Once a Year
Раз в год
Headnote
"Once a Year" was published in 1883, during Chekhov’s busiest and most prolific season as Antosha Chekhonte, when he was turning out short comic pieces for the Moscow and Petersburg weeklies by the dozen while still completing his medical studies. It belongs to the fast, broad comedy of these early years: a single situation, sharply staged, wrung for its full absurdity in a few pages.
The situation is a name-day reception that fails. An old princess, mistress of a shabby-genteel household kept by her aged and devoted doorman Mark, prepares her rooms and her person for a stream of visitors who, this year as last, do not come. Chekhov builds the comedy on repetition – "just as last year" recurs like a refrain – and on the gap between the princess’s grandiose sense of the debts owed her and the indifference of everyone she believes she has made. Her nephew Jean, a dissolute young prince nursing a hangover in shabby lodgings, is finally talked into a visit not by feeling but by the promise of cognac and money he does not receive; the story’s final image, the old servant turning out his own savings to make up the sum Jean has extracted, quietly does the moral work the narrator never states aloud.
The piece is built almost entirely on dialogue – Mark’s wheedling, deferential Russian, larded with the servile particle -с and repeated endearments, against Jean’s curt dismissals – and the surrounding narration keeps a level, ironic distance from both of them. Names and titles (princess, prince, chamberlain, general) are deployed for their hollow decorative weight: a world of empty rank transacting empty visits. Watch for the story’s careful economy: not a single explicit judgment is passed on the princess’s vanity or Jean’s cynicism, and the closing detail of Mark’s ransacked trunks is left to speak for the real cost of a performance of family feeling that no one but the old servant actually pays.
The princess’s little three-windowed house has a festive look. It has grown young again, it seems. All around it has been swept with care, the gates stand open, the lattice blinds have been taken down from the windows. The freshly washed panes flirt shyly with the spring sunshine. At the front door stands the doorman Mark, old and decrepit, dressed in a livery eaten through by moths. His bristly chin, over whose shaving his trembling hands had fussed the whole morning, his freshly polished boots and crested buttons, catch the sun too. Mark has not crawled out of his cubbyhole for nothing. Today is the princess’s name day, and he must open the door to visitors and call out their names. The front hall smells not of coffee grounds, as it usually does, and not of Lenten soup, but of some scent that recalls the smell of egg soap. The rooms have been carefully tidied. Curtains have been hung, the muslin taken off the pictures, the worn, splintery floors waxed. Wicked Zhulka, the cat with her kittens, and the chicks have been shut in the kitchen until evening.
Маленький трехоконный домик княжны имеет праздничный вид. Он помолодел точно. Вокруг него тщательно подметено, ворота открыты, с окон сняты решетчатые жалюзи. Свежевымытые оконные стекла робко заигрывают с весенним солнышком. У парадной двери стоит швейцар Марк, старый и дряхлый, одетый в изъеденную молью ливрею. Его колючий подбородок, над бритьем которого провозились дрожащие руки целое утро, свежевычищенные сапоги и гербовые пуговицы тоже отражают в себе солнце. Марк выполз из своей каморки недаром. Сегодня день именин княжны, и он должен отворять дверь визитерам и выкрикивать их имена. В передней пахнет не кофейной гущей, как обыкновенно, не постным супом, а какими-то духами, напоминающими запах яичного мыла. В комнатах старательно прибрано. Повешены гардины, снята кисея с картин, навощены потертые, занозистые полы. Злая Жулька, кошка с котятами и цыплята заперты до вечера в кухню.
The princess herself, mistress of the three-windowed house, a stooped and wrinkled old woman, sits in a large armchair, forever smoothing the folds of her white muslin dress. Only the rose pinned to her thin breast says that there is still youth left in this world! The princess is expecting her visitors, come to congratulate her. She is to have: Baron Tramb with his son, Prince Khalakhadze, the chamberlain Burlastov, her cousin General Bitkov, and many others... some twenty people! They will come and fill her drawing room with talk. Prince Khalakhadze will sing something, and General Bitkov will spend two hours begging her for the rose... And she knows how to hold herself with these gentlemen! Inaccessibility, majesty, and grace will show through in her every movement... The merchants Khtulkin and Pereulkov will come too, among others: for these gentlemen a sheet of paper and a pen have been laid out in the front hall. Let every cricket know its hearth. Let them sign and go...
Сама княжна, хозяйка трехоконного домика, сгорбленная и сморщенная старушка, сидит в большом кресле и то и дело поправляет складки своего белого кисейного платья. Одна только роза, приколотая к ее тощей груди, говорит, что на этом свете есть еще молодость! Княжна ожидает визитеров-поздравителей. У нее должны быть: барон Трамб с сыном, князь Халахадзе, камергер Бурластов, кузен генерал Битков и многие другие... человек двадцать! Они приедут и наполнят ее гостиную говором. Князь Халахадзе споет что-нибудь, а генерал Битков два часа будет просить у нее розу... А она знает, как держать себя с этими господами! Неприступность, величавость и грация будут сквозить во всех ее движениях... Приедут, между прочим, купцы Хтулкин и Переулков: для этих господ положены в передней лист бумаги и перо. Каждый сверчок знай свой шесток. Пусть распишутся и уйдут...
Twelve o’clock. The princess smooths her dress and her rose. She listens: is someone ringing? A carriage passes with a noise, and stops. Five minutes go by.
Двенадцать часов. Княжна поправляет платье и розу. Она прислушивается: не звонит ли кто? С шумом проезжает экипаж, останавливается. Проходят пять минут.
"Not to us!" thinks the princess.
"Не к нам!" – думает княжна.
No, not to you, princess! The story of years past repeats itself. A merciless story! At two o’clock the princess, just as last year, goes off to her bedroom, sniffs smelling salts, and weeps.
Да, не к вам, княжна! Повторяется история прошлых годов. Безжалостная история! В два часа княжна, как и в прошлом году, идет к себе в спальную, нюхает нашатырный спирт и плачет.
"No one has come! No one!"
– Никто не приехал! Никто!
Old Mark bustles about the princess. He is no less distressed: people have gone bad! Once they used to swarm into the drawing room like flies, and now...
Около княжны суетится старый Марк. Он не менее огорчен: испортились люди! Прежде валили в гостиную, как мухи, а теперь...
"No one has come!" weeps the princess. "Neither the baron, nor Prince Khalakhadze, nor Georges Buvitsky... They have abandoned me! And yet if it weren’t for me, what would have become of them? They owe me their happiness, their careers – to me alone. Without me nothing would have come of them."
– Никто не приехал! – плачет княжна. – Ни барон, ни князь Халахадзе, ни Жорж Бувицкий... Оставили меня! А ведь не будь меня, что бы из них вышло? Мне обязаны они своим счастьем, своей карьерой – только мне. Без меня из них ничего бы не вышло.
"Nothing would have, indeed!" Mark chimes in.
– Не вышло бы-с! – поддакивает Марк.
"I am not asking for gratitude... I have no need of it! What I need is feeling! My God, how insulting! Even my nephew Jean did not come. Why did he not come? What harm have I done him? I paid off all his notes, I married off his sister Tanya to a good man. This Jean costs me dear! I kept the word I gave my brother, his father... I spent on him... you know yourself how much..."
– Я не прошу благодарности... Не нужна она мне! Мне нужно чувство! Боже мой, как обидно! Даже племянник Жан не приехал. Отчего он не приехал? Что я ему худого сделала? Я заплатила по всем его векселям, выдала замуж его сестру Таню за хорошего человека. Дорого мне стоит этот Жан! Я сдержала слово, данное моему брату, его отцу... Я истратила на него... сам знаешь...
"And to their parents, one may say, your excellency, you were as good as a parent yourself."
– И родителям их вы, можно сказать, ваше сиятельство, заместо родителей были.
"And there... there is the gratitude! Oh, people!"
– И вот... вот она благодарность! О люди!
At three o’clock, just as last year, the princess falls into a fit of hysterics. The alarmed Mark puts on his braided hat, haggles a long time with a cabman, and sets off for her nephew Jean’s. Fortunately the furnished rooms where Prince Jean lodges are not too far off... Mark finds the prince sprawled on his bed. Jean has only just returned from the previous night’s drinking bout. His rumpled, fleshy face is purple, sweat stands on his brow. There is a roaring in his head, a revolution in his stomach. He would gladly fall asleep, but he cannot: he feels sick. His bored eyes are fixed on the washstand, filled to the brim with rubbish and soapy water.
В три часа, как и в прошлом году, с княжной делается истерический припадок. Встревоженный Марк надевает свою шляпу с галунами, долго торгуется с извозчиком и едет к племяннику Жану. К счастью, меблированные комнаты, в которых обитает князь Жан, не слишком далеко... Марк застает князя валяющимся на кровати. Жан только что воротился со вчерашней попойки. Его помятое мордастое лицо багрово, на лбу пот. В голове его шум, в желудке революция. Он рад бы уснуть, да нельзя: мутит. Его скучающие глаза устремлены на рукомойник, наполненный доверху сором и мыльной водой.
Mark enters the dirty room and, wincing with distaste, timidly approaches the bed.
Марк входит в грязный номер и, брезгливо пожимаясь, робко подходит к кровати.
"Not good, sir!" he says, shaking his head reproachfully. "Not good, sir!"
– Нехорошо-с, Иван Михалыч! – говорит он, укоризненно покачивая головой. – Нехорошо-с!
"What’s not good?"
– Что нехорошо?
"Why did you not call on your aunt today to wish her a happy name day? Is that a good thing to do?"
– Почему вы сегодня не пожаловали вашу тетушку с ангелом поздравить? Нешто это хорошо?
"Go to the devil!" says Jean, without taking his eyes off the soapy water.
– Убирайся к чёрту! – говорит Жан, не отрывая глаз от мыльной воды.
"And isn’t it hurtful to your aunt? Eh? Ah, Ivan Mikhalych, your excellency! You’ve no feelings at all! Now why must you grieve her so?"
– Нешто это тетушке не обидно? А? Эх, Иван Михалыч, ваше сиятельство! Чувств у вас никаких нету! Ну, с какой стати вы их огорчаете?
"I don’t pay calls... So tell her that. That custom went out long ago... We haven’t the time to go driving about. Go driving about yourselves, if you’ve nothing better to do, but leave me be. Now clear off! I want to sleep..."
– Я не делаю визитов... Так и скажи ей. Этот обычай давно уже устарел... Некогда нам разъезжать. Разъезжайте сами, коли делать вам нечего, а меня оставьте. Ну, проваливай! Спать хочу...
"Want to sleep... You’d turn your face away, no doubt! Ashamed to look her in the eye!"
– Спать хочу... Лицо-то, небось, воротите! Стыдно в глаза глядеть!
"Now... shh... You wretch, you! Mangy cur!"
– Ну... тсс... Дрянь ты этакая! Паршак!
A long silence.
Продолжительное молчание.
"Ah, but you ought to go, my dear sir, and offer your congratulations!" Mark says gently. "There she is, weeping, tossing about on her little bed... Do be so kind, pay her your respects... Go, my dear sir!"
– А уж вы, батюшка, съездите, поздравьте! – говорит Марк ласково. – Оне плачут, мечутся на постельке... Уж вы будьте такие добрые, окажите им свое почтение... Съездите, батюшка!
"I won’t go. No need and no time... And besides, what would I do at an old maid’s?"
– Не поеду. Незачем и некогда... Да и что я буду делать у старой девки?
"Go, your excellency! Show her honor, my dear sir! Do me this kindness! She is dreadfully hurt, one may say, by your ingratitude and unfeelingness!"
– Съездите, ваше сиятельство! Уважьте, батюшка! Сделайте такую милость! Страсть как огорчены оне вашею, можно сказать, неблагодарностью и бесчувствием!
Mark passes his sleeve over his eyes.
Марк проводит рукавом по глазам.
"Do me this kindness!"
– Сделайте милость!
"Hm... And will there be cognac?" says Jean.
– Гм... А коньяк будет? – говорит Жан.
"There will, my dear sir, your excellency!"
– Будет, батюшка, ваше сиятельство!
The prince winks.
Князь подмигивает глазом.
"Well, and will there be a hundred roubles?" he asks.
– Ну, а сто рублей будет? – спрашивает он.
"That is quite impossible! You yourself are not unaware, your excellency, that we no longer have the capital we once had... Our relations have ruined us, Ivan Mikhalych. When we had money, everyone used to come calling, and now... it is God’s will!"
– Никак это невозможно! Самим вам небезызвестно, ваше сиятельство, капиталов у нас уж нет тех, что были... Разорили нас родственники, Иван Михалыч. Когда были у нас деньги, все хаживали, а теперь... Божья воля!
"Last year I took... how much off you for a visit? Two hundred roubles I took. And now there isn’t even a hundred? You’re joking, you old crow! Go rummage about at the old woman’s, you’ll find it... Anyway, clear off. I want to sleep."
– В прошлом году я за визит с вас... сколько взял? Двести рублей взял. А теперь и ста нет? Шутки шутишь, ворона! Поройся-ка у старухи, найдешь... Впрочем, убирайся. Спать хочу.
"Be so gracious, your excellency! She is old, she is weak... Her soul barely holds in her body. Have pity on her, Ivan Mikhalych, your excellency!"
– Будьте так благодушны, ваше сиятельство! Стары оне, слабы... Душа в теле еле держится. Пожалейте их, Иван Михалыч, ваше сиятельство!
Jean is implacable. Mark begins to haggle. Toward five o’clock Jean gives in, puts on his tailcoat, and sets off for the princess’s...
Жан неумолим. Марк начинает торговаться. В пятом часу Жан сдается, надевает фрак и едет к княжне...
"Ma tante Aunt (French).," he says, pressing himself to her hand. And, seating himself on the sofa, he begins last year’s conversation.
– Ma tante Тетушка (франц.)., – говорит он, прижимаясь к ее руке. И, севши на софу, он начинает прошлогодний разговор.
"Marie Kryskina, ma tante, has had a letter from Nice... And her little husband! Eh? What do you think of him? Describes very jauntily a duel he had with some Englishman over some singer or other... I’ve forgotten her name..."
– Мари Крыскина, ma tante, получила письмо из Ниццы... Муженек-то! А? Каков? Очень развязно описывает дуэль, которая была у него с одним англичанином из-за какой-то певицы... забыл ее фамилию...
"Really?"
– Неужели?
The princess rolls her eyes, throws up her hands, and repeats, with an astonishment mixed with a measure of horror:
Княжна закатывает глаза, всплескивает руками и с изумлением, смешанным с долею ужаса, повторяет:
"Really?"
– Неужели?
"Yes... Fighting duels, chasing after singers, and there’s his wife... pining and withering away on his account... I don’t understand such people, ma tante!"
– Да... На дуэлях дерется, за певицами бегает, а тут жена... чахни и сохни по его милости... Не понимаю таких людей, ma tante!
The happy princess draws closer to Jean, and their conversation runs on and on... Tea with cognac is served.
Счастливая княжна поближе подсаживается к Жану, и разговор их затягивается... Подается чай с коньяком.
And while the happy princess, listening to Jean, laughs, gasps, marvels, old Mark rummages in his little trunks and gathers up banknotes. Prince Jean has made a great concession. He need only be paid fifty roubles. But to pay these fifty roubles, more than one little trunk must be turned out!
И в то время как счастливая княжна, слушая Жана, хохочет, ужасается, поражается, старый Марк роется в своих сундучках и собирает кредитные бумажки. Князь Жан сделал большую уступку. Ему нужно заплатить только пятьдесят рублей. Но, чтобы заплатить эти пятьдесят рублей, нужно перерыть не один сундучок!