Шафер в цилиндре и в белых перчатках, запыхавшись, сбрасывает в передней пальто и с таким выражением, как будто хочет сообщить что-то страшное, вбегает в зал.
“The groom is already at the church!” he declares, heavily catching his breath.
– Жених уже в церкви! – объявляет он, тяжело переводя дух.
A silence falls. Everyone all at once grows sad.
Наступает тишина. Всем вдруг становится грустно.
The bride’s father, a retired lieutenant colonel with a gaunt, worn face, sensing, no doubt, that his stunted military figure in its riding breeches is not sufficiently solemn, puffs out his cheeks importantly and draws himself up straight. He takes the icon from the little table. His wife, a small old woman in a tulle cap with wide ribbons, takes the bread and salt and stands beside him. The blessing begins.
Отец невесты, отставной подполковник, с тощим, испитым лицом, чувствуя, вероятно, что его куцая военная фигурка в рейтузах недостаточно торжественна, солидно надувает щеки и выпрямляется. Он берет со столика образ. Его жена, маленькая старушка в тюлевом чепце с широкими лентами, берет хлеб-соль и становится рядом с ним. Начинается благословение.
The bride, Lyubochka, sinks noiselessly, like a shadow, to her knees before her father, and her veil billows as she does so and catches on the flowers scattered over her dress, and a few pins come loose from her hair. Having bowed to the icon and kissed her father, who puffs out his cheeks even more, Lyubochka sinks down before her mother; her veil catches again, and two young ladies, agitated, run up to her, tugging, straightening, pinning it down with pins...
Невеста Любочка бесшумно, как тень, опускается перед отцом на колени, и ее фата волнуется при этом и цепляется за цветы, разбросанные по платью, и из прически выбивается несколько шпилек. Поклонившись образу и поцеловавшись с отцом, который еще сильнее надувает щеки, Любочка опускается перед матерью; фата ее опять цепляется, и две барышни, взволнованные, подбегают к ней, обдергивают, поправляют, прикалывают булавками...
Silence, everyone quiet, not stirring; only the best men, like hot outrunners in harness, shift impatiently from foot to foot, as though waiting to be given leave to bolt.
Тишина, все молчат, не шевелятся; только одни шафера, как горячие пристяжные, нетерпеливо переминаются с ноги на ногу, точно ждут, когда им позволено будет сорваться с места.
“Who’s to carry the icon?” comes an anxious whisper. “Spira, where are you? Spira!”
– Кто повезет образ? – слышится тревожный шёпот. – Спира, где ты? Спира!
“Comin’!” answers a child’s voice from the front hall.
– Цичас! – отвечает из передней детский голос.
“God be with you, Darya Danilovna!” someone consoles the old woman in a half-whisper; she has pressed her face to her daughter’s and is sobbing. “Now is it right to cry, Christ be with you? You ought to rejoice, my dear, not cry.”
– Бог с вами, Дарья Даниловна! – кто-то вполголоса утешает старуху, которая припала к дочери лицом и всхлипывает. – Да разве можно плакать, Христос с вами? Надо радоваться, душенька, а не плакать.
The blessing comes to an end. Lyubochka, pale, so solemn, severe to look at, kisses her friends, and after this everyone rushes into the front hall with a great noise, jostling one another. The best men, in an anxious hurry, shouting “pardon!” for no reason at all, help dress the bride.
Благословение кончается. Любочка, бледная, такая торжественная, строгая на вид, целуется со своими подругами, и после этого все с шумом, толкая друг друга, устремляются в переднюю. Шафера с тревожной спешкой, крича без всякой надобности "pardon!", одевают невесту.
“Lyubochka, let me have just one more look at you!” moans the old woman.
– Любочка, дай я на тебя хоть еще разочек посмотрю! – стонет старуха.
“Ah, Darya Danilovna!” someone sighs reproachfully. “You ought to rejoice, and here you’ve thought up God knows what...”
– Ах, Дарья Даниловна! – вздыхает кто-то укоризненно. – Радоваться надо, а вы это бог знает что выдумали...
“Spira! Now where have you got to? Spira! What a punishment that boy is! Go on ahead!”
– Спира! Да где же ты? Спира! Наказание с этим мальчишкой! Иди вперед!
“Comin’!”
– Цичас!
One of the best men takes hold of the bride’s train, and the procession begins to make its way downstairs. On the banister of the staircase and in the doorways of every room other people’s maids and nursemaids hang about; they devour the bride with their eyes, and their approving buzz can be heard. From the back ranks anxious voices ring out: someone has forgotten something, someone has the bride’s bouquet; the ladies shriek, begging that something not be done, because “it’s a bad omen.”
Один из шаферов берет шлейф невесты, и процессия начинает спускаться вниз. На перилах лестницы и на косяках всех дверей виснут чужие горничные и няньки; они пожирают глазами невесту, слышится их одобрительное жужжанье. В задних рядах раздаются тревожные голоса: кто-то что-то забыл, у кого-то невестин букет; дамы взвизгивают, умоляя не делать чего-то, потому что "примета есть".
At the entrance the carriage and the barouche have long been waiting. Paper flowers are woven into the horses’ manes, and all the drivers have their arms tied round near the shoulder with coloured kerchiefs. On the box of the carriage sits a giant of a man with a broad, full beard, in a new caftan. His arms thrust forward with fists clenched, his head thrown back, his extraordinarily broad shoulders give him a look not quite human, not quite alive; he seems altogether turned to stone...
У подъезда уже давно ждут карета и коляска. На лошадиных гривах бумажные цветы, и у всех кучеров руки перевязаны около плеч цветными платками. На козлах кареты сидит чудо-богатырь с широкой окладистой бородой, в новом кафтане. Его протянутые вперед руки с сжатыми кулаками, откинутая назад голова, необычайно широкие плечи придают ему не человеческий, не живой вид; весь он точно окаменел...
“Whoa there!” he says in a thin voice, and at once adds in a deep bass: “None of that!” (which makes it seem as though there are two throats in his broad neck.) “Whoa there! None of that!”
– Тпррр! – говорит он тонким голосом и тотчас же добавляет густым басом: – Шалишь! (отчего и кажется, что в его широкой шее два горла.) Тпррр! Шалишь!
The street on both sides is packed with onlookers.
Улица по обе стороны запружена публикой.
“Bring it aro-ound!” shout the best men, though there is nothing to bring around, since the carriage has long since been brought. Spira with the icon, the bride, and two of her friends get into the carriage. The door slams, and the street rings with the rumble of the carriage.
– Пода-ай! – кричат шафера, хотя подавать нечего, так как карета давно уже подана. Спира с образом, невеста и две подруги садятся в карету. Дверца хлопает, и улица оглашается грохотом кареты.
“The barouche for the best men! Bring it aro-ound!”
– Коляску шаферам! пода-ай!
The best men leap into the barouche and, as it starts off, raise themselves up and, writhing as if in convulsions, pull their coats on. The next carriages are brought up.
Шафера прыгают в коляску и, когда она трогается с места, приподнимаются и, корчась как в судорогах, натягивают на себя свои пальто. Подаются следующие экипажи.
“Sofya Denisovna, do get in!” voices call out. “And you too, Nikolai Mironych, if you please! Whoa there! Don’t worry, miss, there’ll be room for everyone! Look out!”
– Софья Денисовна, садитесь! – слышатся голоса. – Пожалуйте и вы, Николай Мироныч! Тпррр! Не беспокойтесь, барышня, всем будет место! Берегись!
“Do you hear, Makar!” shouts the bride’s father. “Coming back from the church, go by a different road! It’s a bad omen!”
– Слышишь, Макар! – кричит отец невесты. – Назад из церкви поезжайте другой дорогой! Примета есть!
The carriages rattle over the cobblestones, noise, shouting... At last everyone has driven off, and it grows quiet again. The bride’s father goes back into the house; in the drawing room the footmen are clearing the table, in the dark little room next door that everyone in the house calls the “passage room” the musicians are blowing their noses, everywhere there is bustle, running about, but to him the house seems empty. The soldier-musicians are crowding about in their small, dark room, quite unable to fit themselves in with their bulky music stands and instruments. They arrived only recently, but already the air in the “passage room” has grown noticeably thicker, and there is no way to breathe. Their “senior man,” Osipov, whose moustache and side-whiskers have gone to felt with age, stands before his music stand scowling at the score.
Экипажи гремят по мостовой, шум, крики... Наконец все уехали, стало опять тихо. Отец невесты возвращается в дом; в зале лакеи убирают стол, в соседней темной комнатке, которую все в доме называют "проходной", сморкаются музыканты, всюду суета, беготня, но ему кажется, что в доме пусто. Солдаты-музыканты копошатся в своей маленькой, темной комнатке, всё никакие могут поместиться со своими громоздкими пюпитрами и инструментами. Пришли они недавно, но уже воздух в "проходной" стал заметно гуще, нет никакой возможности дышать. Их "старшой" Осипов, у которого от старости усы и бакены сбились в паклю, стоит перед пюпитром и сердито глядит в ноты.
“And you, Osipov, you’ll outlast us all,” says the lieutenant colonel. “How many years have I known you now? Twenty years!”
– А тебе, Осипов, сносу нет, – говорит подполковник. – Сколько лет я тебя уже знаю? Лет двадцать!
“More than that, your honour. I played at your own wedding, if you recall.”
– Больше, ваше высокоблагородие. На вашей свадьбе играл, ежели изволите помнить.
“Yes, yes...” the lieutenant colonel sighs and falls to thinking. “Such is life, brother... My sons, thank God, I’ve married off, and now here I am giving away my daughter, and my old woman and I are left like a pair of orphans... We’ve no children left with us now. Cleaned right out.”
– Да, да... – вздыхает подполковник и задумывается. – Такая, брат, история... Сыновей, слава богу, поженил, теперь вот дочку выдаю, и остаемся мы со старухой сироты... Нету у нас теперь деток. Начистоту разделались.
– Кто знает? Может, Ефим Петрович, вам бог еще пошлет, ваше высокоблагородие...
Yefim Petrovich looks at Osipov in astonishment and laughs into his fist.
Ефим Петрович с удивлением глядит на Осипова и смеется в кулак.
“More?” he asks. “What did you say? God will yet send children? To me?”
– Еще? – спрашивает он. – Как ты сказал? Детей еще бог пошлет? Мне-то?
He chokes with laughter, and tears come to his eyes; the musicians laugh too, out of politeness. Yefim Petrovich looks about for the old woman, to tell her what Osipov said, but she herself is already flying straight at him, headlong, angry, with tear-stained eyes.
Он давится от смеха, и слезы у него выступают на глазах; музыканты из вежливости тоже смеются. Ефим Петрович ищет глазами старуху, чтобы сообщить ей, что сказал Осипов, но она сама уже летит прямо на него, стремительно, сердитая, с заплаканными глазами.
“Have you no fear of God, Yefim Petrovich!” she says, throwing up her hands. “We’re searching, searching for the rum, run off our feet, and here you stand! Where’s the rum? Nikolai Mironych can’t do without his rum, and you haven’t a care in the world! Go and find out from Ignat where he’s put the rum!”
– Бога ты не боишься, Ефим Петрович! – говорит она, всплескивая руками. – Мы ищем, ищем ром, с ног сбились, а ты тут стоишь! Где ром? Николай Мироныч не может без рома, а тебе горюшка мало! Поди, узнай у Игната, куда он ром поставил!
Yefim Petrovich goes down to the basement floor, where the kitchen is. Along the dirty staircase peasant women and footmen scurry back and forth. A young soldier, his uniform coat thrown over one shoulder, has braced his knee against a step and is turning an ice-cream freezer; sweat runs down his red face. In the dark, cramped kitchen, amid clouds of smoke, the cooks hired from the club are at work. One is gutting a capon, another is cutting little stars out of carrots, a third, red as calico, is shoving a pan into the oven. Knives clatter, dishes clink, butter hisses. Having landed in this inferno, Yefim Petrovich forgets what the old woman told him.
Ефим Петрович идет в подвальный этаж, где помещается кухня. По грязной лестнице снуют бабы и лакеи. Молодой солдат, накинув мундир на одно плечо, уперся коленом о ступень и вертит мороженицу; пот течет с его красного лица. В темной и тесной кухне, в облаках дыма, работают повара, взятые напрокат из клуба. Один потрошит каплуна, другой делает из морковки звездочки, третий, красный как кумач, сует в печь противень. Ножи стучат, посуда звенит, масло шипит. Попав в этот ад, Ефим Петрович забывает, о чем говорила ему старуха.
“Aren’t you a bit cramped in here, lads?” he asks.
– А вам здесь, братцы, не тесно? – спрашивает он.
“It’s nothing, sir, Yefim Petrovich. Better crowded than resentful, don’t you worry, sir...”
– Ничего-с, Ефим Петрович. В тесноте да не в обиде, будьте покойны-с...
– Уж вы постарайтесь, ребята. В темном углу вырастает фигура Игната, буфетчика из клуба.
“Don’t you worry, sir, Yefim Petrovich!” he says. “We’ll see to it all in the best possible style. How would you like the ice cream made: with rum, with sauternes, or with nothing at all?”
– Будьте покойны-с, Ефим Петрович! – говорит он. – Всё предоставим в лучшем виде. С чем прикажете делать мороженое: с ромом, с го-сотерном или без ничего?
Returning to the rooms, Yefim Petrovich wanders about them for a long while, then stops in the doorway of the “passage room” and strikes up a conversation with Osipov again.
Вернувшись в комнаты, Ефим Петрович долго слоняется по комнатам, потом останавливается в дверях "проходной" и опять заводит разговор с Осиновым.
“So it goes, brother...” he says. “We’re left like orphans. Until the new house has dried out, the young couple will live with us, and then – farewell! That’ll be the last we see of them...”
– Так-то, брат... – говорит он. – Сиротами остаемся. Покуда новый дом не высохнет, молодые с нами поживут, а там прощайте! Только мы их и видели...
Both sigh... The musicians sigh too, out of politeness, which makes the air grow thicker still.
Оба вздыхают... Музыканты из вежливости тоже вздыхают, отчего воздух становится еще гуще.
“Yes, brother,” Yefim Petrovich goes on listlessly, “we had but the one daughter, and now we’re giving even her away. He’s an educated man, speaks French... Only he does drink a bit, but who doesn’t drink nowadays? Everyone drinks.”
– Да, брат, – вяло продолжает Ефим Петрович, – была одна дочка, да и ту отдаем. Человек он образованный, говорит по-французски... Только вот попивает, но кто нынче не пьет? Все пьют.
“That’s nothing, that he drinks,” says Osipov. “The main thing, Yefim Petrovich, is that a man remembers his business. And if it comes to having a drink, well, why not have one? A man may drink.”
– Это ничего, что пьет, – говорит Осипов. – Главное достоинство, Ефим Петрович, чтобы дело свое помнил. А ежели, положим, выпить, то почему не выпить? Выпить можно.
“Of course he may.”
– Конечно, можно.
A sound of sobbing is heard.
Слышится всхлипыванье.
“As if he could feel anything!” Darya Danilovna complains to some old woman or other. “Why, my dear, we counted out ten thousand for him, kopeck for kopeck, signed the house over to Lyubochka, three hundred desyatinas of land – it’s no small thing to say! And do you suppose he can feel it? They’re not the sort nowadays, to feel anything!”
– Разве он может чувствовать? – жалуется Дарья Даниловна какой-то старухе. – Ведь мы ему, мать моя, отсчитали десять тысяч копеечка в копеечку, дом на Любочку записали, десятин триста земли... легко ли сказать! А нешто он может чувствовать? Не таковские они нынче, чтобы чувствовать!
The table with the fruit is already laid. Glasses stand close together on two trays, bottles of champagne are wrapped in napkins, in the dining room the samovars are hissing. A footman without a moustache, with side-whiskers, is writing down on a scrap of paper the names of those whose health he is to propose at supper, and reads them over as though learning them by heart. A strange dog is being chased out of the rooms. Tense expectation... But now anxious voices ring out:
Стол с фруктами уже готов. Бокалы тесно стоят на двух подносах, бутылки с шампанским завернуты в салфетки, в столовой шипят самовары. Лакей без усов, с бакенами записывает на бумажке имена лиц, здоровье которых он будет провозглашать за ужином, и читает их, точно учит наизусть. Из комнат выгоняют чужую собаку. Напряженное ожидание... Но вот раздаются тревожные голоса:
“They’re coming! They’re coming! Yefim Petrovich, sir, they’re coming!”
– Едут! Едут! Батюшка Ефим Петрович, едут!
The old woman, quite beside herself, with a look of utter confusion, snatches up the bread and salt, Yefim Petrovich puffs out his cheeks, and the two of them hurry together into the front hall. The musicians, restrained but hurried, tune their instruments, the noise of carriages carries in from the street. The dog has come in again from the yard, it is chased out, it yelps... One more minute of waiting – and in the “passage room,” struck up sharply, furiously, a deafening, wild, frenzied march bursts out. The air rings with exclamations, with kisses, corks pop, the footmen’s faces turn stern...
Старуха, обомлевшая, с выражением крайней растерянности, хватает хлеб-соль, Ефим Петрович надувает щеки, и оба вместе спешат в переднюю. Музыканты сдержанно, торопливо настраивают инструменты, с улицы доносится шум экипажей. Опять вошла со двора собака, ее гонят, она взвизгивает... Еще одна минута ожидания – и в "проходной", резко, остервенело рванув, раздается оглушительный, дикий, неистовый марш. Воздух оглашается восклицаниями, поцелуями, хлопают пробки, у лакеев лица строгие...
Lyubochka and her husband, a solid gentleman in gold spectacles, are dazed. The deafening music, the bright light, the general attention, the mass of unfamiliar faces oppress them... They gaze about them dully, seeing nothing, understanding nothing.
Любочка и ее супруг, солидный господин в золотых очках, ошеломлены. Оглушительная музыка, яркий свет, всеобщее внимание, масса незнакомых лиц угнетают их... Они тупо глядят по сторонам, ничего не видят, ничего не понимают.
They drink champagne and tea, everything proceeds decorously and with dignity. Numerous relations, extraordinary grandfathers and grandmothers whom nobody has ever seen before, the clergy, retired military men with flat napes, the groom’s chosen father and mother, the godparents, stand about the table and, cautiously sipping their tea, converse about Bulgaria; the young ladies press themselves against the walls like flies; even the best men have lost their restless look and stand quietly by the doors.
Пьют шампанское и чай, всё идет чинно и степенно. Многочисленные родственники, какие-то необыкновенные дедушки и бабушки, которых раньше никто никогда не видел, духовенство, отставные военные с плоскими затылками, посажёные отец и мать жениха, крестные, стоят около стола и, осторожно прихлебывая чай, беседуют о Болгарии; барышни, как мухи, жмутся у стен; даже шафера утратили свой беспокойный вид и стоят смирно у дверей.
But an hour or two passes and the whole house is already shaking with music and dancing. The best men again look as if they had slipped off their chains. In the dining room, where the buffet table is laid out in a horseshoe, old men and the young people who are not dancing crowd together; Yefim Petrovich, having already drunk some five glasses, winks, snaps his fingers, and chokes with laughter. It has occurred to him that it would be a fine thing to get the best men married off too, and this pleases him, strikes him as witty, amusing, and he is glad, so glad that he cannot put it into words, but only laughs and laughs... His wife, who has eaten nothing since morning and is tipsy with champagne, smiles blissfully and says to everyone:
Но проходит час-другой и весь дом дрожит уже от музыки и танцев. У шаферов опять такой вид, точно они с цепи сорвались. В столовой, где покоем накрыт закусочный стол, толпятся старики и нетанцующая молодежь; Ефим Петрович, выпивший уже рюмок пять, подмигивает, щелкает пальцами и давится от смеха. Ему пришло на мысль, что хорошо бы женить шаферов, и это ему нравится, кажется остроумным, забавным, и он рад, так рад, что не может выразить на словах, а только хохочет... Его жена, не евшая ничего с утра и опьяневшая от шампанского, блаженно улыбается и говорит всем:
“You mustn’t, you mustn’t, ladies and gentlemen, go into the bedroom! It isn’t delicate to go into the bedroom. Don’t peek in!”
– Нельзя, нельзя, господа, в спальню ходить! Это не деликатно в спальню ходить. Не заглядывайте!
Which is to say: do come and have a look at the bedroom! All her maternal vanity and all her talents have gone into that bedroom. And there is something to boast of! In the middle of the bedroom stand two beds with high-piled bedding; the pillowcases are of lace, the counterpanes of quilted silk, with elaborate, unfathomable monograms. On Lyubochka’s bed lies a nightcap with pink ribbons, and on her husband’s bed a dressing gown of mouse-grey with pale blue tassels. Every one of the guests, glancing at the beds, feels it his duty to wink significantly and say “m-yes,” while the old woman beams and says in a whisper:
Это значит: пожалуйте поглядеть спальню! Все ее материнское тщеславие и все таланты ушли в эту спальню. И есть чем похвастать! Посреди спальни стоят две кровати с высокими постелями; наволочки кружевные, одеяла шелковые, стеганые, с мудреными, непонятными вензелями. На постели Любочки лежит чепчик с розовыми лентами, а на постели ее мужа шлафрок мышиного цвета с голубыми кистями. Каждый из гостей, взглянув на постели, считает своим долгом значительно подмигнуть глазом и сказать "м-да-а", а старуха сияет и говорит шёпотом:
“That bedroom cost some three hundred roubles, sir. No small thing! Now then, off you go, it isn’t fitting for the men to be in here.”
– Спальня-то рублей триста стоила, батюшка. Шутка ли! Ну, уходите, мужчинам не годится сюда ходить.
At three o’clock supper is served. The footman with the side-whiskers proposes the toasts, and the band plays a flourish. Yefim Petrovich becomes thoroughly drunk and no longer recognizes anyone; it seems to him that he is not in his own house but a guest somewhere, that he has been wronged; in the front hall he puts on his coat and hat and, hunting for his galoshes, cries out in a hoarse voice:
В третьем часу подают ужин. Лакей с бакенами провозглашает тосты, а музыка играет туш. Ефим Петрович напивается окончательно и уже никого не узнает; ему кажется, что он не у себя дома, а в гостях, что его обидели; он в передней надевает пальто и шапку и, отыскивая свои калоши, кричит хриплым голосом:
“I don’t care to stay here any longer! You’re all scoundrels! Villains! I’ll expose the lot of you!” And beside him stands his wife, saying to him:
– Не желаю я тут больше оставаться! Вы все подлецы! Негодяи! Я вас выведу на чистую воду! А возле стоит жена и говорит ему:
“Quiet down, you godless soul! Quiet down, you blockhead, you Herod, you plague of my life!”
– Уймись, безбожная твоя душа! Уймись, истукан, ирод, наказание мое!