The Shepherd's Pipe
Свирель
Headnote
1 "The Shepherd’s Pipe" ("Свирель") first appeared in Novoye vremya in July 1887, during the same extraordinarily productive summer that produced "The Steppe" and much of the mature short fiction that established Chekhov’s reputation beyond the comic papers. It is one of his most frequently anthologized lyrical stories: a nearly plotless encounter, at the edge of a birch wood on a wet, overcast morning, between a well-fed estate steward, Meliton Shishkin, out hunting with his pregnant, half-starved dog, and an old communal shepherd, Luka, playing a homemade pipe over his scattered herd.
2 The story’s entire weight rests on the old man’s monologue – a sweeping elegy for vanishing game, drying rivers, shrinking fish, failing forests, and a peasantry and gentry alike grown too weak to endure what their fathers endured – which Meliton, initially amused, comes to hear as a verdict on the world itself. Chekhov never confirms or denies the shepherd’s cosmic pessimism; he lets it stand as a mood, reinforced formally by the pipe’s untutored, five-or-six-note melody, which frames the story at both ends and which Meliton, by the close, can no longer hear as mere noise. The story is often read as an early instance of Chekhov’s ecological melancholy – a Russia in which the natural abundance of living memory (elk, eagles, yard-long pike, brimming streams) has thinned within a single lifetime – refracted through two men whose personal complaints (Meliton’s debts, drink, and domestic misery; Luka’s age and poverty) blur into the same diffuse sense of universal decline.
Overcome by the closeness of the fir thicket, all in cobwebs and pine-needles, the steward of Dementyev’s farmstead, Meliton Shishkin, made his way with his gun toward the edge of the wood. His Damka – a cross between a mongrel and a setter, remarkably thin and pregnant – tucked her wet tail under herself and trudged along after her master, doing her best not to prick her nose. The morning was a wretched one, overcast. Large drops fell from the trees, wrapped in a light mist, and from the ferns; the forest damp gave off a sharp smell of rot.
Разморенный духотою еловой чащи, весь в паутине и в хвойных иглах, пробирался с ружьем к опушке приказчик из Дементьева хутора, Мелитон Шишкин. Его Дамка – помесь дворняги с сеттером – необыкновенно худая и беременная, поджимая под себя мокрый хвост, плелась за хозяином и всячески старалась не наколоть себе носа. Утро было нехорошее, пасмурное. С деревьев, окутанных легким туманом, и с папоротника сыпались крупные брызги, лесная сырость издавала острый запах гнили.
Ahead, where the thicket ended, stood birches, and through their trunks and branches a misty distance could be seen. Someone beyond the birches was playing a homemade shepherd’s pipe. The player took no more than five or six notes, drawing them out lazily, making no effort to string them into a tune, and yet all the same there was something harsh and exceedingly mournful in his piping.
Впереди, где кончалась чаща, стояли березы, а сквозь их стволы и ветви видна была туманная даль. Кто-то за березами играл на самоделковой, пастушеской свирели. Игрок брал не более пяти-шести нот, лениво тянул их, не стараясь связать их в мотив, но тем не менее в его писке слышалось что-то суровое и чрезвычайно тоскливое.
When the thicket thinned and the firs began to mingle with young birch, Meliton caught sight of a herd. Hobbled horses, cows, and sheep wandered among the bushes and, cracking twigs, sniffed at the forest grass. At the edge of the wood, leaning against a wet birch sapling, stood an old shepherd, gaunt, in a ragged homespun coat and no hat. He was looking at the ground, thinking of something, and playing his pipe, apparently out of mere habit.
Когда чаща поредела и елки уже мешались с молодой березой, Мелитон увидел стадо. Спутанные лошади, коровы и овцы бродили между кустов и, потрескивая сучьями, обнюхивали лесную траву. На опушке, прислонившись к мокрой березке, стоял старик пастух, тощий, в рваной сермяге и без шапки. Он глядел в землю, о чем-то думал и играл на свирели, по-видимому, машинально.
"Good day, grandfather! God help you!" Meliton greeted him in a thin, hoarse little voice that did not at all suit his enormous build and large, fleshy face. "You play that pipe well! Whose herd are you tending?"
– Здравствуй, дед! Бог на помощь! – приветствовал его Мелитон тонким, сиплым голоском, который совсем не шел к его громадному росту и большому, мясистому лицу. – А ловко ты на дудочке дудишь! Чье стадо пасешь?
"Artamonov’s," the shepherd answered reluctantly, and tucked the pipe into his coat.
– Артамоновское, – нехотя ответил пастух и сунул свирель за пазуху.
"So the forest belongs to Artamonov too?" asked Meliton, looking around. "Artamonov’s indeed, would you believe it... I’d quite lost my way. Scratched my whole mug up in the brush."
– Стало быть, и лес артамоновский? – спросил Мелитон, оглядываясь. – И впрямь артамоновский, скажи на милость... Совсем было заблудился. Всю харю себе в чепыге исцарапал.
He sat down on the wet ground and began rolling a cigarette out of newspaper.
Он сел на мокрую землю и стал лепить из газетной бумаги папиросу.
Like his thin little voice, everything about this man was petty and out of keeping with his height, breadth, and fleshy face: his smile, his little eyes, his little buttons, and his little cap, which barely held on to his fat, close-cropped head. When he spoke and smiled, one sensed in his shaven, puffy face and in his whole figure something womanish, timid, and meek.
Подобно жиденькому голоску, всё у этого человека было мелко и не соответствовало его росту, ширине и мясистому лицу: и улыбка, и глазки, и пуговки, и картузик, едва державшийся на жирной стриженой голове. Когда он говорил и улыбался, то в его бритом, пухлом лице и во всей фигуре чувствовалось что-то бабье, робкое и смиренное.
"Well, what weather, God forbid!" he said, shaking his head. "People haven’t even got the oats in yet, and the rain just keeps on, as if hired for the purpose, God help it."
– Ну, погода, не дай бог! – сказал он и покрутил головой. – Люди еще овса не убрали, а дождик словно нанялся, бог с ним.
The shepherd looked up at the sky, from which a drizzle was falling, then at the forest, then at the steward’s wet clothes, thought a moment, and said nothing.
Пастух поглядел на небо, откуда моросил дождь, на лес, на мокрую одежду приказчика, подумал и ничего не сказал.
"The whole summer’s been like this..." Meliton sighed. "Bad for the peasants, and no pleasure for the gentry either." The shepherd looked up at the sky once more, thought, and said deliberately, as though chewing over each word:
– Всё лето такое было... – вздохнул Мелитон. – И мужикам плохо, и господам никакого удовольствия. Пастух еще раз поглядел на небо, подумал и сказал с расстановкой, точно разжевывая каждое слово:
"It’s all heading the same way... No good to expect."
– Всё к одному клонится... Добра не жди.
"How is it around here?" asked Meliton, lighting up. "Haven’t seen any broods of black grouse in the Artamonov clearing, have you?"
– Как у вас тут? – спросил Мелитон, закуривая. – Не видал в артамоновской сечи тетеревиных выводков?
The shepherd did not answer at once. He looked at the sky again and to the sides, thought, blinked his eyes... It seemed he set no small store by his own words, and to raise their worth further he tried to utter them slowly, with a certain solemnity. His face had an old-mannish sharpness, a gravity, and, because his nose was crossed by a saddle-shaped dip and his nostrils turned upward, it seemed cunning and mocking.
Пастух ответил не сразу. Он опять поглядел на небо и в стороны, подумал, поморгал глазами... По-видимому, своим словам придавал он немалое значение и, чтобы усугубить им цену, старался произносить их врастяжку, с некоторою торжественностью. Выражение лица его было старчески острое, степенное и, оттого, что нос был перехвачен поперек седлообразной выемкой и ноздри глядели кверху, казалось хитрым и насмешливым.
"No, I don’t believe I have," he answered. "Our hunter, Yeremka, said he’d flushed one brood near Pustoshye on St. Elijah’s Day, but he’s likely lying. Little enough game about."
– Нет, кажись, не видал, – ответил он. – Наш охотник, Еремка, сказывал, будто на Ильин день согнал около Пустошья один выводок, да, должно, брешет. Мало птицы.
"Yes, brother, little enough... little everywhere! Hunting, if you judge it sensibly, is a paltry, worthless thing nowadays. There’s no game at all, and what there is, it’s not even worth soiling your hands over yet – hasn’t grown up! Such small stuff you’re ashamed to look at it."
– Да, брат, мало... Везде мало! Охота, ежели здравомысленно рассудить, ничтожная и нестоющая. Дичи совсем нет, а которая есть, так об ту сейчас нечего и рук марать – не выросла еще! Такая еще мелочь, что глядеть совестно.
Meliton smirked and waved his hand.
Мелитон усмехнулся и махнул рукой.
"The things that go on in this world, it’s simply laughable! Birds these days have got so unreasonable, they sit late on their eggs, and there are some that hadn’t even got off their eggs by St. Peter’s Day. God’s truth!"
– Такое делается на этом свете, что просто смех, да и только! Птица нынче стала несообразная, поздно на яйца садится, и есть такие, которые еще на Петров день с яиц не вставали. Ей-богу!
"It’s all heading the same way," said the shepherd, lifting his face. "Last year there was little game, this year even less, and in five years or so, mark my words, there’ll be none at all. I reckon it this way, that soon there won’t be so much as a single bird left, let alone game."
– Всё к одному клонится, – сказал пастух, поднимая вверх лицо. – Летошний год мало дичи было, в этом году еще меньше, а лет через пять, почитай, ее вовсе не будет. Я так примечаю, что скоро не то что дичи, а никакой птицы не останется.
"Yes," Meliton agreed, after thinking it over. "That’s true." The shepherd smiled bitterly and shook his head.
– Да, – согласился Мелитон, подумав. – Это верно. Пастух горько усмехнулся и покачал головой.
"A wonder!" he said. "And where has it all gone to? Twenty years back, I remember, there were geese here, and cranes, and ducks, and black grouse – thick as a cloud! There’d be gentlefolk driving out to hunt, and all you’d hear was: bang-bang-bang! bang-bang-bang! There was no end to the snipe and woodcock and curlew, and the little teal and sandpipers, just like starlings, or sparrows, say – swarms of them, no counting! And where has it all gone to! You don’t even see a bird of prey any more. Eagles and falcons and owls have all come to nothing. There’s less of every kind of beast too. Nowadays, brother, a wolf or a fox is a rarity, let alone a bear or a mink. And time was there were even elk! For forty years now I’ve been watching God’s doings, year in, year out, and this is how I understand it, that it’s all heading the same way."
– Удивление! – сказал он. – И куда оно всё девалось? Лет двадцать назад, помню, тут и гуси были, и журавли, и утки, и тетерева – туча-тучей! Бывало, съедутся господа на охоту, так только и слышишь: пу-пу-пу! пу-пу-пу! Дупелям, бекасам да кроншпилям переводу не было, а мелкие чирята да кулики, всё равно как скворцы или, скажем, воробцы – видимо-невидимо! И куда оно всё девалось! Даже злой птицы не видать. Пошли прахом и орлы, и соколы, и филины... Меньше стало и всякого зверья. Нынче, брат, волк и лисица в диковинку, а не то что медведь или норка. А ведь прежде даже лоси были! Лет сорок я примечаю из года в год божьи дела и так понимаю, что всё к одному клонится.
"Heading where?"
– К чему?
"Toward ruin, lad. It must be, toward destruction... The time has come for God’s world to perish."
– К худу, паря. Надо думать, к гибели... Пришла пора божьему миру погибать.
The old man put on his cap and began looking at the sky.
Старик надел картуз и стал глядеть на небо.
"A pity!" he sighed after a silence. "And, God, what a pity! It’s God’s will, of course, we didn’t make the world, and yet, little brother, it’s a pity. If one tree dries up, or say one cow dies, even that grieves you, and how must it be, good man, to watch when the whole world is going to ruin? So much goodness, Lord Jesus! The sun, and the sky, and the forests, and the rivers, and the creatures – all of it made, all of it fitted together, one thing suited to another. Everything brought to its purpose and knowing its own place. And all of it must perish!"
– Жалко! – вздохнул он после некоторого молчания. – И, боже, как жалко! Оно, конечно, божья воля, не нами мир сотворен, а всё-таки, братушка, жалко. Ежели одно дерево высохнет или, скажем, одна корова падет, и то жалость берет, а каково, добрый человек, глядеть, коли весь мир идет прахом? Сколько добра, господи Иисусе! И солнце, и небо, и леса, и реки, и твари – всё ведь это сотворено, приспособлено, друг к дружке прилажено. Всякое до дела доведено и свое место знает. И всему этому пропадать надо!
A sorrowful smile flashed across the shepherd’s face and his eyelids blinked.
На лице пастуха вспыхнула грустная улыбка и веки его заморгали.
"You say – the world’s destruction..." said Meliton, thinking it over. "Maybe the end of the world’s coming soon, but you can’t judge by the birds. It’s unlikely the birds could signify such a thing."
– Ты говоришь – миру погибель... – сказал Мелитон, думая. – Может, и скоро конец света, а только нельзя по птице судя. Это навряд, чтобы птица могла обозначать.
"Not the birds alone," said the shepherd. "The beasts too, and the cattle, and the bees, and the fish... If you don’t believe me, ask the old men; every one will tell you the fish now isn’t what it used to be. In the seas, and the lakes, and the rivers, there’s less and less fish every year. In our own Peschanka, I remember, pike a yard long used to be caught, and there were burbot too, and ide, and bream, and every fish had some substance to it, but nowadays if you catch a little pike or perch the size of a hand’s-breadth, you thank God for it. There’s not even a proper ruffe to be had. Every year it’s worse and worse, and give it a little longer, there’ll be no fish at all. And now take the rivers... The rivers, why, they’re drying up!"
– Не одни птицы, – сказал пастух. – И звери тоже, и скотина, и пчелы, и рыба... Мне не веришь, спроси стариков; каждый тебе скажет, что рыба теперь совсем не та, что была. И в морях, и в озерах, и в реках рыбы из года в год всё меньше и меньше. В нашей Песчанке, помню, щука в аршин ловилась, и налимы водились, и язь, и лещ, и у каждой рыбины видимость была, а нынче ежели и поймал щуренка или окунька в четверть, то благодари бога. Даже ерша настоящего нет. С каждым годом всё хуже и хуже, а погоди немного, так и совсем рыбы не будет. А взять таперя реки... Реки-то, небось, сохнут!
"That’s true, that they’re drying up."
– Это верно, что сохнут.
"So it is. Every year they run shallower and shallower, and there aren’t, little brother, the deep pools there used to be. See those bushes over there?" the old man asked, pointing off to one side. "Behind them is the old channel, they call it the backwater; in my father’s time the Peschanka flowed there, and now look where the unclean powers have carried it off to! Keeps shifting its bed, and, mind you, it’ll go on shifting till the time it dries up altogether. Beyond Kurgasovo there used to be marshes and ponds, and where are they now? And where have the brooks gone? Right here in this very wood there used to be a stream, and such a stream that the peasants set their wicker traps in it and caught pike, and wild duck wintered by it, and now even in the spring flood there’s no proper water in it. Yes, brother, wherever you look, it’s bad everywhere. Everywhere!"
– То-то вот и есть. С каждым годом всё мельче и мельче, и уж, братушка, нет тех омутов, что были. Эвона, видишь кусты? – спросил старик, указывая в сторону. – За ними старое русло, заводиной называется; при отце моем там Песчанка текла, а таперя погляди, куда ее нечистые занесли! Меняет русло и, гляди, доменяется до той поры, покеда совсем высохнет. За Кургасовым болота и пруды были, а нынче где они? А куда ручьи девались? У нас вот в этом самом лесу ручей тёк, и такой ручей, что мужики в нем верши ставили и щук ловили, дикая утка около него зимовала, а нынче в нем и в половодье не бывает путевой воды. Да, брат, куда ни взглянь, везде худо. Везде!
A silence fell. Meliton grew thoughtful and fixed his eyes on one spot. He wanted to recall even a single place in nature that the all-encompassing ruin had not yet touched. Over the mist and the slanting streaks of rain, as over dull glass, bright patches slid, but went out at once – it was the rising sun trying to break through the clouds and glance at the earth.
Наступило молчание. Мелитон задумался и уставил глаза в одну точку. Ему хотелось вспомнить хоть одно место в природе, которого еще не коснулась всеохватывающая гибель. По туману и косым дождевым полосам, как по матовым стеклам, заскользили светлые пятна, но тотчас же угасли – это восходившее солнце старалось пробиться сквозь облака и взглянуть на землю.
"And the forests too..." Meliton muttered.
– Да и леса тоже... – пробормотал Мелитон.
"The forests too..." the shepherd repeated. "They’re cut down, and they burn, and they dry up, and nothing new grows. What does grow, is cut down at once; today it comes up, and tomorrow, look, people have felled it already – and so on without end, till nothing’s left. I, good man, have been going with the commune’s herd ever since I got my freedom, and before my freedom too I was in service as a shepherd, I grazed cattle on this very spot, and as long as I’ve lived I can’t recall a single summer day I wasn’t here. And all this time I’ve been watching God’s doings. I’ve had a good long look at things, brother, in my time, and this is how I understand it now, that every kind of plant has taken to dwindling. Take the rye, or the vegetables, or any flower you like, it’s all heading the same way."
– И леса тоже... – повторил пастух. – И рубят их, и горят они, и сохнут, а новое не растет. Что и вырастет, то сейчас его рубят; сегодня взошло, а завтра, гляди, и срубили люди – так без конца краю, покеда ничего не останется. Я, добрый человек, с самой воли хожу с обчественным стадом, до воли тоже был у господ в пастухах, пас на этом самом месте и, покеда живу, не помню того летнего дня, чтобы меня тут не было. И всё время я божьи дела примечаю. Пригляделся я, брат, за свой век и так теперь понимаю, что всякая растения на убыль пошла. Рожь ли взять, овощь ли, цветик ли какой, всё к одному клонится.
"But the people have grown better, at least," the steward observed.
– Зато народ лучше стал, – заметил приказчик.
"Better in what way?"
– Чем это лучше?
"Cleverer."
– Умней.
"Cleverer, aye, cleverer, that’s true, lad, but what good’s that do? What the devil use is cleverness to people before their ruin? A man can perish just as well without any cleverness at all. What use is cleverness to a hunter if there’s no game? I reckon it this way, that God gave man cleverness, and took away his strength. The people have grown weak, weak beyond anything. Take me, for instance... I’m worth nothing, I’m the very last peasant in the whole village, and yet, lad, I’ve got strength in me still. Look here, I’m going on seventy, and I herd all day long, and stand night-watch besides for twenty kopecks, and I don’t sleep, and I don’t freeze; my son’s cleverer than me, but put him in my place, and tomorrow he’d be asking for a raise or going off to be doctored. That’s how it is. I, apart from a bit of bread, don’t touch anything, because give us this day our daily bread, and my father, apart from bread, ate nothing either, nor did my grandfather, but the peasant of today has to have his tea, and his vodka, and his white rolls, and he must sleep from dusk to dawn, and be doctored, and all manner of pampering besides. And why is that? He has grown weak, there’s no strength in him to endure. He’d be glad enough not to sleep, but his eyes stick shut – there’s nothing to be done about it."
– Умней-то умней, это верно, паря, да что с того толку? На кой прах людям ум перед погибелью-то? Пропадать и без всякого ума можно. К чему охотнику ум, коли дичи нет? Я так рассуждаю, что бог человеку ум дал, а силу взял. Слаб народ стал, до чрезвычайности слаб. К примеру меня взять... Грош мне цена, во всей деревне я самый последний мужик, а все-таки, паря, сила есть. Ты вот гляди, мне седьмой десяток, а я день-денской пасу, да еще ночное стерегу за двугривенный и спать не сплю, и не зябну; сын мой умней меня, а поставь его заместо меня, так он завтра же прибавки запросит или лечиться пойдет. Так-тось. Я, акроме хлебушка, ничего не потребляю, потому хлеб наш насущный даждь нам днесь, и отец мой, акроме хлеба, ничего не ел, и дед, а нынешнему мужику и чаю давай, и водки, и булки, и чтобы спать ему от зари до зари, и лечиться, и всякое баловство. А почему? Слаб стал, силы в нем нет вытерпеть. Он и рад бы не спать, да глаза липнут – ничего не поделаешь.
"That’s true," Meliton agreed. "The peasant nowadays is worth nothing."
– Это верно, – согласился Мелитон. – Нестоящий нынче мужик.
"No use hiding the sin of it, we grow worse year by year. And if it comes to the gentry, well, they’ve grown weaker even than the peasant. The gentleman of today has learned everything, knows things he’d be better off not knowing, but what good does it do him? Look at him, and it fairly grieves you... Skinny, puny, like some Hungarian or Frenchman, no dignity in him, no bearing – nothing but the name of gentleman. He’s got, poor soul, neither a place nor a business of his own, and you can’t make out what it is he wants. Either he sits with a fishing rod catching little fish, or he lies flat on his back reading a book, or he mixes among the peasants talking all sorts of talk, and if he’s the hungry sort, he hires himself out as a clerk. So he lives on trifles, and it never enters his head to fit himself to some real work. The old-time gentry were half of them generals, and the ones nowadays are nothing but rabbit-skins!"
– Нечего греха таить, плошаем из года в год. Ежели теперича в рассуждении господ, то те пуще мужика ослабли. Нынешний барин всё превзошел, такое знает, чего бы и знать не надо, а что толку? Поглядеть на него, так жалость берет... Худенький, мозглявенький, словно венгерец какой или француз, ни важности в нем, ни вида – одно только звание, что барин. Нет у него, сердешного, ни места, ни дела, и не разберешь, что ему надо. Али оно с удочкой сидит и рыбку ловит, али оно лежит вверх пузом и книжку читает, али промеж мужиков топчется и разные слова говорит, а которое голодное, то в писаря нанимается. Так и живет пустяком, и нет того в уме, чтобы себя к настоящему делу приспособить. Прежние баре наполовину генералы были, а нынешние – сплошной мездрюшка!
"They’ve grown terribly poor," said Meliton.
– Обедняли сильно, – сказал Мелитон.
"And that’s just why they’ve grown poor, because God has taken away their strength. There’s no going against God."
– Потому и обедняли, что бог силу отнял. Супротив бога-то не пойдешь.
Meliton again fixed his eyes on one spot. After thinking a little, he sighed, the way steady, level-headed people sigh, shook his head, and said:
Мелитон опять уставился в одну точку. Подумав немного, он вздохнул, как вздыхают степенные, рассудительные люди, покачал головой и сказал:
"And what’s the cause of it all? We sin too much, we’ve forgotten God... and so, it means, the time has come for everything to end. And indeed, the world can’t go on forever – it’s time it knew its limits."
– А всё отчего? Грешим много, бога забыли... и такое, значит, время подошло, чтобы всему конец. И то сказать, не век же миру вековать – пора и честь знать.
The shepherd sighed and, as if wishing to break off an unpleasant conversation, moved away from the birch and began counting the cows with his eyes.
Пастух вздохнул и, как бы желая прекратить неприятный разговор, отошел от березы и стал считать глазами коров.
"Hey-hey-hey!" he shouted. "Hey-hey-hey! Curse you, there’s no getting rid of you! The unclean powers have driven you into the brush! Chk, chk, chk!"
– Ге-ге-гей! – крикнул он. – Ге-ге-гей! А чтоб вас, нет на вас переводу! Занесла в чепыгу нечистая сила! Тю-лю-лю!
He made an angry face and went off toward the bushes to gather the herd. Meliton rose and wandered slowly along the edge of the wood. He looked down at his feet and thought; he still wanted to recall something that death had not yet touched. Along the slanting streaks of rain the bright patches crept again; they leapt up to the treetops and went out in the wet foliage. Damka found a hedgehog under a bush, and, wishing to draw her master’s attention to it, set up a howling bark.
Он сделал сердитое лицо и пошел к кустам собирать стадо. Мелитон поднялся и тихо побрел по опушке. Он глядел себе под ноги и думал; ему всё еще хотелось вспомнить хоть что-нибудь, чего еще не коснулась бы смерть. По косым дождевым полосам опять поползли светлые пятна; они прыгнули на верхушки леса и угасли в мокрой листве. Дамка нашла под кустом ежа и, желая обратить на него внимание хозяина, подняла воющий лай.
"Did you have the eclipse out your way, or not?" the shepherd shouted from behind the bushes.
– Было у вас затмение аль нет? – крикнул из-за кустов пастух.
"We did!" answered Meliton.
– Было! – ответил Мелитон.
"So. Everywhere folk complain they had it. So there’s disorder up in the sky too, little brother! It’s not for nothing... Hey-hey-hey! hey!"
– Так. Везде народ жалуется, что было. Значит, братушка, и в небе непорядок-то! Недаром оно... Ге-ге-гей! гей!
Having driven the herd to the edge of the wood, the shepherd leaned against the birch, glanced at the sky, and, unhurried, drew the pipe from inside his coat and began to play. As before he played mechanically, taking no more than five or six notes; as though the pipe had only just fallen into his hands for the first time, the sounds came out of it hesitant, disordered, never merging into a tune, but to Meliton, who was thinking of the world’s ruin, there was something in the playing exceedingly mournful and repugnant, that he would gladly not have listened to. The very highest, shrillest notes, which trembled and broke off, seemed to weep inconsolably, as though the pipe were sick and frightened, while the very lowest notes for some reason called to mind the mist, the dismal trees, the gray sky. Such music seemed suited to the weather, and to the old man, and to his talk.
Согнав стадо на опушку, пастух прислонился к березе, поглядел на небо, не спеша вытащил из-за пазухи свирель и заиграл. По-прежнему играл он машинально и брал не больше пяти-шести нот; как будто свирель попала ему в руки только первый раз, звуки вылетали из нее нерешительно, в беспорядке, не сливаясь в мотив, но Мелитону, думавшему о погибели мира, слышалось в игре что-то очень тоскливое и противное, чего бы он охотно не слушал. Самые высокие пискливые ноты, которые дрожали и обрывались, казалось, неутешно плакали, точно свирель была больна и испугана, а самые нижние ноты почему-то напоминали туман, унылые деревья, серое небо. Такая музыка казалась к лицу и погоде, и старику, и его речам.
Meliton felt a wish to complain. He went up to the old man, and, looking at his sorrowful, mocking face and at the pipe, began to mutter:
Мелитону захотелось жаловаться. Он подошел к старику и, глядя на его грустное, насмешливое лицо и на свирель, забормотал:
"And life’s grown worse too, grandfather. Quite unbearable to live. Bad harvests, poverty... cattle dying off all the time, sickness... Want has got the better of us."
– И жить хуже стало, дед. Совсем невмоготу жить. Неурожаи, бедность... падежи то и дело, болезни... Одолела нужда.
The steward’s puffy face flushed and took on a yearning, womanish expression. He moved his fingers, as if searching for words to convey his vague feeling, and went on:
Пухлое лицо приказчика побагровело и приняло тоскующее, бабье выражение. Он пошевелил пальцами, как бы ища слов, чтобы передать свое неопределенное чувство, и продолжал:
"Eight children, a wife... and my mother still living, and my wages altogether ten rubles a month, on my own keep. From poverty my wife’s grown vicious... I myself go on drinking bouts. I’m a level-headed man, steady, I’ve had an education. I ought to be sitting at home in peace, but instead I’m out all day, like a dog, with a gun, because there’s no possibility for me otherwise: I’ve come to hate my own house!"
– Восемь человек детей, жена... и мать еще живая, а жалованья всего-навсего десять рублей в месяц на своих харчах. От бедности жена осатанела... сам я запоем. Человек я рассудительный, степенный, образование имею. Мне бы дома сидеть, в спокойствии, а я целый день, как собака, с ружьем, потому нет никакой моей возможности: опротивел дом!
Feeling that his tongue was mumbling something quite other than what he wanted to say, the steward waved his hand and said bitterly:
Чувствуя, что язык бормочет вовсе не то, что хотелось бы высказать, приказчик махнул рукой и сказал с горечью:
"If the world’s to perish, then let it be quick about it! No use dragging it out and tormenting people for nothing..."
– Коли погибать миру, так уж скорей бы! Нечего канителить и людей попусту мучить...
The old man took the pipe from his lips and, screwing up one eye, peered into its small opening. His face was sorrowful and, as if with tears, covered with large drops. He smiled and said:
Старик отнял от губ свирель и, прищурив один глаз, поглядел в ее малое отверстие. Лицо его было грустно и, как слезами, покрыто крупными брызгами. Он улыбнулся и сказал:
"A pity, little brother! And, God, what a pity! The earth, the forest, the sky... every creature – all of it made, all of it fitted together, there’s understanding in all of it. It’s all perishing for nothing at all. And most of all it’s the people I pity."
– Жалко, братушка! И боже, как жалко! Земля, лес, небо... тварь всякая – всё ведь это сотворено, приспособлено, во всем умственность есть. Пропадает всё ни за грош. А пуще всего людей жалко.
In the wood, drawing near the edge, a heavy rain began to rustle. Meliton glanced toward the sound, buttoned himself up to the top, and said:
В лесу, приближаясь к опушке, зашумел крупный дождь. Мелитон поглядел в сторону шума, застегнулся на все пуговицы и сказал:
"I’ll be off to the village. Farewell, grandfather. What’s your name?"
– Пойду на деревню. Прощай, дед. Тебя как звать?
"Luka the Poor."
– Лука Бедный.
"Well, farewell, Luka! Thank you for your kind word. Damka, here!"
– Ну, прощай, Лука! Спасибо на добром слове. Дамка, иси!
Having taken his leave of the shepherd, Meliton trudged on along the edge of the wood, and then down through the meadow, which gradually turned into a marsh. Water squelched underfoot, and the rust-colored sedge, still green and lush, bent down to the ground, as though afraid of being trampled underfoot. Beyond the marsh, on the bank of the Peschanka, of which the old man had spoken, stood willows, and beyond the willows, blue in the mist, showed the manor’s threshing barn. One felt the nearness of that wretched, irrevocable season, when the fields turn dark, the earth grows muddy and cold, when the weeping willow looks yet more mournful and tears seem to crawl down its trunk, and only the cranes escape the common misfortune – and even they, as though afraid to offend the sorrowful earth by the show of their happiness, fill the sky with a sad, mournful song.
Простившись с пастухом, Мелитон поплелся по опушке, а потом вниз по лугу, который постепенно переходил в болото. Под ногами всхлипывала вода, и ржавая осока, всё еще зеленая и сочная, склонялась к земле, как бы боясь, что ее затопчут ногами. За болотом на берегу Песчанки, о которой говорил дед, стояли ивы, а за ивами в тумане синела господская рига. Чувствовалась близость того несчастного, ничем не предотвратимого времени, когда поля становятся темны, земля грязна и холодна, когда плакучая ива кажется еще печальнее и по стволу ее ползут слезы, и лишь одни журавли уходят от общей беды, да и те, точно боясь оскорбить унылую природу выражением своего счастья, оглашают поднебесье грустной, тоскливой песней.
Meliton trudged on toward the river, listening as behind him the sounds of the pipe little by little died away. He still wanted to complain. He looked sadly about him, and it grew unbearably pitiful to him – the sky, and the earth, and the sun, and the forest, and his own Damka – and when the highest little note of the pipe went trailing out into the air and trembled, like the voice of a weeping person, he was overcome with an exceeding bitterness and resentment at the disorder that could be seen in nature.
Мелитон плелся к реке и слушал, как позади него мало-помалу замирали звуки свирели. Ему всё еще хотелось жаловаться. Печально поглядывал он по сторонам, и ему становилось невыносимо жаль и небо, и землю, и солнце, и лес, и свою Дамку, а когда самая высокая нотка свирели пронеслась протяжно в воздухе и задрожала, как голос плачущего человека, ему стало чрезвычайно горько и обидно на непорядок, который замечался в природе.
The high note trembled, broke off, and the pipe fell silent. ‹/content›
Высокая нотка задрожала, оборвалась, и свирель смолкла.