Village Aesculapiuses
Сельские эскулапы
Headnote
1 Village Aesculapiuses (Sel’skie eskulapy) is one of Chekhov’s earliest published pieces, written in 1880 when he was a twenty-year-old first-year medical student, signed with the pseudonym “Antosha Chekhonte.” The title is a mocking classical flourish – Aesculapius was the Greco-Roman god of medicine – applied to the least godlike healers imaginable: two feldshers, that is, medical assistants without a doctor’s training or license, running a rural zemstvo clinic on a morning when the actual doctor has gone off hunting.
The sketch is built almost entirely from dialogue and stage business, in the fast, sketch-comedy manner of Chekhov’s earliest work: a receiving room, a ledger, a queue of peasants, and two feldshers – Kuzma Yegorov and Gleb Glebych – who diagnose by guesswork, prescribe by whatever happens to be on the shelf, and treat the patients’ Russian as barely intelligible until it suits them to understand it. The comedy turns on bureaucratic form filling for its own sake, invented ages, refused treatment on the arbitrary grounds of a patient’s home village, and Latin medical terms deployed as a kind of professional costume over ordinary castor oil and soda water. Chekhov, who had grown up around his own family’s chaotic dealings with rural medicine and was then in his first year of medical training himself, knew this world from both sides.
Structurally the piece is closer to a string of vaudeville turns than a story: patient after patient is processed, given a nickname or a garbled name, examined by symptom-guessing, and dismissed with a remedy that never varies – iron drops, castor oil, ammonia, soda – regardless of the complaint. The chorister Mikhaylo, who returns twice, gets the closest thing to a running bit, worrying more about the choirmaster’s fines for missed services than about his failing voice, and asking, apparently in earnest, whether his catalogue of ailments should stop him from marrying. The narrator never comments on any of it; the absurdity of the diagnoses and the matter-of-fact cruelty toward the "Khaplovo people" are left to speak for themselves, in the flat, quick manner of the early Chekhonte sketches rather than the graver irony of his mature stories.
zemstvo-hospital/">The zemstvo hospital. Morning.
Земская больница. Утро.
The doctor is off hunting with the district police captain, so in his absence the feldshers are seeing the patients: Kuzma Yegorov and Gleb Glebych. There are some thirty of them. Kuzma Yegorov, waiting for the sick to be entered in the book, sits in the receiving room drinking chicory coffee. Gleb Glebych, who has neither washed nor combed his hair since the day he was born, lies with his chest and stomach on the table, cross, and takes down the patients’ names. The record-keeping is for statistics. They write down first name, patronymic, surname, estate, place of residence, whether literate, age, and then, after the examination, the nature of the illness and the medicine dispensed.
За отсутствием доктора, уехавшего с становым на охоту, больных принимают фельдшера: Кузьма Егоров и Глеб Глебыч. Больных человек тридцать. Кузьма Егоров, в ожидании, пока запишутся больные, сидит в приемной и пьет цикорный кофе. Глеб Глебыч, не умывавшийся и не чесавшийся со дня своего рождения, лежит грудью и животом на столе, сердится и записывает больных. Записывание ведется ради статистики. Записывают имя, отчество, фамилию, звание, место жительства, грамотен ли, лета и потом, после приемки, род болезни и выданное лекарство.
"Devil knows what kind of pens these are!" Gleb Glebych fumes, tracing monstrous ems and as in the big book and on little slips of paper. "What is this ink? It’s tar, not ink! I marvel at this zemstvo! Orders the sick recorded, and gives two kopecks a year for ink! Next!" he shouts.
– Чёрт знает что за перья! – сердится Глеб Глебыч, выводя в большой книге и на маленьких листочках чудовищные мыслете и азы. – Что это за чернила? Это деготь, а не чернила! Удивляюсь я этому земству! Велит больных записывать, а денег на чернила две копейки в год дает! – Подходи! – кричит он.
A peasant with his face wrapped up comes forward, along with "the Bass" Mikhaylo.
Подходят мужик с закутанным лицом и "бас" Михайло.
"Who are you?"
– Кто таков?
"Ivan Mikulov."
– Иван Микулов.
"Eh? What? Speak Russian!"
– А? Как? Говори по-русски!
"Ivan Mikulov."
– Иван Микулов.
"Ivan Mikulov! I’m not asking you! Step back! You! What’s your name?"
– Иван Микулов! Не тебя спрашиваю! Отойди! Ты! Звать как?
Mikhaylo smiles.
Михайло улыбается.
"Don’t you know already?" he asks.
– Нешто не знаешь? – спрашивает он.
"What are you laughing for? Devil take them! There’s no time here, time is precious, and they come with their jokes! What’s your name?"
– Чего же смеешься? Чёрт их знает! Тут некогда, время дорого, а они с шутками! Звать как?
"Don’t you know already? Gone dizzy?"
– Нешто не знаешь? Угорел?
"I know, but I have to ask, because that’s the form... And there’s nothing to be dizzy about... I’m not such a drunk as your honor. We don’t drink ourselves senseless... First name and surname?"
– Знаю, но должен спросить, потому что форма такая... А угореть неотчего... Не такой пьяница, как ваша милость. Не запоем пьем... Имя и фамилия?
"Why should I go telling you, seeing as you know yourself? Five years you’ve known... Or did you forget in the sixth?"
– Зачем же я стану тебе говорить, ежели ты сам знаешь? Пять лет знаешь... Аль забыл на шестой?
"I haven’t forgotten, but the form! Understand? Or don’t you understand Russian? The form!"
– Не забыл, но форма! Понимаешь? Или ты не понимаешь русского языка? Форма!
"Well, if it’s the form, then devil take you! Write it down! Mikhaylo Fedotych Izmuchenko..."
– Ну, коли форма, так чёрт с тобой! Пиши! Михайло Федотыч Измученко...
"Not Izmuchenko, Izmuchenkov."
– Не Измученко, а Измученков.
"Let it be Izmuchenkov... However you like, so long as you cure me... You could even put Jester Ivanych... All the same..."
– Пущай будет Измученков... Как хочешь, лишь бы вылечил... Хоть Шут Иваныч... Всё одно...
"What estate?"
– Сословия какого?
"Bass."
– Бас.
"How old?"
– Лет сколько?
"And who would know that! I wasn’t at my own christening, I don’t know."
– А кто ж его знает! На крестинах не был, не знаю.
"Forty, would it be?"
– Сорок будет?
"Might be, and might not be. Write whatever you know."
– Может, и будет, а может, и не будет. Пиши как знаешь.
Gleb Glebych looks at Mikhaylo for a while, thinks, and writes 37. Then, on reflection, crosses out the 37 and writes 41.
Глеб Глебыч смотрит некоторое время на Михайлу, думает и пишет 37. Потом, подумав, зачеркивает 37 и пишет 41.
"Literate?"
– Грамотен?
"And is it likely a chorister could be illiterate? Use your head!"
– А нешто певчий может быть неграмотный? Голова!
"In front of people you’re to say ’you’ to me properly, not shout like that. Next! Who are you? What’s your name?"
– При людях ты должен мне "вы" говорить, а не кричать так. Следующий! Кто таков? Как звать?
"Mikifor Pugolova, from Khaplovo."
– Микифор Пуголова, из Хапловой.
"We don’t treat Khaplovo people! Next!"
– Хапловских не лечим! Следующий!
– Сделайте такую божескую милость... Ваше высокоблагородие. Беретов двадцать пешком шел...
"We don’t treat Khaplovo people! Next! Step back! No smoking here!"
– Хапловских не лечим! Следующий! Отойди! Не курить здесь!
"I’m not smoking, Gleb Glebych!"
– Я не курю, Глеб Глебыч!
"Then what’s that in your hand?"
– А что это у тебя в руке?
"That’s my finger, bandaged, Gleb Glebych!"
– Это у меня палец завязан, Глеб Глебыч!
"And not a cigarette? We don’t treat Khaplovo people! Next!.."
– А не цигарка? Хапловских не лечим! Следующий!..
Gleb Glebych finishes the record-taking. Kuzma Yegorov finishes his coffee, and the examinations begin. The first takes the pharmaceutical side upon himself – and goes off to the dispensary; the second, the therapeutic – and puts on an oilcloth apron.
Глеб Глебыч оканчивает записывание. Кузьма Егоров напивается кофе, и начинается прием. Первый берет на себя фармацевтическую часть – и идет в аптеку, второй – терапевтическую – и надевает клеенчатый фартук.
"Marya Zaplaksina!" Kuzma Yegorov calls from the book.
– Марья Заплаксина! – вызывает по книге Кузьма Егоров.
"Here, father!"
– Здесь, батюшка!
Into the receiving room comes a little old woman, bent double, wrinkled as if crushed flat by some spiteful fate. She crosses herself and bows respectfully to the man playing at doctor.
В приемную входит маленькая, в три погибели сморщенная, как бы злым роком приплюснутая, старушонка. Она крестится и почтительно кланяется эскулапствующему.
"Hm... Shut the door!.. What hurts?"
– Кгм... Затвори дверь!.. Что болит?
"My head, father."
– Голова, батюшка.
"So... The whole of it, or only half?"
– Так... Вся или только половина?
"The whole, father... all of it, as it is..."
– Вся, батюшка... как есть вся...
"Don’t wrap your head up like that... Take that rag off! The head must be kept cold, the feet warm, the trunk in a moderate climate... Does your stomach trouble you?"
– Головы так не кутай... Сними эту тряпку! Голова должна быть в холоде, ноги в тепле, корпус в посредственном климате... Животом страдаешь?
"It troubles me, father..."
– Страдаю, батюшка...
"So... Now then, pull down your lower eyelid! Good, that’s enough. You have anemia... I’ll give you some drops. Ten drops in the morning, at dinner, and in the evening."
– Так... А ну-ка потяни себя за нижнюю веку! Хорошо, довольно. У тебя малокровие... Я тебе капель дам... По десяти капель утром, в обед и вечером.
Kuzma Yegorov sits down and writes out a prescription:
Кузьма Егоров садится и пишет рецепт:
"Rp. Liquor ferri (solution of iron – Latin) 3 gr., the one standing on the windowsill, and the one on the shelf Ivan Yakovlich said not to open without him, ten drops three times a day for Marya Zaplaksina."
"Rp. Liquor ferri Раствор железа (лат.). 3 гр. того, что на окне стоит, а то, что на полке Иван Яковлич не велели без него распечатывать по десяти капель три раза в день Марьи Заплаксиной".
The old woman asks what to take the drops in, bows, and goes. Kuzma Yegorov tosses the prescription through the little window cut in the wall into the dispensary, and calls the next patient.
Старуха спрашивает, на чем принимать капли, кланяется и уходит. Кузьма Егоров бросает рецепт в аптеку через окошечко, сделанное в стене, и вызывает следующего больного.
"Timofey Stukotey!"
– Тимофей Стукотей!
"Here!"
– Здесь!
Into the receiving room comes Stukotey, thin and tall, with a large head, looking from a distance very much like a walking stick with a knob on top.
В приемную входит Стукотей, тонкий и высокий, с большой головой, очень похожий издалека на палку с набалдашником.
"What hurts?"
– Что болит?
"My heart, Kuzma Yegorych."
– Сердце, Кузьма Егорыч.
"Whereabouts?"
– В каком месте?
Stukotey points under his breastbone.
Стукотей показывает под ложечку.
"So... Long since?"
– Так... Давно?
"Since Easter itself... Just now, walking here, I had to sit down a good ten times... A chill runs through me, Kuzma Yegorych... Then it throws me into a fever, Kuzma Yegorych."
– С самой Святой... Давеча пешком шел, так разов десять садился... Знобит, Кузьма Егорыч... В жар бросает, Кузьма Егорыч.
"Hm... What else hurts?"
– Юм... Еще что болит?
"To tell the truth, Kuzma Yegorych, everything hurts, but you go on and treat just the heart, and as for the rest – don’t trouble yourself... Let the women treat the rest... Just give me some kind of spirits, so it doesn’t come rolling up to my heart. It keeps rolling up to the heart, and rolling, and then it catches, you see, right in this very spot, catches hold, and then... that’s it... My back aches something fierce... In my head it’s exactly like a stone... And a cough too."
– Признаться сказать, Кузьма Егорыч, всё болит, ну, а уж вы лечите одно сердце, а насчет другого прочего – не беспокойтесь... Другое пусть бабы лечат... Вы мне спиртику какого-нибудь дайте, чтоб к сердцу не подкатывало. К сердцу всё это так подкатывает, подкатывает, а потом как подхватит, значит, вот в это самое место, как подхватит, так и... того... Спинищу дерет... В голове точно камень... И кашель тоже.
"Any appetite?"
– Аппетит есть?
"None whatsoever..."
– Ни боже мой...
Kuzma Yegorov goes up to Stukotey, bends him forward, and presses a fist under his breastbone.
Кузьма Егоров подходит к Стукотею, нагинает его и давит ему кулаком под ложечку.
"Hurt like that?"
– Этак больно?
"Oh... oh... ohh... It hurts!"
– Ой... ой... ввв... Больно!
"And like that?"
– А этак больно?
"Ohh... Death itself!"
– Ввв... Смерть!!
Kuzma Yegorov asks him several questions, thinks, and calls Gleb Glebych to help. A consultation begins.
Кузьма Егоров задает ему несколько вопросов, думает и зовет на помощь Глеба Глебыча. Начинается консилиум.
"Show your tongue!" Gleb Glebych says to the patient.
– Покажи язык! – обращается Глеб Глебыч к больному.
The patient opens his mouth wide and lets his tongue hang out.
Больной широко раскрывает рот и вываливает язык.
"Stick it out further!"
– Высунь больше!
"Can’t do more, Gleb Glebych."
– Больше невозможно, Глеб Глебыч.
"In this world everything is possible."
– На этом свете всё возможно.
Gleb Glebych looks at the patient for a while, thinks agonizingly about something, shrugs, and walks out of the receiving room without a word.
Глеб Глебыч смотрит некоторое время на больного, о чем-то мучительно думает, пожимает плечами и молча выходит из приемной.
"Must be catarrh!" he shouts from the dispensary.
– Должно быть, катар! – кричит он из аптеки.
"Give him olei ricini (castor oil – Latin) and ammonii caustici! (spirits of ammonia – Latin)" shouts Kuzma Yegorov. "Rub the stomach morning and evening! Next!"
– Дайте ему olei ricini касторового масла (лат.). и ammoaii caustici! нашатырного спирта (лат.). – кричит Кузьма Егоров. – Растирать живот утром и вечером! Следующий!
The patient leaves the receiving room and goes to the little window that opens from the corridor into the dispensary. Gleb Glebych pours a third of a tea glass of castor oil and hands it to Stukotey. Stukotey drinks it slowly, licks his lips, closes his eyes, and rubs one finger against another – that is, he asks for something to take the taste away.
Больной выходит из приемной и идет к окошечку, ведущему из коридора в аптеку. Глеб Глебыч наливает треть чайного стакана касторки и подает Стукотею. Стукотей медленно выпивает, облизывается, закрывает глаза и трет палец о палец, т. е. просит заесть чем-нибудь.
"Here’s your spirits!" shouts Gleb Glebych, handing him a phial of spirits of ammonia. "Rub the stomach with a woolen rag morning and evening... Bring the vessel back! Don’t lean on the sill! Step back!"
– Это тебе спирт! – кричит Глеб Глебыч, подавая ему склянку с нашатырным спиртом. – Растирать живот суконной тряпкой утром и вечером... Посуду возвратить! Не облокачиваться! Отойди!
Up to the little window, covering her mouth with her shawl and smirking, comes Father Grigory’s cook, Pelageya.
К окошечку, закрывая рот шалью и ухмыляясь, подходит кухарка отца Григория, Пелагея.
"What can I do for you, madam?" Gleb Glebych asks her.
– Что вам угодно-с? – спрашивает ее Глеб Глебыч.
"Lizaveta Grigoryevna sends her regards, Gleb Glebych, and asks you for some peppermints."
– Кланялись вам, Глеб Глебыч, Лизавета Григорьевна и просили у вас мятных лепешек.
"With pleasure, mm-yes... For a fine lady of the female sex I’ll do anything, sir!"
– С удовольствием-ссс... Для прекрасных особ женского пола на всё готов-с!
Gleb Glebych takes a jar of peppermints down from the shelf and pours half the jar into Pelageya’s kerchief.
Глеб Глебыч достает с полки банку с мятными лепешками и полбанки высыпает в платок Пелагее.
"Tell her," he says, "that Gleb Glebych smiled from deep feeling when he gave the mints. Did you get my letter?"
– Скажите им, – говорит он, – что Глеб Глебыч улыбался от чувств, когда лепешки давал. Письмо мое получили?
"We got it and tore it up. Lizaveta Grigoryevna doesn’t go in for love."
– Получили и порвали. Лизавета Григорьевна любовью не занимается.
"Well then what a little grisette she is! Tell her she’s a grisette!"
– Какая же она гризетка! Скажите ей, что она гризетка!
"Mikhaylo Izmuchenkov!" calls Kuzma Yegorov.
– Михайло Измученков! – вызывает Кузьма Егоров.
Into the receiving room comes "the Bass" Mikhaylo.
В приемную входит "бас" Михайло.
"To Mikhaylo Fedotych! Our deepest respects! What hurts?"
– Михайлу Федотычу! Наше глубочайшее! Что болит?
"My throat, Kuzma Yegorych! I’ve come to you, properly speaking, so that you, with your permission, might see to it regarding my health, that... It’s not so much that it pains me as that it costs me... On account of the illness I can’t sing, and the choirmaster docks forty kopecks for every mass. For last night’s vigil he docked a quarter ruble. Today there was a memorial service for the gentry, the choristers were given three rubles, and on account of my illness I got nothing of my share. And, with your permission, regarding my throat I might put it to you that it rasps and wheezes something terrible. Exactly as if there were some kind of cat sitting in your throat, pawing away at... Hm... Hm..."
– Горло, Кузьма Егорыч! Пришел к вам, собственно говоря, чтоб вы, с вашего позволения, относительно моего здоровья того... Не так больно, как убыточно... Через болезнь петь не могу, а регент за каждую обедню сорок копеек вычитает. За всенощную вчера четвертак вычел. Нонче у господ панихида была, певчим дадено было три рубля, и на мою долю чрез болезнь ничего не досталось. И, с вашего позволения, относительно глотки могу вам предположить, что очень уж дерет и хрипит. Точно у тебя в горле какой-то кот сидит и лапами того... Кгм... Кгм...
"From strong drink, that is to say?"
– От горячих напитков, стало быть?
"I can’t say properly what my illness came from, but I can put it to you, with your permission, that strong drink acts on tenors, and on basses not at all. A bass gets thicker from drink, Kuzma Yegorych, and more distinguished-sounding... It’s the cold that acts on a bass more."
– Не могу сказать, отчего собственно болезнь моя произошла, но могу выразиться вам, что, с вашего позволения, горячие напитки на теноров действуют, а на басов нисколько. Бас от напитков, Кузьма Егорыч, гуще делается и представительнее... На бас действует простуда больше.
Gleb Glebych’s head pokes out of the little window.
Из окошечка высовывается голова Глеба Глебыча.
"What am I to give the old woman?" Gleb Glebych asks. "The iron that was on the windowsill is used up. I’ll open the one on the shelf."
– Чего старухе-то дать? – спрашивает Глеб Глебыч. – Железо, что на окне стояло, вышло. Я распечатаю то, что на полке.
"No, no! Ivan Yakovlich didn’t order it! He’ll be angry."
– Нет, нет! Не приказывал Иван Яковлич! Сердиться будет.
"Then what am I to give her?"
– Чего же ей дать?
"Give her something!"
– Чего-нибудь!
"Give her something," in Gleb Glebych’s language, means: "give her soda."
"Дать чего-нибудь" на языке Глеба Глебыча значит: "дать соды".
"You oughtn’t to take strong drink."
– Горячих напитков употреблять не следует.
"I already haven’t touched it these three days... It’s from the cold I have this... True enough, vodka does make a bass hoarse, but from that hoarseness the low octave, Kuzma Yegorych, as you well know, comes out better... Our kind can’t do without vodka... What sort of chorister is he who doesn’t drink vodka? Not a chorister, only, with your permission, an irony!.. If I didn’t have this position, I’d never have taken so much as a drop of the cursed stuff in my mouth. Vodka is the blood of Satan..."
– Я и так уже три дня не употребляю... У меня от простуды... Действительно, водка хрипоту придает басу, но от хрипоты октава, Кузьма Егорыч, как вам известно, лучше... Без водки нельзя нашему брату... Что за певчий, ежели он водки не употребляет? Не певчий, а одна только, с вашего позволения, ирония!.. Не будь у меня такой должности, я и в рот бы ее, проклятой, не взял. Водка есть кровь сатаны...
"Here’s what – I’ll give you a powder. Dissolve it in a bottle and gargle your throat with it morning and evening."
– Вот что... Я дам вам порошок... Вы разведите его в бутылке и полощите себе горло утром и вечером.
"Can it be swallowed?"
– Глотать можно?
"It can."
– Можно.
"Very good... It’s a shame when you can’t swallow it. You gargle and gargle, and then have to spit it out – such a waste! And here’s what I wanted, properly speaking, to ask you... And seeing as I’m weak in the stomach, and for that same reason, with your permission, every month I let blood and drink an herbal tea, would it be all right for me to enter into lawful marriage?"
– Очень хорошо... Досадно бывает, ежели глотать нельзя. Полощешь, полощешь, да и выплюнешь – жалко! И вот о чем я хотел вас, собственно говоря, спросить... А к тому, как я животом слаб, и по этой самой причине, с вашего позволения, каждый месяц кровь себе пущаю и травку пью, то можно ли мне в законный брак вступить?
Kuzma Yegorov thinks for a while and says:
Кузьма Егоров некоторое время думает и говорит:
"No, I don’t advise it!"
– Нет, не советую!
"Deeply obliged to you... What a fine healer you are to us, Kuzma Yegorych! Better than any doctors! By God! How many souls pray to God for you! Ee-ee-ee!.. Wonderful!"
– Чувствительно вам благодарен... Славный вы у нас целитель, Кузьма Егорыч! Лучше докторов всяких! Ей-богу! Сколько душ за вас богу молится! И-и-и!.. Страасть!
Kuzma Yegorov modestly lowers his eyes and boldly prescribes Natri bicarbonici, that is, soda.
Кузьма Егоров скромно опускает глазки и храбро прописывает Natri bicarbonici, т. е. соды.