The manufacturer Frolov, a handsome, dark-haired man with a round little beard and a soft, velvety look in his eyes, and his attorney, the lawyer Almer, an elderly man with a large, coarse head, were carousing in one of the public halls of a suburban restaurant. Both had come to the restaurant straight from a ball, and so were in tailcoats and white neckties. Besides themselves and the footmen at the doors, there was not a soul in the hall: by Frolov’s order, no one was being let in.

Фабрикант Фролов, красивый брюнет с круглой бородкой и с мягким, бархатным выражением глаз, и его поверенный, адвокат Альмер, пожилой мужчина, с большой жесткой головой, кутили в одной из общих зал загородного ресторана. Оба они приехали в ресторан прямо с бала, а потому были во фраках и в белых галстуках. Кроме них и лакеев у дверей, в зале не было ни души: по приказанию Фролова никого не впускали.

They began by drinking a large glass of vodka each and having a bite of oysters.

Начали с того, что выпили по большой рюмке водки и закусили устрицами.

"Good!" said Almer. "It was I, brother, who set the fashion of eating oysters as a chaser. The vodka scorches you, tears at your throat, and then you swallow an oyster and feel a voluptuousness in your throat. Isn’t that so?"

– Хорошо! – сказал Альмер. – Это, брат, я пустил в моду устрицами закусывать. От водки пожжет, подерет тебе в горле, а как проглотишь устрицу, в горле чувствуешь сладострастие. Не правда ли?

A dignified footman with a shaved mustache and gray side-whiskers set a sauceboat on the table.

Солидный лакей с бритыми усами и с седыми бакенами поставил на стол соусник.

"What’s this you’re serving?" asked Frolov.

– Что это ты подаешь? – спросил Фролов.

"Sauce provençale for the herring, sir..."

– Соус провансаль для селедки-с...

"What? Is that how it’s served?" the manufacturer shouted, without even looking into the sauceboat. "Call that a sauce? You don’t know how to serve, you blockhead!"

– Что? Разве так подают? – крикнул фабрикант, не поглядев в соусник. – Разве это соус? Подавать не умеешь, болван!

Frolov’s velvety eyes flared. He wound the corner of the tablecloth around his finger, made a light movement, and the appetizers, candlesticks, bottles – everything went crashing and shrieking to the floor.

Бархатные глаза Фролова вспыхнули. Он обмотал вокруг пальца угол скатерти, сделал легкое движение, и закуски, подсвечники, бутылки – всё со звоном и с визгом загремело на пол.

The footmen, long since accustomed to tavern catastrophes, ran up to the table and, gravely, coolly, like surgeons in the midst of an operation, began gathering up the fragments.

Лакеи, давно уже привыкшие к кабацким катастрофам, подбежали к столу и серьезно, хладнокровно, как хирурги во время операции, стали подбирать осколки.

"How well you do that with them," said Almer, and laughed. "But...move back a little from the table, or you’ll step in the caviar."

– Как это ты хорошо умеешь с ними, – сказал Альмер и засмеялся. – Но... отойди немножко от стола, а то в икру наступишь.

"Call the engineer in here!" shouted Frolov.

– Позвать сюда инженера! – крикнул Фролов.

The one called "the engineer" was a decrepit, sour-faced old man who had in fact once been an engineer and a wealthy man; he had squandered his whole fortune and, at the end of his life, ended up at the restaurant, where he managed the footmen and the singing girls and carried out various commissions having to do with the female sex. Appearing at the summons, he bowed his head respectfully to one side.

Инженером назывался дряхлый, кислолицый старик, в самом деле бывший когда-то инженером и богатым человеком; он промотал всё свое состояние и под конец жизни попал в ресторан, где управлял лакеями и певицами и исполнял разные поручения по части женского пола. Явившись на зов, он почтительно склонил голову набок.

"Listen here, my good man," Frolov addressed him, "what is this disorder? How do they go serving things at your place? Don’t you know I don’t like that? The devil take the lot of you, I’ll stop coming to you!"

– Послушай, любезный, – обратился к нему Фролов, – что это за беспорядки? Как они у тебя подают? Разве ты не знаешь, что я этого не люблю? Чёрт вас подери, я перестану к вам ездить!

"I beg you most magnanimously to forgive me, Alexei Semyonych!" said the engineer, pressing his hand to his heart. "I shall take measures at once, and your every least wish shall be carried out in the best and swiftest manner."

– Прошу великодушно извинить, Алексей Семеныч! – сказал инженер, прижимая руку к сердцу. – Я немедленно приму меры, и все ваши малейшие желания будут исполняемы самым лучшим и скорым образом.

"Well, all right, off you go..."

– Ну, ладно, ступай...

The engineer bowed, backed away, the whole time bent in that stooping posture, and vanished behind the door, flashing one last time the false diamonds on his shirtfront and fingers.

Инженер поклонился, попятился назад, всё в наклонном положении, и исчез за дверью, сверкнув в последний раз своими фальшивыми брильянтами на сорочке и пальцах.

The table of appetizers was laid again. Almer drank red wine, ate some kind of fowl with truffles with relish, and ordered himself besides a matelote of burbot and a little coiled sterlet. Frolov drank nothing but vodka and ate bread with it. He kneaded his face with his palms, scowled, puffed, and was plainly out of sorts. Both were silent. It was quiet. Two electric lamps under frosted globes flickered and hissed, as though angry. Beyond the doors, gypsy women passed by, singing softly to themselves.

Закусочный стол опять был накрыт. Альмер пил красное, с аппетитом ел какую-то птицу с трюфелями и заказал себе еще матлот из налимов и стерлядку кольчиком. Фролов пил одну водку и закусывал хлебом. Он мял ладонями лицо, хмурился, пыхтел и, видимо, был не в духе. Оба молчали. Было тихо. Два электрических фонаря в матовых колпаках мелькали и сипели, точно сердились. За дверями, тихо подпевая, проходили цыганки.

"You drink and there’s no gaiety in it at all," said Frolov. "The more I pour into myself, the soberer I get. Other men grow merry on vodka, but in me it’s spite, foul thoughts, sleeplessness. Why is it, brother, that people can’t think up some other pleasure besides drunkenness and debauchery? It’s disgusting, isn’t it!"

– Пьешь и никакой веселости, – сказал Фролов. – Чем больше в себя вливаю, тем становлюсь трезвее. Другие веселеют от водки, а у меня злоба, противные мысли, бессонница. Отчего это, брат, люди, кроме пьянства и беспутства, не придумают другого какого-нибудь удовольствия? Противно ведь!

"Well, call the gypsy women in."

– А ты цыганок позови.

"To the devil with them!"

– Ну их!

In the doorway from the corridor appeared the head of an old gypsy woman.

В дверях из коридора показалась голова старухи цыганки.

"Alexei Semyonych, the gypsies are asking for tea and cognac," said the old woman. "May they have it?"

– Алексей Семеныч, цыгане просят чаю и коньяку, – сказала старуха. – Можно потребовать?

"They may!" answered Frolov. "You know, they take a percentage from the restaurant-keeper for demanding treats from the guests. Nowadays you can’t trust even the man who asks you for a tip. The whole lot of people are base, vile, spoiled. Take these very footmen, for instance. Countenances like professors, gray-haired, pulling down two hundred rubles a month, living in their own houses, sending their daughters to the gymnasium – and yet you can curse them and put on any airs you like. The engineer there would swallow a jar of mustard for a ruble and crow like a rooster for you. Word of honor, if just one of them ever took offense, I’d give him a thousand rubles as a present!"

– Можно! – ответил Фролов. – Ты знаешь, ведь они с хозяина ресторана проценты берут за то, что требуют с гостей угощения. Нынче нельзя верить даже тому, кто на водку просит. Народ всё низкий, подлый, избалованный. Взять хоть этих вот лакеев. Физиономии, как у профессоров, седые, по двести рублей в месяц добывают, своими домами живут, дочек в гимназиях обучают, но ты можешь ругаться и тон задавать, сколько угодно. Инженер за целковый слопает тебе банку горчицы и петухом пропоет. Честное слово, если б хоть один обиделся, я бы ему тысячу рублей подарил!

"What’s the matter with you?" asked Almer, looking at him in astonishment. "Where does this melancholy come from? You’re red in the face, you look like a wild beast... What’s wrong with you?"

– Что с тобой? – спросил Альмер, глядя на него с удивлением. – Откуда эта меланхолия? Ты красный, зверем смотришь... Что с тобой?

"It’s bad. There’s some one thing sitting in my head. It’s lodged there like a nail, and nothing will pry it out."

– Скверно. Штука одна в голове сидит. Засела гвоздем, и ничем ее оттуда не выковыряешь.

Into the hall came a little, round, fat-swollen old man, quite bald and mangy-looking, in a cropped little jacket, a lilac waistcoat, and with a guitar. He put on an idiotic expression and drew himself up, saluting like a soldier.

В залу вошел маленький, кругленький, заплывший жиром старик, совсем лысый и облезлый, в кургузом пиджаке, в лиловой жилетке и с гитарой. Он состроил идиотское лицо и вытянулся, сделав под козырек, как солдат.

"Ah, the parasite!" said Frolov. "Let me recommend him to you: made his fortune by grunting like a pig. Come here, will you!"

– А, паразит! – сказал Фролов. – Вот рекомендую: состояние нажил тем, что свиньей хрюкал. Подойди-ка сюда!

The manufacturer poured vodka, wine, and cognac into a glass, sprinkled in salt and pepper, mixed it all together, and handed it to the parasite. The man drank it down and gave a jaunty grunt.

Фабрикант налил в стакан водки, вина, коньяку, насыпал соли и перцу, смешал всё это и подал паразиту. Тот выпил и ухарски крякнул.

"He’s grown so used to drinking swill that pure wine turns his stomach," said Frolov. "Well, parasite, sit down and sing."

– Он привык бурду пить, так что его от чистого вина мутит, – сказал Фролов. – Ну, паразит, садись и пой.

The parasite sat down, fingered the strings with his fat fingers, and struck up:

Паразит сел, потрогал жирными пальцами струны и запел:

Thread, little thread, Margaritka...

Нитка-нитка, Маргаритка...

Having drunk some champagne, Frolov grew drunk. He banged his fist on the table and said:

Выпив шампанского, Фролов опьянел. Он стукнул кулаком по столу и сказал:

"Yes, there’s a thing sitting in my head! It gives me not a minute’s peace!"

– Да, штука в голове сидит! Ни на минуту покоя не дает!

"But what is it?"

– Да в чем дело?

"I can’t tell you. It’s a secret. It’s such a secret of mine that I could only speak it in my prayers. Though, if you like, as friends, just between us... only mind, not a word to anyone – not a soul... I’ll tell you, I’ll feel easier for it, only you... for God’s sake hear me out and forget it..."

– Не могу сказать. Секрет. Это у меня такая тайна, которую я только в молитвах могу говорить. Впрочем, если хочешь, по-дружески, между нами... только ты смотри, никому – ни-ни-ни... Я тебе выскажу, мне легче станет, но ты... ради бога выслушай и забудь...

Frolov bent down to Almer and breathed into his ear for half a minute.

Фролов нагнулся к Альмеру и полминуты дышал ему в ухо.

"I hate my wife!" he brought out.

– Жену свою ненавижу! – проговорил он.

The lawyer looked at him in astonishment.

Адвокат поглядел на него с удивлением.

"Yes, yes, my wife, Marya Mikhailovna," Frolov muttered, turning red. "I hate her, and that’s all there is to it."

– Да, да, жену свою, Марью Михайловну, – забормотал Фролов, краснея. – Ненавижу, и всё тут.

"But what for?"

– За что же?

"I don’t understand it myself! Married only two years, married, as you know yourself, for love, and now I hate her already like a loathsome enemy, like – forgive me – like that very parasite there. And there’s no cause for it, none whatever! When she sits near me, eats, or says something, my whole soul boils over, I can scarcely hold myself back from being rude to her. Something simply comes over me that I can’t even put into words. To leave her, or to tell her the truth, is quite impossible, because there’d be a scandal, and living with her is worse than hell for me. I can’t sit at home! So all day I’m off at business and at restaurants, and by night I go dragging myself through low dens. Now how do you explain a hatred like that? She’s no ordinary woman either, mind you, but a beauty, clever, quiet."

– Сам не понимаю! Женат только два года, женился, сам знаешь, по любви, а теперь ненавижу ее уже, как врага постылого, как этого самого, извини, паразита. И причин ведь нет, никаких причин! Когда она около меня сидит, ест или если говорит что, то вся душа моя кипит, сдержать себя едва могу, чтобы не сгрубить ей. Просто такое делается, что и сказать нельзя. Уйти от нее или сказать ей правду никак невозможно, потому что скандал, а жить с ней для меня хуже ада. Не могу сидеть дома! Так, днем всё по делам да по ресторанам, а ночью по вертепам путаюсь. Ну, чем эту ненависть объяснишь? Ведь не какая-нибудь, а красавица, умная, тихая.

The parasite stamped his foot and struck up:

Паразит топнул ногой и запел:

With an officer I went walking,

С офицером я ходила,

With him I traded secrets...

С ним секреты говорила...

"I confess, it always seemed to me that Marya Mikhailovna was no match for you at all," said Almer, after a certain silence, and sighed.

– Признаться, мне всегда казалось, что Марья Михайловна тебе совсем не пара, – сказал Альмер после некоторого молчания и вздохнул.

"You’ll say, educated? Listen... I myself finished the commercial school with a gold medal, been to Paris three times or so. I’m no cleverer than you, of course, but I’m no more stupid than my wife either. No, brother, it’s not education that’s the trouble! Listen, let me tell you how this whole business started. It started with this: it suddenly began to seem to me that she’d married not for love but for the money. That thought lodged itself in my skull. However I turned it this way and that – there it sat, damn it! And then on top of it, greed got the better of my wife. After being poor, she found herself in a sack of gold, and set to scattering it right and left. She went out of her mind, forgot herself so far that she was throwing away twenty thousand a month. And I’m a suspicious sort of man. I don’t trust anyone, I suspect everyone, and the more affectionate you are with me, the more it torments me. It always seems to me that people are flattering me for the money’s sake. I trust no one! I’m a difficult man, brother, a very difficult man!"

– Скажешь, образованная? Послушай... Сам я в коммерческом с золотою медалью кончил, раза три в Париже был. Я не умнее тебя, конечно, но не глупее жены. Нет, брат, не в образовании загвоздка! Ты послушай, с чего началась-то вся эта музыка. Началось с того, что стало мне вдруг казаться, что вышла она не по любви, а ради богатства. Засела мне эта мысль в башку. Уж я и так и этак – сидит, проклятая! А тут еще жену жадность одолела. После бедности-то попала она в золотой мешок и давай сорить направо и налево. Ошалела, забылась до такой степени, что каждый месяц по двадцати тысяч раскидывала. А я мнительный человек. Никому я не верю, всех подозреваю, и чем ты ласковей со мной, тем мне мучительнее. Всё мне кажется, что мне льстят из-за денег. Никому не верю! Тяжелый я, брат, человек, очень тяжелый!

Frolov drained a glass of wine at one gulp and went on:

Фролов выпил залпом стакан вина и продолжал:

"Still, all this is nonsense," he said. "One ought never to speak of it. It’s stupid. I let it slip out drunk, and now you’re looking at me with those lawyer’s eyes of yours – glad to have got hold of someone else’s secret. Well, well... let’s drop the subject. Let’s drink! Listen," he turned to the footman, "have you got Mustafa here? Call him in!"

– Впрочем, всё это чепуха, – сказал он. – Об этом никогда не следует говорить. Глупо. Я спьяна проболтался, а ты на меня теперь адвокатскими глазами глядишь – рад, что чужую тайну узнал. Ну, ну... оставим этот разговор. Будем пить! Послушай, – обратился он к лакею, – у вас Мустафа? Позови его сюда!

A little while later a small Tatar boy, about twelve years old, in a tailcoat and white gloves, came into the hall.

Немного погодя в залу вошел маленький татарчонок, лет двенадцати, во фраке и в белых перчатках.

"Come here!" Frolov said to him. "Explain the following fact to us. There was a time when you Tatars ruled over us and took tribute from us, and now you serve the Russians as footmen and sell dressing-gowns. How do you explain such a change?"

– Поди сюда! – сказал ему Фролов. – Объясняй нам следующий факт. Было время, когда вы, татары, владели нами и брали с нас дань, а теперь вы у русских в лакеях служите и халаты продаете. Чем объяснить такую перемену?

Mustafa raised his eyebrows and said in a thin voice, in a sing-song tone:

Мустафа поднял вверх брови и сказал тонким голосом, нараспев:

"The turn of fate!"

– Превратность судьбы!

Almer looked at his solemn face and burst out laughing.

Альмер поглядел на его серьезное лицо и покатился со смеха.

"Well, give him a ruble!" said Frolov. "That turn of fate is how he’s making his fortune. It’s for those two words alone that they keep him here. Drink up, Mustafa! A ma-agnificent scoundrel you’ll make! I mean to say, what a swarm of your brother parasites there is rubbing up against a rich man. So many of you peaceable robbers and plunderers have bred up that there’s no getting through, no passing by! Shall we call the gypsies in as well, eh? Bring on the gypsies!"

– Ну, дай ему рубль! – сказал Фролов. – Этой превратностью судьбы он капитал наживает. Только из-за этих двух слов его и держат тут. Выпей, Мустафа! Бо-ольшой из тебя подлец выйдет! То есть страсть сколько вашего брата, паразитов, около богатого человека трется. Сколько вас, мирных разбойников и грабителей, развелось – ни проехать, ни пройти! Нешто еще цыган позвать? А? Вали сюда цыган!

The gypsies, who had long been languishing in the corridors, burst into the hall with whoops, and a wild revelry began.

Цыгане, давно уже томившиеся в коридорах, с гиканьем ворвались в залу, и начался дикий разгул.

"Drink!" Frolov shouted at them. "Drink, you Pharaoh’s tribe! Sing! I-i-h!"

– Пейте! – кричал им Фролов. – Пей, фараоново племя! Пойте! И-и-х!

In the winter season... i-i-h!... the little sledges went flying...

Зимнею порою... и-и-х!.. саночки летели...

The gypsies sang, whistled, danced... In the frenzy that sometimes takes hold of the very rich, spoiled "broad natures," Frolov began playing the fool. He ordered supper and champagne to be served to the gypsies, smashed the frosted globe of a lamp, flung bottles at the paintings and mirrors, and did all this, evidently, without the least enjoyment, scowling and shouting irritably, with contempt for people, with an expression of hatred in his eyes and his manner. He made the engineer sing solo, plied the bass singers with a mixture of wine, vodka, and oil...

Цыгане пели, свистали, плясали... В исступлении, которое иногда овладевает очень богатыми, избалованными "широкими натурами", Фролов стал дурить. Он велел подать цыганам ужин и шампанского, разбил матовый колпак у фонаря, швырял бутылками в картины и зеркала, и всё это, видимо, без всякого удовольствия, хмурясь и раздраженно прикрикивая, с презрением к людям, с выражением ненавистничества в глазах и в манерах. Он заставлял инженера петь solo, поил басов смесью вина, водки и масла...

At six o’clock they brought him the bill.

В шесть часов ему подали счет.

"925 rubles 40 kopecks!" said Almer, and shrugged his shoulders. "What’s this for? No, wait, it needs checking!"

– 925 руб. 40 коп.! – сказал Альмер и пожал плечами. – За что это? Нет, постой, надо проверить!

"Leave it!" muttered Frolov, pulling out his wallet. "Well... let them rob me... That’s what I’m rich for, to be robbed... Can’t do without parasites... You’re my attorney... take six thousand a year off me, and... and for what? Still, forgive me... I don’t even know what I’m saying myself."

– Оставь! – забормотал Фролов, вытаскивая бумажник. – Ну... пусть грабят... На то я и богатый, чтоб меня грабили... Без паразитов... нельзя... Ты у меня поверенный... шесть тысяч в год берешь, а... а за что? Впрочем, извини... я сам не знаю, что говорю.

Returning home with Almer, Frolov muttered:

Возвращаясь с Альмером домой, Фролов бормотал:

"Going home is a terror to me! Yes... I haven’t a soul I could open my heart to... All of them robbers... traitors... Well, why did I tell you my secret? Wh-why? Tell me: why?"

– Ехать домой мне – это ужасно! Да... Нет у меня человека, которому я мог бы душу свою открыть... Всё грабители... предатели... Ну, зачем я тебе свою тайну рассказал? За... зачем? Скажи: зачем?

At the entrance of his own house he leaned toward Almer and, swaying, kissed him on the lips, by the old Moscow habit of kissing indiscriminately, on any occasion at all.

У подъезда своего дома он потянулся к Альмеру и, пошатываясь, поцеловал его в губы, по старой московской привычке – целоваться без разбора, при всяком случае.

"Farewell... I’m a difficult, wretched man," he said. "A bad, drunken, shameless life. You’re an educated, clever man, and all you do is smirk and drink with me, no... no help at all from any of you... And you, if you were my friend, if you were an honest man, ought properly to say to me: ’Ah, you vile, wretched man! You’re a reptile, you are!’"

– Прощай... Тяжелый, скверный я человек, – сказал он. – Нехорошая, пьяная, бесстыдная жизнь. Ты образованный, умный человек, а только усмехаешься и пьешь со мной, ни... никакой помощи от всех вас... А ты бы, если ты мне друг, если ты честный человек, по-настоящему, должен был бы сказать: "Эх, подлый, скверный ты человек! Гадина ты!"

"There, there..." muttered Almer. "Go to bed."

– Ну, ну... – забормотал Альмер. – Иди спать.

"No help at all from you people. The only hope I have is that come summer, when I’m at the dacha, I’ll go out into the field, and a storm will come on, and the thunder will strike and kill me on the spot... Fare... farewell..."

– Никакой помощи от вас. Только и надежды, что вот, когда летом буду на даче, выйду в поле, а надвинет гроза, ударит гром и разразит меня на месте... Про... прощай...

Frolov kissed Almer once more and, falling asleep as he walked, muttering, supported by two footmen, began climbing the stairs.

Фролов еще раз поцеловался с Альмером и, засыпая на ходу, бормоча, поддерживаемый двумя лакеями, стал подниматься по лестнице.

Drunk

Cite this passage

Support this project