A Secret
Тайна
Headnote
1 “A Secret” (“Tayna” in the original) appeared in 1887, by which point Chekhov – no longer writing under the “Antosha Chekhonte” pseudonym of his earliest sketches – had a well-established byline in the humor press. It belongs to the vein of short comic tales built on a single mounting absurdity: a mystery is posed, inflated far past reason, and then punctured in a line or two, leaving the pursuit itself as the real subject of the joke.
2 Active State Councillor Navagin discovers a name, “Fedyukov,” signed year after year on his household’s holiday visitors’ list, and can account for it in no ordinary way. His wife, a committed spiritualist, offers a supernatural explanation, and Navagin – initially skeptical – is gradually drawn into séances, table-turning, and a self-published tract on the occult, exactly the fashionable spiritualist craze Chekhov mocked elsewhere in his early journalism. The solution, when it comes, is almost insultingly mundane, and Chekhov lets Navagin’s mortification and rage stand as the whole of the story’s ending, unresolved and unsoftened.
On the evening of the first day of Easter, the Active State Councillor Navagin, having returned from his round of calls, took from the front hall the sheet on which visitors had signed their names, and carried it with him into his study. Having undressed and drunk some seltzer water, he settled himself comfortably on the couch and began reading the signatures on the sheet. When his eye reached the middle of the long row of names, he gave a start, snorted in astonishment, and, his face registering the utmost amazement, snapped his fingers.
Вечером первого дня Пасхи действительный статский советник Навагин, вернувшись с визитов, взял в передней лист, на котором расписывались визитеры, и вместе с ним пошел к себе в кабинет. Разоблачившись и выпив зельтерской, он уселся поудобней на кушетке и стал читать подписи на листе. Когда его взгляд достиг до середины длинного ряда подписей, он вздрогнул, удивленно фыркнул и, изобразив на лице своем крайнее изумление, щелкнул пальцами.
“Again!” he said, slapping himself on the knee. “Extraordinary! Again! Once more he’s signed his name, that – devil knows who he is – Fedyukov! Again!”
– Опять! – сказал он, хлопнув себя по колену. – Это удивительно! Опять! Опять расписался этот, чёрт его знает, кто он такой, Федюков! Опять!
Among the numerous signatures on the sheet was one belonging to a certain Fedyukov. What sort of bird this Fedyukov might be, Navagin had absolutely no idea. He ran back through his memory over all his acquaintances, relations, and subordinates, cast his mind over his distant past, but could not recall anything even resembling a Fedyukov. Stranger still was the fact that this incognitounknown (Latin). Fedyukov had for the last thirteen years punctually signed his name every Christmas and Easter. Who he was, where he came from, and what he looked like – neither Navagin, nor his wife, nor the doorman knew.
Среди многочисленных подписей находилась на листе подпись какого-то Федюкова. Что за птица этот Федюков, – Навагин решительно не знал. Он перебрал в памяти всех своих знакомых, родственников и подчиненных, припоминал свое отдаленное прошлое, но никак не мог вспомнить ничего даже похожего на Федюкова. Страннее же всего было то, что этот incognito неизвестный (лат.). Федюков в последние тринадцать лет аккуратно расписывался каждое Рождество и Пасху. Кто он, откуда и каков он из себя, – не знали ни Навагин, ни его жена, ни швейцар.
“Extraordinary!” marveled Navagin, pacing about his study. “Strange and incomprehensible! Some kind of cabalism! Send the doorman in here!” he cried. “Devilishly strange! No, I will find out who he is regardless! Listen, Grigory,” he said, turning to the doorman who had entered, “that Fedyukov has signed again! Did you see him?”
– Удивительно! – изумлялся Навагин, шагая по кабинету. – Странно и непонятно! Какая-то кабалистика! Позвать сюда швейцара! – крикнул он. – Чертовски странно! Нет, я все-таки узнаю, кто он! Послушай, Григорий, – обратился он к вошедшему швейцару, – опять расписался этот Федюков! Ты видел его?
“No indeed...”
– Никак нет...
“Have mercy, but he signed his name! So he must have been in the front hall? Was he?”
– Помилуй, да ведь он же расписался! Значит, он был в передней? Был?
“No indeed, he was not.”
– Никак нет, не был.
“How could he have signed if he was not there?”
– Как же он мог расписаться, если он не был?
“I couldn’t say.”
– Не могу знать.
“Then who could say? You’re standing there gaping in the front hall! Think now – perhaps someone unfamiliar came in! Think!”
– Кому же знать? Ты зеваешь там в передней! Припомни-ка, может быть, входил кто-нибудь незнакомый! Подумай!
“No, Your Excellency, there was nobody unfamiliar. Our officials were here, the baroness came to call on Her Excellency, priests came round with the cross, but no one else.”
– Нет, вашество, незнакомых никого не было. Чиновники наши были, к ее превосходительству баронесса приезжала, священники с крестом приходили, а больше никого не было...
“What, then, did he sign as an invisible man?”
– Что ж, он невидимкой расписался, что ли?
“I couldn’t say, only there was no Fedyukov at all. That I would swear before the icon...”
– Не могу знать, но только Федюкова никакого не было. Это я хоть перед образом...
“Strange! Incomprehensible! Ex-tra-or-di-nary!” Navagin fell to brooding. “It’s really quite funny. The man has been signing for thirteen years already, and you can’t manage to find out who he is. Perhaps it’s somebody’s joke? Perhaps some official signs Fedyukov’s name alongside his own, for a lark?”
– Странно! Непонятно! Уди-ви-тель-но! – задумался Навагин. – Это даже смешно. Человек расписывается уже тринадцать лет, и ты никак не можешь узнать, кто он. Может быть, это чья-нибудь шутка? Может быть, какой-нибудь чиновник вместе со своей фамилией подписывает, ради курьеза, и этого Федюкова?
And Navagin set about examining Fedyukov’s signature. It was a bold, dashing signature in the old-fashioned manner, full of flourishes and curlicues, and in its hand did not resemble the other signatures at all. It stood directly beneath the signature of the provincial secretary Shtuchkin, a timid and faint-hearted little man who would surely have died of fright had he allowed himself such an impudent joke.
И Навагин стал рассматривать подпись Федюкова. Размашистая, залихватская подпись на старинный манер, с завитушками и закорючками, по почерку совсем не походила на остальные подписи. Находилась она тотчас же под подписью губернского секретаря Штучкина, запуганного и малодушного человечка, который наверное умер бы с перепуга, если бы позволил себе такую дерзкую шутку.
“The mysterious Fedyukov has signed again!” said Navagin, coming in to his wife. “Again I haven’t managed to find out who it is!”
– Опять таинственный Федюков расписался! – сказал Навагин, входя к жене. – Опять я не добился, кто это такой!
Madame Navagina was a spiritualist, and for that reason explained all comprehensible and incomprehensible phenomena in nature quite simply.
M-me Навагина была спириткой, а потому все понятные и непонятные явления в природе объясняла очень просто.
“There’s nothing surprising in it at all,” she said. “You don’t believe, but I have said and I say again: there is a great deal in nature that is supernatural, which our feeble minds will never grasp! I am certain that this Fedyukov is a spirit who feels sympathy for you... In your place I would summon him and ask what he wants.”
– Ничего тут нет удивительного, – сказала она. – Ты вот не веришь, а я говорила и говорю: в природе очень много сверхъестественного, чего никогда не постигнет наш слабый ум! Я уверена, что этот Федюков – дух, который тебе симпатизирует... На твоем месте я вызвала бы его и спросила, что ему нужно.
“Nonsense, nonsense!”
– Вздор, вздор!
Navagin was free of superstition, but the phenomenon that occupied him was so mysterious that all manner of devilry could not help creeping into his head. The whole evening he thought about how the incognito Fedyukov might be the spirit of some long-dead official, driven from the service by Navagin’s forebears and now taking revenge upon the descendant; perhaps he was a relation of some clerk dismissed by Navagin himself, or of some young woman he had seduced...
Навагин был свободен от предрассудков, но занимавшее его явление было так таинственно, что поневоле в его голову полезла всякая чертовщина. Весь вечер он думал о том, что incognito Федюков есть дух какого-нибудь давно умершего чиновника, прогнанного со службы предками Навагина, а теперь мстящего потомку; быть может, это родственник какого-нибудь канцеляриста, уволенного самим Навагиным, или девицы, соблазненной им...
All night Navagin dreamed of an old, gaunt official in a threadbare uniform coat, with a lemon-yellow face, bristling hair, and tin eyes; the official said something in a sepulchral voice and shook a bony finger at him.
Всю ночь Навагину снился старый, тощий чиновник в потертом вицмундире, с желто-лимонным лицом, щетинистыми волосами и оловянными глазами; чиновник говорил что-то могильным голосом и грозил костлявым пальцем.
Navagin very nearly came down with brain fever. For two weeks he was silent, scowled, and did nothing but walk about and think. In the end he overcame his skeptic’s pride and, going in to his wife, said hollowly:
У Навагина едва не сделалось воспаление мозга. Две недели он молчал, хмурился и всё ходил да думал. В конце концов он поборол свое скептическое самолюбие и, войдя к жене, сказал глухо:
“Zina, summon Fedyukov!”
– Зина, вызови Федюкова!
The spiritualist rejoiced, ordered a sheet of cardboard and a saucer brought, sat her husband down beside her, and began to perform the sacred rite. Fedyukov did not keep them waiting long...
Спиритка обрадовалась, велела принести картонный лист и блюдечко, посадила рядом с собой мужа и стала священнодействовать. Федюков не заставил долго ждать себя...
“What do you want of me?” asked Navagin.
– Что тебе нужно? – спросил Навагин.
“Repent...” answered the saucer.
– Кайся... – ответило блюдечко.
“Who were you on earth?”
– Кем ты был на земле?
“One who erred...”
– Заблуждающийся...
“There, you see!” whispered his wife. “And you didn’t believe!”
– Вот видишь! – шепнула жена. – А ты не верил!
Navagin conversed at length with Fedyukov, then summoned Napoleon, Hannibal, Askochensky, and his aunt Klavdia Zakharovna, and all of them gave him short but truthful answers, full of profound meaning. He busied himself with the saucer for some four hours and fell asleep tranquil and happy, having made the acquaintance of a new and mysterious world. After this he occupied himself with spiritualism every day, and in his department explained to the officials that there is, in general, a great deal in nature that is supernatural and marvelous, to which our scholars ought long ago to have turned their attention. Hypnotism, mediumism, Bishopism, spiritualism, the fourth dimension, and other such mists took complete possession of him, so that for days on end he would, to his wife’s great satisfaction, read spiritualist books or else occupy himself with the saucer, table-turning, and the interpretation of supernatural phenomena. Following his lead, all his subordinates took up spiritualism too, and with such zeal that the old office executor lost his mind and once sent off, by courier, a telegram reading: “To Hell, Exchequer Office. I feel myself turning into an unclean spirit. What am I to do? Reply prepaid. Vasily Krinolinsky.”
Навагин долго беседовал с Федюковым, потом вызывал Наполеона, Ганнибала, Аскоченского, свою тетку Клавдию Захаровну, и все они давали ему короткие, но верные и полные глубокого смысла ответы. Возился он с блюдечком часа четыре и уснул успокоенный, счастливый, что познакомился с новым для него, таинственным миром. После этого он каждый день занимался спиритизмом и в присутствии объяснял чиновникам, что в природе вообще очень много сверхъестественного, чудесного, на что нашим ученым давно бы следовало обратить внимание. Гипнотизм, медиумизм, бишопизм, спиритизм, четвертое измерение и прочие туманы овладели им совершенно, так что по целым дням он, к великому удовольствию своей супруги, читал спиритические книги или же занимался блюдечком, столоверчениями и толкованиями сверхъестественных явлений. С его легкой руки занялись спиритизмом и все его подчиненные, да так усердно, что старый экзекутор сошел с ума и послал однажды с курьером такую телеграмму: "В ад, казенная палата. Чувствую, что обращаюсь в нечистого духа. Что делать? Ответ уплачен. Василий Кринолинский".
Having read not a few hundred spiritualist pamphlets, Navagin felt a powerful urge to write something of his own. For five months he sat and composed, and in the end produced an enormous paper entitled: “My Opinion Too.” Having finished this article, he resolved to send it off to a spiritualist journal.
Прочитав не одну сотню спиритических брошюр, Навагин почувствовал сильное желание самому написать что-нибудь. Пять месяцев он сидел и сочинял и в конце концов написал громадный реферат под заглавием: "И мое мнение". Кончив эту статью, он порешил отправить ее в спиритический журнал.
The day on which the article was to be sent is one he remembers well. Navagin recalls that on that unforgettable day his secretary, who was copying the article out fair, and the deacon of the local parish, summoned on business, were both present in his study. Navagin’s face was radiant. He surveyed his brainchild with love, felt between his fingers how thick it was, smiled happily, and said to the secretary:
День, в который предположено было отправить статью, ему очень памятен. Навагин помнит, что в этот незабвенный день у него в кабинете находились секретарь, переписывавший набело статью, и дьячок местного прихода, позванный по делу. Лицо Навагина сияло. Он любовно оглядел свое детище, потрогал меж пальцами, какое оно толстое, счастливо улыбнулся и сказал секретарю:
“I think, Filipp Sergeich, we ought to send it registered. Safer that way...” And raising his eyes to the deacon, he said: “I had you called in on business, my good man. I am entering my younger son at the gymnasium, and I need his birth certificate – only, if it can be managed quickly.”
– Я полагаю, Филипп Сергеич, заказным отправить. Этак вернее... – И подняв глаза на дьячка, он сказал: – Вас я велел позвать по делу, любезный. Я отдаю младшего сына в гимназию, и мне нужно метрическое свидетельство, только нельзя ли поскорее.
“Very good, Your Excellency!” said the deacon, bowing. “Very good! I understand, sir...”
– Очень хорошо-с, ваше превосходительство! – сказал дьячок, кланяясь. – Очень хорошо-с! Понимаю-с...
“Can it be ready by tomorrow?”
– Нельзя ли к завтрему приготовить?
“Very well, Your Excellency, rest easy! It will be ready tomorrow! Be so good as to send someone tomorrow to the church before vespers. I shall be there. Have them ask for Fedyukov – I am always there...”
– Хорошо-с, ваше превосходительство, будьте покойны-с! Завтра же будет готово! Извольте завтра прислать кого-нибудь в церковь перед вечерней. Я там буду. Прикажите спросить Федюкова, я всегда там...
“What?!” cried the general, turning pale.
– Как?! – крикнул генерал, бледнея.
“Fedyukov, sir.”
– Федюкова-с.
“You... you are Fedyukov?” asked Navagin, staring at him with bulging eyes.
– Вы... вы Федюков? – спросил Навагин, тараща на него глаза.
“Just so, Fedyukov.”
– Точно так, Федюков.
“You... you have been signing your name in my front hall?”
– Вы... вы расписывались у меня в передней?
“Just so,” the deacon confessed, growing embarrassed. “Your Excellency, when we go round with the cross, I always sign my name at the homes of the great and noble... I’m fond of that sort of thing... Whenever I catch sight, if you’ll excuse me, of a sheet lying in the front hall, I can’t help feeling drawn to write my own name upon it...”
– Точно так, – сознался дьячок и сконфузился. – Я, ваше превосходительство, когда мы с крестом ходим, всегда у вельможных особ расписуюсь... Люблю это самое... Как увижу, извините, лист в передней, так и тянет меня имя свое записать...
In dumb stupefaction, understanding nothing, hearing nothing, Navagin paced about the study. He fingered the curtain by the door, thrice waved his right hand as a ballet jeune premierleading man (French). does on catching sight of his beloved, whistled, smiled senselessly, and pointed a finger into empty space.
В немом отупении, ничего не понимая, не слыша, Навагин зашагал по кабинету. Он потрогал портьеру у двери, раза три взмахнул правой рукой, как балетный jeune premier первый любовник (франц.)., видящий ее, посвистал, бессмысленно улыбнулся, указал в пространство пальцем.
“Then I shall send off the article at once, Your Excellency,” said the secretary.
– Так я сейчас пошлю статью, ваше превосходительство, – сказал секретарь.
These words roused Navagin from his stupor. He looked dully at the secretary and the deacon, remembered himself, and, stamping his foot in irritation, cried out in a quavering, high tenor:
Эти слова вывели Навагина из забытья. Он тупо оглядел секретаря и дьячка, вспомнил и, раздраженно топнув ногой, крикнул дребезжащим, высоким тенором:
“Leave me in peace! L-l-leave me in peace, I tell you! What do you want of me, I don’t understand!”
– Оставьте меня в покое! А-ас-тавь-те меня в покое, говорю я вам! Что вам нужно от меня, не понимаю?
The secretary and the deacon left the study and were already out in the street, and still he went on stamping his feet and shouting:
Секретарь и дьячок вышли из кабинета и были уже на улице, а он всё еще топал ногами и кричал:
“Leave me in peace! What do you want of me, I don’t understand! L-leave me in peace!”
– Аставьте меня в покое! Что вам нужно от меня, не понимаю? А-ас-тавьте меня в покое!