(A coachman’s tale)

(Рассказ ямщика)

Now in that little wood yonder, past the gully, sir, there was an incident. My late father, God rest his soul, was driving five hundred silver roubles to the master; in those days our peasants and the Shepelevka peasants were renting land from the master, so my father was carrying the money for the half-year. He was a God-fearing man, could read the Scriptures, and as for cheating anyone, or wronging them, or, say, God forbid, swindling them – that was unthinkable, and the peasants loved him dearly for it, and whenever someone had to be sent to town – on business with the authorities, or with money – it was always him they sent. He stood out from the ordinary sort, but, meaning no offense, there dwelt in him a certain small-souled fancy. He liked to knock back a fly, as they say. It happened he could never pass a tavern: he’d step in, drink a little glass – and away with your sorrows! He knew this weakness of his, and so, when he carried the village’s money, so as not to fall asleep or, God forbid, drop it by accident, he always took me or my sister Anyutka along with him.

Вот в этом лесочке, что за балкой, случилась, сударь, история. Мой покойный батенька, царство им небесное, везли к барину пятьсот целковых денег; тогда наши и шепелевские мужики снимали у барина землю в аренду, так батенька везли деньги за полгода. Человек они были богобоязненный, писание читали, и чтобы обсчитать кого, или обидеть, или, скажем, не ровен час, обжулить – это не дай бог, и мужики их очень обожали, и когда нужно было кого в город послать – по начальству, или с деньгами, то их посылали. Были они выделяющее из обыкновенного, но, не в обиду будь сказано, сидела в них малодушная фантазия. Любили они муху зашибить. Бывало, мимо кабака проехать нет возможности: зайдут, выпьют стаканчик – и унеси ты мое горе! Знали они за собой эту слабость и, когда общественные деньги возили, то, чтоб не заснуть или случаем не обронить, завсегда брали с собой меня или сестрицу Анютку.

To tell the truth, our whole family is very fond of vodka. I’m a literate man, I worked six years in a tobacco shop in town and I can hold a conversation with any educated gentleman, and I know how to say all sorts of fine words, but as I once read in a book, vodka is the blood of Satan, and that, sir, is the honest truth. From vodka my face has grown dark, and there is no sense left in me, and here you see me, serving as a coachman like some illiterate peasant, like an ignoramus.

По совести сказать, всё наше семейство до водки очень охотники. Я грамотный, в городе в табачном магазине служил шесть лет и могу поговорить со всяким образованным господином, и разные хорошие слова могу говорить, но как я читал в одной книжке, что водка есть кровь сатаны, так это доподлинно верно, сударь. От водки я потемнел с лица, и нет во мне никакой сообразности, и вот, изволите видеть, служу в ямщиках, как неграмотный мужик, как невежа.

So then, as I’m telling you, my father was carrying the money to the master, and Anyutka went with him, and Anyutka in those days was seven years old, or maybe eight – a little fool of a thing, no higher than the ground. As far as Kalanchik they got along fine, they were sober, but the moment they reached Kalanchik and stopped in at Moiseika’s tavern, that same fancy of his came over him. They drank three little glasses and started boasting before the folk there:

Так вот, рассказываю я вам, везли батенька деньги к барину, с ними Анютка ехала, а в те поры Анютке было семь годочков, не то восемь – дура дурой, от земли не видать. До Каланчика проехали благополучно, тверезы были, а как доехали до Каланчика да зашли к Мойсейке в кабак, началась у них фантазия эта самая. Выпили они три стаканчика и давай похваляться при народе:

“I’m not a big man,” he says, “a simple man, but I’ve got five hundred silver roubles in my pocket; if I wanted, I could buy up this whole tavern, every last dish in it, and Moiseika too, with his Jewess and his little Jew brats. I could buy anything and buy it all back again,” he says.

– Человек, говорят, я небольшой, простой, а в кармане пятьсот целковых; захочу, говорят, так и кабак, и всю посуду, и Мойсейку с его жидовкой и жиденятами куплю. Всё, говорят, могу купить и выкупить.

So he joked in that manner, and then he started complaining:

Этаким, значит, манером пошутили, а потом этого стали жаловаться:

“It’s a misfortune, Orthodox folk,” he says, “to be a rich man, a merchant or the like. No money – no worries; got money – you must keep your hand on your pocket every minute, lest wicked folk steal it. It’s a fearful thing to live in this world with a lot of money.”

– Беда, говорят, православные, быть богатым человеком, купцом или вроде. Нет денег – нет и заботы, есть деньги – держись всё время за карман, чтоб злые люди не украли. Страшно жить на свете, у которого денег много.

The drunken crowd, of course, listened, took it all in, and turned it over in their minds. And at that time, there in Kalanchik, they were building the railway, and there was no end of riffraff and barefoot rabble about, like a plague of locusts. My father came to his senses afterward, but it was too late. A word is not a sparrow – once it flies out, you can’t catch it. They drove on, sir, through the little wood, and suddenly, look there, someone comes galloping up from behind on horseback. My father was no coward, that much can’t be said of him, but he grew uneasy; there in the wood the road was not fit for driving, only hay and firewood were carted along it, and there was no one to gallop there and no reason to, especially at working hours. A man doesn’t gallop like that on honest business.

Пьяный народ, конечно, слушал, смекал и на ус себе мотал. А тогда тут на Каланчике чугунку строили и всякой швали и босоногой команды было видимо-невидимо, словно саранчи. Батенька потом спохватились, да уж поздно было. Слово не воробей, вылетит – не поймаешь. Едут они, сударь, лесочком, и вдруг это самое, кто-то сзади верхом скачет. Батенька были не робкого десятка, – этого нельзя сказать, но усумнились; там, в лесочке, дорога непроезжая, только сено да дрова возят, и скакать там некому и незачем, особливо в рабочую нору. За хорошим делом не поскачешь.

“It’s as if we’re being chased,” says my father to Anyutka, “and awfully fast they’re galloping too. I ought to have held my tongue back there in the tavern, curse my own mouth. My heart tells me, daughter, there’s something amiss here!”

– Как будто погоня, – говорят батенька Анютке, – уж больно шибко скачут. В кабаке-то надо было мне молчать, типун мне на язык. Он, дочка, чует мое сердце, тут что-то недоброе!

They thought it over a little while, weighing their dangerous position, and he says to my sister Anyutka:

Пораздумались они малое время насчет своего опасного положения и говорят сестрице моей Анютке:

“This doesn’t look right, it may well be a chase after all. Whatever happens, dear Annushka, take the money, hide it in your skirt, and go behind that bush there, hide yourself. If, God forbid, they attack, the cursed lot, then run to mother and give her the money, let her carry it to the elder. Only mind, don’t let anyone catch sight of you, run through the woods, through the gully, so no one sees you. Run along, and call on merciful God. Christ be with you!”

– Дело выходит неосновательное, может, и в самом деле погоня. Как-никак, милая Аннушка, возьми-ка ты, брат, деньги, схорони их себе в подол и поди за куст, спрячься. Не ровен час, если нападут, проклятые, так ты беги к матери и отдай ей деньги, пускай она их старшине снесет. Только ты, гляди, никому на глаза не попадайся, беги где лесом, где балочкой, чтоб тебя никто не увидел. Беги себе, да бога милосердного призывай. Христос с тобой!

My father thrust the little bundle of money into Anyutka’s hands, and she picked out the thickest bush she could find and hid herself. A little while later three horsemen came galloping up to my father; one was a big, fat-faced fellow in a red cotton shirt and big boots, and the other two were ragged, tattered types, from the railway works by the look of them. Just as my father had suspected, so it turned out, sir, indeed. The one in the red shirt, a big, strong peasant, standing out from the ordinary sort, stopped his horse, and all three of them fell upon my father.

Батенька сунули Анютке узелок с деньгами, а она выглядела куст, какой погуще, и спряталась. Погодя немного подскочили к батеньке трое верховых; один здоровый, мордастый, в кумачовой рубахе и больших сапогах, и другие два оборванные, ошарпанные, знать, с чугунки. Как батенька сумневались, так и вышло, сударь, действительно. Тот, что в кумачовой рубахе, мужик здоровый, сильный, выделяющее из обыкновенного, лошадь остановил, и все трое принялись за батеньку.

“Halt, you son of a such-and-such! Where’s the money?”

– Стой, такой-сякой! Где деньги?

“What money is that? Go to the devil!”

– Какие такие деньги? Пошел к лешему!

“The money you’re carrying to the master, for the rent! Hand it over, you such-and-such, bald devil, or we’ll ruin your soul, you’ll perish without confession!”

– А те деньги, что барину везешь, за аренду! Давай, такой-сякой, чёрт лысый, а то душу загубим, пропадешь без покаяния!

And they set about showing my father their villainy, and my father, instead of begging them, or weeping, or anything of the sort, grew angry and set about giving it to them, with the full rigor of the law, so to speak.

И начали они над батенькой свою подлость показывать, а батенька заместо того, чтоб просить их, плакать или что, рассердились и начали их отделывать, по всей, значит, строгости.

“What are you after, you damned wretches?” he says. “You’re a rotten lot, there’s no God in you, may the cholera take you! It’s not money you need, it’s a birching, so your backs itch for three years after. Clear off, you fools, or I’ll defend myself! I’ve got a six-barreled pistol in my coat!”

– Что вы, говорят, окаянные, пристали? Сволочной вы народ, бога в вас нет, нет на вас холеры! Не денег вам надо, а розог, чтоб потом года три спина чесалась. Уходите, болваны, а то обороняться стану! У меня пистолет шестистволка за пазухой есть!

And at these words the robbers only grew fiercer, and they began to beat my father with whatever came to hand.

А разбойники от таких слов еще пуще, и стали бить батеньку чем попадя.

They searched the whole cart, they searched my father all over and even pulled the boots off him; and when they saw that the beating only made my father curse all the harder, they set about tormenting him in various ways. Anyutka, meanwhile, sat behind the bush and, poor dear soul, saw it all. When at last she saw my father lying on the ground, motionless, she jumped up from her spot and ran for all she was worth, now through the brush, now through the gully, back toward home. She was a little slip of a girl, without the least sense, she didn’t know the way and ran wherever her eyes led her. It was some nine versts to home. Another might have run it in an hour, but a small child, as you know, takes one step forward and two to the side, and not every child can manage bare feet on forest thorns; that too takes practice, and our girls, mind you, were always huddled on the stove or in the yard, and were afraid to run into the woods.

Обыскали они всю повозку, обшарили всего батеньку и даже сапоги с него сняли; когда увидели, что от битья батенька только пуще ругаются, стали они его на разные манеры мучить. Анютка тем временем сидела за кустом и, сердечная, всё видела. Когда уж увидела, что батенька лежат на земле и храпят, схватилась она с места и что есть духу побежала где кустиком, где балочкой, назад к дому. Девчонка она была малая, без всякого понятия, дороги не знала и бежала так, куда глаза глядят. До дому было верст девять. Другой бы в один час добежал, а малое дитя, известно, шаг вперед, два в сторону, да и не всякое тебе может босыми ногами по лесным колючкам; тоже надо привычку иметь, а наши девчонки всё, бывало, на печке гомозятся или на дворе, а в лес боялись бегать.

By evening Anyutka somehow made her way to a dwelling; she looks – there’s somebody’s cottage. It was the forester’s cottage, past Sukhorukovo, in the crown forest – merchants were leasing it then, burning charcoal. She knocked. A woman came out to her, the forester’s wife. Anyutka at once, first thing, burst into tears and explained everything to her, just as it was, the whole truth, and even told her about the money. The forester’s wife took pity on her.

К вечеру Анютка кое-как добежала до жилья, глядит – чья-то изба. А то была изба лесничего, за Сухоруковым, в казенном лесу – купцы тогда арендовали, уголь жгли. Постучалась. Выходит к ней баба, жена лесника. Анютка сейчас, первое дело, в слезы и объяснила ей всё, как есть, всё начистоту, и даже про деньги объяснила. Лесничиха разжалобилась.

“My poor little dear! My little berry! God preserved you, such a wee thing! My own little child! Come into the cottage, I’ll at least give you something to eat!”

– Сердечная ты моя! Ягодка! Это тебя, такую махонькую, бог сохранил! Деточка моя родная! Пойдем в избу, я тебе хоть поесть дам!

So then she began coaxing Anyutka along, fed her, gave her something to drink, and even wept together with her and made herself so agreeable that the girl, just imagine, gave her the little bundle of money.

Значит, стала подъезжать к Анютке, покормила ее, напоила и даже поплакала с ей вместе и так ее разуважила, что девчонка даже, подумай, узелок ей с деньгами отдала.

“I’ll keep it safe, my little sparrow,” she says, “and tomorrow morning I’ll give it back and see you home myself, my darling.”

– Я, ясочка, спрячу, а завтра, – говорит, – поутру отдам и до дому тебя провожу, касатка.

The woman took the money, and put Anyutka to bed on the stove, where at that time birch besoms were drying. And on that very same stove, on the besoms, slept the forester’s daughter, just as small a thing as our Anyutka. And afterward Anyutka used to tell us: such a smell there was from those besoms, it smelled of honey! Anyutka lay down, but she couldn’t sleep, she wept quietly: she was sorry for her father and afraid. But, sir, an hour or two passed, and she sees three robbers come into the cottage, the very ones who had tormented her father. And that fat-faced one in the red shirt, their leader, goes up to the woman and says:

Взяла баба деньги, а Анютку уложила спать на печке, где о ту пору сушились веники. И на этой самой печке, на вениках, спала дочка лесника, такая же махонькая, как и наша Анютка. И потом Анютка нам рассказывала: дух такой от веников был, медом пахло! Легла Анютка, а спать не может, потихоньку плачет: батеньку жалко и страшно. Только, сударь, проходит час-другой, и видит она, в избу входят те три разбойника, что батеньку мучили. Вот тот, что мордастый в кумачовой рубахе, атаман ихний, подходит к бабе и говорит:

“Well, wife, we’ve only ruined a soul for nothing. Today,” he says, “at noon we killed a man. We killed him all right, but we didn’t find a single kopek of money.”

– Ну, жена, только даром душу загубили. Нынче, – говорит, – в обед мы человека убили. Убить-то убили, а денег ни гроша не нашли.

So it turns out, then, that this one in the red shirt was the forester’s wife’s own husband.

Стало быть, этот-то, в кумачовой рубахе, лесничихин муж выходит.

“The man’s gone to waste for nothing,” say his comrades, the ragged ones, “we took the sin on our souls for no reason.” The forester’s wife looked at all three of them and smiles.

– Пропал задаром человек, – говорят его товарищи, оборванные, – понапрасну мы грех на душу приняли. Лесничиха поглядела на всех трех и усмехается.

“What are you laughing at, fool?”

– Чего, дура, смеешься?

“I’m laughing because here I haven’t ruined a soul, and haven’t taken any sin upon my own dear soul, and yet I’ve found the money.”

– А то смеюсь, что вот я и души не сгубила, и греха на душеньку свою не принимала, а деньги нашла.

“What money? What are you barking about?”

– Какие деньги? Что брешешь?

“Just look, and see how I bark.”

– А вот погляди, как я брешу.

The forester’s wife untied the bundle and showed them, the wicked woman, the money, and then told them all about it, how Anyutka had come to her, what Anyutka had said, and so on. The murderers rejoiced, began dividing it among themselves, very nearly came to blows, and then, well, sat down at the table to gorge themselves. And Anyutka lies there, poor thing, hearing every word of theirs and trembling like a Jew on a hot skillet. What was there to do? And from their words she learned that her father was dead and lay across the road, and she imagined, foolish little thing, that poor father was being eaten by wolves and dogs, and that our horse had wandered off far into the woods and had been eaten by wolves too, and that she herself, for failing to keep the money safe, would be thrown into prison and beaten.

Лесничиха развязала узелок и показала им, окаянная, деньги, потом рассказала всё, как пришла к ей Анютка, как говорила Анютка, и прочее. Душегубы обрадовались, стали делиться промеж себя, чуть не подрались, потом, значит, сели за стол трескать. А Анютка лежит, бедная, слышит все ихние слова и трясется, как жид на сковороде. Что тут делать? И из ихних слов она узнала, что батенька померли и лежат поперек дороги, и мерещится ей, глупенькой, будто бедного батеньку едят волки и собаки, будто лошадь наша ушла далеко в лес и ее тоже волки съели, и будто саму Анютку за то, что денег не уберегла, в острог посадят, бить будут.

And the robbers, having gorged themselves, sent the woman for vodka. They gave her five roubles, to buy vodka and sweet wine besides. Drinking and singing began on the strength of another man’s money. They drank and drank, the dogs, and sent the woman again, so as to drink without end or limit.

А разбойники налопались и послали бабу за водкой. Пять рублей ей дали, чтобы и водки купила и сладкого вина. Пошло у них на чужие деньги и пьянство и песни. Пили, пили, собаки, и опять бабу послали, чтоб, значит, пить без конца краю.

“We’ll carouse till morning!” they shout. “We’ve plenty of money now, nothing to spare it for! Drink up, but don’t drink away your wits!”

– Будем до утра гулять! – кричат. – Денег у нас теперь много, жалеть нечего! Пей, да ума не пропивай!

So it went, and toward midnight, when all of them were thoroughly cut, the woman ran for vodka a third time, and the forester paced up and down the cottage a couple of times, swaying as he walked.

Этак к полночи, когда все были здорово урезавши, баба побежала за водкой третий раз, а лесник прошелся раза два по избе, а сам шатается.

“Well now,” he says, “brothers, we ought to do away with the girl! If we leave her as she is, she’ll be the first to inform against us.”

– А что, – говорит, – братцы, ведь девчонку прибрать надо! Ежели мы ее так оставим, так она на нас будет первая доказчица.

They deliberated, weighed it back and forth, and decided thus: Anyutka must not live – she must be cut down. Of course, to cut down an innocent child is a fearsome thing, not every drunk or fool would take it on. They argued, maybe an hour, over who should do the killing, tried to hire one another for it, very nearly came to blows again – and no one would agree; so then they cast lots. It fell to the forester. He drank one more full glass, grunted, and went out to the entryway for the axe.

Посудили, порядили и так решили: не быть Анютке живой – зарезать. Известно, зарезать невинного младенца страшно, за такое дело нешто пьяный возьмется или угорелый. Может, с час спорили, кому убивать, друг дружку нанимали, чуть не подрались опять и – никто не согласен; тогда и бросили жребий. Леснику досталось. Выпил он еще полный стакан, крякнул и пошел в сени за топором.

But Anyutka was no fool of a girl. Little as she was, she thought up, if you can believe it, something that not every literate person would have hit upon. Maybe the Lord took pity on her and sent her wits for that hour, or maybe fear made her clever, but the fact remains that in the end she outwitted the whole lot of them. She got up quietly, said her prayers to God, took the little sheepskin coat the forester’s wife had covered her with; and, you understand, beside her on the stove lay the forester’s little girl, about the same age as herself – she covered this girl with the sheepskin coat, and took the woman’s jacket from her and threw it over herself. Traded places, that is to say. She threw it over her head and so walked straight through the cottage past the drunkards, and they thought it was the forester’s daughter, and didn’t even glance at her. Luckily for her the woman wasn’t in the cottage, she’d gone for vodka, or else, like as not, the axe would not have passed her by, for a woman’s eye is sharp-sighted, like a hawk’s. A woman’s eye is a keen eye.

А Анютка девка не промах. Даром что дура, а надумала, скажи на милость, такое, что не всякому и грамотному на ум вскочит. Может, господь над ней сжалился и на это время рассудок ей послал, а может, поумнела от страха, а только на поверку вышло, что она хитрей всех. Встала потихоньку, богу помолилась, взяла тулупчик тот самый, что ее лесничиха укрыла; и, понимаешь, с ней на печке лесникова девочка лежала, одних годочков с ней, – она эту девочку укрыла тулупчиком, а с нее взяла бабью кофту и накинула на себя. Поменялась, значит. Накинула себе на голову и так прошла через избу мимо пьяниц, а те думали, что это лесникова дочка, и даже не взглянули. На ее счастье бабы в избе не было, за водкой пошла, а то бы, пожалуй, не миновать ей топора, потому бабий глаз видючий, как у кобца. У бабы глаз острый.

Anyutka got out of the cottage and off she ran, God be her legs, wherever her eyes led her. All night she wandered lost in the forest, and by morning she came out to the edge of the woods and ran along the road. God granted that she met the clerk Yegor Danilych, God rest his soul. He was going with his fishing rods to catch fish. Anyutka told him everything, down to the last detail. He turned right back – who had time for fishing then? – to the village, gathered the peasants, and off to the forester’s!

Вышла Анютка из избы и давай бог ноги куда глаза глядят. Всю ночь по лесу путалась, а утром выбралась на опушку и побежала по дороге. Дал бог, повстречался ей писарь Егор Данилыч, царство небесное. Шел он с удочками рыбу ловить. Рассказала ему Анютка всё дочиста. Он скорей назад – до рыбы ли тут? – в деревню, собрал мужиков и – айда к леснику!

They arrived there, and the murderers were all lying about in a heap, stuffed full, wherever each had fallen. The drunken woman was with them. First thing, they searched them, took the money, and when they looked up at the stove – Lord have mercy on us! There lies the forester’s little girl on the besoms, under the sheepskin coat, her whole head covered in blood, hacked open with the axe. They roused the peasants and the woman, tied their hands behind them, and led them off to the district office. The woman howls, and the forester only shakes his head and begs:

Пришли туда, а душегубы все вповалку, натрескавшись, лежат, где кто упал. С ними и пьяная баба. Обыскали их первым делом, забрали деньги, а когда поглядели на печку, то – с нами крестная сила! Лежит лесникова девочка на вениках, под тулупчиком, а голова вся в крови, топором зарублена. Побудили мужиков и бабу, связали руки назад и повели в волость. Баба воет, а лесник только мотает головой и просит:

“Just let me have a drop to clear my head, brothers! My head aches.”

– Опохмелиться бы, братцы! Голова болит.

Afterward, in due course, there was a trial in town, and they were punished with the full rigor of the law.

Потом своим порядком суд был в городе, наказывали по всей строгости законов.

So that, sir, is the story that happened beyond that wood there, past the gully. You can barely see it now, the red sun is setting behind it. I’ve got to talking with you, and the horses have stopped, as if they too were listening. Hey there, my dears, my good ones! Run along more cheerfully, the master, the good gentleman, will give you a tip for tea! Hey there, my doves!

Так вот какая история случилась, сударь, за тем лесом, что за балкой. Уже еле видать его, садится за ним солнышко красное. Разговорился я с вами, а лошади встали, словно и они слушают. Эй вы, милые, хорошие! Бегите веселей, барин, господин хороший, на чай пожалует! Эй вы, голуби!

An Incident (A Coachman's Tale)

Cite this passage

Support this project