A Conversation
Разговор
Headnote
1 A Conversation (“Razgovor” in the original) appeared in 1883, one of the hundreds of brief comic sketches the young Chekhov turned out under deadline for the humor weeklies of Moscow and St Petersburg. It belongs to a recognizable subgenre of his earliest work: the overheard drawing-room scene, assembled almost entirely out of dialogue, in which a roomful of minor character types take turns airing an opinion on some everyday subject – here, the usefulness or uselessness of doctors – and the piece closes on a small, circular irony rather than a punchline.
The frame is deliberately thin. A mixed company sits eating fruit and complaining that the world would be better off without doctors; one voice after another rises to qualify or contradict that claim, and the story ends exactly where it began, the company having talked itself back around to the opposite conclusion. Chekhov is not yet interested, in 1883, in the psychological interiors his mature work will inhabit; the comedy here is built on voice alone – the blonde’s flustered, dash-riddled evasions as she circles a delicate marital confession without ever naming it outright; the old clerk’s wheedling, deferential monologue about his superior’s periodic fits of reforming zeal, thick with the servile tics of a subordinate official; the merchant’s clipped, half-finished question that no one bothers to answer. Each speaker is a type sketched in a few lines of speech patterns, and the story trusts the reader to supply the rest.
Two things are already recognizably Chekhov’s own, even at this early and frankly journalistic stage. One is the ear for people talking past one another – the merchant’s interruption goes nowhere, the elderly lady’s turn is reported rather than quoted, and no one in the room actually answers anyone else’s question. The other is the closing symmetry: the company’s verdict flips from “we’d be better off without them” to “we’d perish without them” without any character appearing to notice the reversal, and Chekhov reports the flip in the same flat, faintly amused tone throughout, offering no comment of his own on which conclusion, if either, is meant to be believed.
Persons of both sexes were sitting in soft armchairs, eating fruit, and, having nothing better to do, abusing doctors. It was decided that if doctors did not exist in this world at all, it would be splendid; at least people would not fall ill and die so often.
Особы обоего пола сидели в мягких креслах, кушали фрукты и, от нечего делать, бранили докторов. Порешили так, что если бы на этом свете вовсе не существовало докторов, то было бы прекрасно; по крайней мере люди не так бы часто болели и умирали.
"And yet, ladies and gentlemen, sometimes... and yet..." a small, frail little blonde began at last, eating a pear and blushing. "Sometimes doctors are useful... One cannot deny their usefulness in certain cases. In family life, for instance. Imagine that a wife... My husband isn’t here, is he?"
– Впрочем, господа, иногда... впрочем... – заговорила в конце концов маленькая, тщедушная блондиночка, кушая грушу и краснея. – Иногда доктора бывают полезны... Нельзя отрицать их пользы в некоторых случаях. В семейной жизни, например. Представьте себе, что жена... Мужа моего нет здесь?
The blonde swept her eyes over the company and, having satisfied herself that her husband was not in the drawing room, went on:
Блондинка окинула взором собеседников и, убедясь, что в гостиной нет ее мужа, продолжала:
"Imagine that a wife, for whatever reasons, does not wish – let us say – that he should so much as come near her... Imagine that she cannot, in a word... love her husband, because... in a word, she has given herself to another... a beloved being. Well, what is she to do? She goes to the doctor and asks him to... find some cause... The doctor goes to the husband and tells him that if... in a word, you understand me. There’s even something of the kind in Pisemsky... The doctor comes to the husband and, in the name of his wife’s health, orders him to give up his conjugal duties... Vous comprenez?"
– Представьте себе, что жена, в силу каких бы там ни было причин, не желает, чтобы, положим, он... не смел и подходить к ней... Представьте, что она не может, одним словом... любить мужа, потому что... одним словом, отдалась другому... любимому существу. Ну, что ей прикажете делать? Она отправляется к доктору и просит его, чтобы он... нашел причины... Доктор идет к мужу и говорит ему, что если... одним словом, вы меня понимаете. У Писемского даже есть кое-что в этом роде... Доктор приходит к мужу и во имя здоровья жены приказывает ему отказаться от своих супружеских обязанностей... Vous comprenez? Вы понимаете? (франц.).
"Now I, for my part, have nothing against the gentlemen doctors," said a little old man, an official, sitting off to one side. "The most amiable and, I assure you, the cleverest of people! Our benefactors, if you look into it. Judge for yourselves, ladies... You, madam, were just now speaking of conjugal duties, and I shall tell you about our duties. We too are fond of peace and quiet, of that – what shall I say – inward contentment, so that all should be well. I know my own service, but if, let us say, your excellency should be pleased to demand something beyond the service, then I beg your pardon, that’s going too far. Our peace is dear to us as well... You know our general? A soul of a man! Such magnanimity! Every act of his, one might say, comes from the heart. He’ll not do you an injury, he’ll shake your hand, he’ll ask after your family... A superior, and yet he treats you as an equal. Little jokes, this way and that, quips, anecdotes... A father to us, in a word, to put it briefly. But some three times a year a revolution comes over this great man. He changes! Becomes an altogether different person and... God preserve you! He is fond, you know, of introducing reforms... That is his particular string, his idea, as the socialists say. And when he – some three times a year it happens to him – begins introducing reforms, you’d best not go near him then! Like a tiger, or some sort of lion! He goes about red in the face, sweating, trembling, saying he has no one to work with. All of us go about pale then and... perish of terror. And he keeps us at our posts until late in the night, we write, we run about, we dig through the archives, we hunt up references... God preserve you, I wouldn’t wish it on the wickedest Tatar. Better in the pit of hell. And the other day he wept, that no one understood him, that he had no proper assistants... He wept, sir! And is it pleasant for us, I ask you, to see our superior weep?"
– А я ничего не имею против господ докторов, – сказал сидящий в стороне старичок, чиновник. – Милейший и, могу вас уверить, умнейший народ! Благодетели наши они, ежели вникнуть. Рассудите сами, сударыни мои... Вы вот, мадам, сейчас насчет супружеских обязанностей говорили, а я вам скажу насчет наших обязанностей. Мы тоже ведь любим спокойствие и вожделение душевное этакое, чтоб всё хорошо было. Службу свою я знаю, но ежели, ваше, положим, превосходительство, вы изволите требовать что поверх службы, то извините-с, это уж атанде. Нам наш покой тоже дорог... Вы знаете нашего генерала? Душа человек! Великодушие! Все поступки, можно сказать, душевные. И не обидит тебя, руку тебе подаст, насчет семейства расспросит... Начальник, а равного с тобой поведения. Шуточки этак, прибауточки всякие, анекдотцы... Как отец, одним словом, короче говоря. Но раза три в год в этом великом человеке переворот бывает. Меняется! Совсем другим делается и... не дай тебе господи! Любит, знаете ли, реформы вводить... Это его струна, идея, как говорят социалисты. И когда вот он – раза три в год с ним это случается – начнет реформы вводить, не подходи к нему тогда! Как тигр или лев какой-нибудь! Красный ходит такой, потный, дрожит, говорит, что у него людей нет. Ходим все мы тогда бледные и... помираем от ужаса. И держит нас на службе до поздней ночи, мы пишем, бегаем, архив роем, справки... и не дай тебе господи, и злому татарину этого не пожелаю. В аду кромешном лучше. А намедни плакал, что его не понимают, что помощников настоящих у него нет... Плакал-с! А нешто нам приятно видеть, как начальник плачет?
The old man fell silent and turned away, so as not to show the tears glistening in his eyes.
Старичок умолк и отвернулся, чтобы не показать слез, заблестевших на его глазах.
"But what have the doctors to do with it?" asked the blonde.
– При чем же тут доктора? – спросила блондинка.
"Why, this is what, sir... Wait, sir... The moment we notice, that is to say, that this same revolution is beginning, we go straight to the doctor: ’Ivan Matveich, my dear fellow! Our benefactor, our own father, save us! You’re our only hope. Do us the kindness, pack him off abroad! There’s no living with him’... Well, sir... And the doctor, he’s a fine old fellow... Naturally, he was himself once under someone’s thumb, and has tasted the whole sweetness of it. He goes to our man, he examines him... ’The liver,’ he says, ’is not quite... there’s something not quite right there, your excellency... You ought,’ he says, ’to go abroad, to take the waters...’ Well, sir, he frightens him with the liver, and the other, being a suspicious sort of man, afraid of illness... Off he goes abroad at once, and the reforms – gone with the wind! There you have it, sir!"
– А вот при чем-с... Постойте-с... Как только мы заприметим, стало быть, что начинается этот самый переворот, мы сейчас к доктору: "Иван Матвеич, голубчик! Благодетель, отец родной, выручи! На тебя только и надежда. Сделай божескую милость, спровадь ты его за границу! Жить нет возможности"... Ну-с... Доктор-то старичок славный такой... Известно, сам в подчинении был и всю сладость вкусил. Идет к нашему, свидетельствует... "Печенки, – говорит, – не того... Что-то в них там не того, ваше превосходительство... Вы бы, говорит, за границу, водами пользоваться..." Ну, напугает печенками, а тот, известно, человек мнительный, болезней страшится... Сейчас за границу, а реформы – тю-тю! Вот-с!
"Now if one were, say, on a jury..." the merchant began. "Whom is one to go to, if..."
– А вот ежели присяжным заседателем, положим... – начал купец. – К кому идти, ежели...
After the merchant an elderly lady began to speak, whose son had lately very nearly been sent into military service.
После купца стала говорить одна пожилая дама, сын которой недавно чуть было не пошел на военную службу.
And they took to praising the doctors; they said that one could not do without them at all, that if there were no doctors in this world it would be dreadful. And in the end it was decided that if there were no doctors, people would fall ill and die a great deal more often.
И докторов стали хвалить; говорили, что без них никак нельзя, что если бы на этом свете не было докторов, то было бы ужасно. И решили в конце концов так, что если бы не было докторов, то люди болели бы и умирали гораздо чаще.