A Nasty Story
Скверная история
Headnote
1 A Nasty Story (Скверная история) appeared in 1880, among the earliest pieces the twenty-year-old medical student Chekhov published under his workhorse pseudonym “Antosha Chekhonte.” It belongs to the broad, fast, parodic vein he mined constantly in these first years – here a send-up of the marriageable-young-lady romance, the kind of provincial courtship plot the “thick journals” and family weeklies ran by the yard.
The story announces its own genre in its first line – “Something Novel-Like” – and then plays every stock beat straight through to its collapse: the ball, the neglected beauty, the soulful stranger at the window, the introduction engineered by a hanger-on, the country-estate idyll, the meddling father angling for a match, the drunken brother and his crony installed as unwanted houseguests, the moonlit bench scene built for a proposal. Chekhov, twenty years old and already impatient with padding, detonates the whole apparatus with a single word: the young painter Nogtev, once he finally works up the nerve to speak, is not proposing marriage at all. He wants Lelya to sit for him – as a model.
The joke lands as a slap, literally: Lelya strikes him, and the narrator closes the frame he opened, repeating the title back at the reader as the last line. Nothing here withholds in the manner of the mature Chekhov – this is the young Chekhonte’s other gear, quick sketch-comedy built on a single reversal rather than the accumulated, unspoken weight of the later stories – but the eye for the telling object is already at work: the gold palette worn as a cufflink, the thirty kopecks of liver bought daily for a toothless dog, the trousseau being sewn upstairs while the suitor still cannot say a plain sentence.
Something Novel-Like
Нечто романообразное
The matter got under way back in the winter.
Дело завязалось еще зимой.
There was a ball. The music thundered, the chandeliers blazed, the gentlemen kept up their spirits and the young ladies enjoyed life. In the halls there was dancing, in the card rooms there was cards, at the buffet there was drink, in the reading room there were desperate declarations of love.
Был бал. Гремела музыка, горели люстры, не унывали кавалеры и наслаждались жизнью барышни. В залах были танцы, в кабинетах картеж, в буфете выпивка, в читальне отчаянные объяснения в любви.
Lelya Aslovskaya, a round, pink-cheeked blonde, with large blue eyes, with the longest hair, and with the figure 26 in her passport, sat off to one side, to spite everyone, the whole world, and herself, and seethed. Cats were scraping at her soul. The fact was that the men had begun behaving toward her worse than swinishly. In the last two years especially their conduct had been dreadful. She had noticed that they had stopped paying her any attention. They had grown reluctant to dance with her. That was not all. A wretch would pass by and not even look, as though she had already stopped being a beauty. And if one of them did happen to glance her way, by some accident, by some chance, he did not glance with wonder, not platonically, but the way one looks, before dinner, at a rich meat pie or a suckling pig.
Леля Асловская, кругленькая розовенькая блондинка, с большими голубыми глазами, с длиннейшими волосами и с цифрой 26 в паспорте, назло всем, всему свету и себе, сидела особняком и злилась. Душу ее скребли кошки. Дело в том, что мужчины вели себя по отношению к ней больше чем по-свински. В последние два года в особенности поведение их было ужасное. Она заметила, что они перестали обращать на нее внимание. Они стали неохотно плясать с ней. Мало того. Идет, каналья, мимо – и не посмотрит даже, как будто бы она перестала уже быть красавицей. А если и взглянет какой-нибудь как-нибудь нечаянно, невзначай, то взглянет не с удивлением, не платонически, а так, как глядят перед обедом на сдобный расстегай или поросенка.
And yet in years gone by...
А между тем в былые годы...
“And so it is every evening, every ball!!” Lelya seethed, biting her lips. “I know why they don’t notice me, I know! They’re taking revenge! Taking revenge on me for despising them! But... but when, at last, am I to be married? Is this how one gets married? Time isn’t waiting, you know, it isn’t waiting! You wretches, the lot of you!”
– И этак каждый вечер, каждый бал!! – злилась Леля, кусая губы. – Я знаю, почему они не замечают меня, знаю! Они мстят! Мстят мне за то, что я их презираю! Но... но когда же, наконец, замуж? Разве так выйдешь замуж? Время не ждет ведь, не ждет! Негодяи вы этакие!
On the evening in question fate saw fit to take pity on Lelya. When Lieutenant Nabrydlov, instead of dancing the third quadrille he had promised her, got drunk as a lord and, passing by her, smacked his lips stupidly and thereby showed his complete disdain, she could not bear it... Her fury reached its peak. Her blue eyes clouded over with moisture, her lips trembled. Tears were ready to spring forth... So as not to show her tears to the uninitiated, she turned to the dark, sweating windows, and – oh, wondrous moment, it is you! – by one of the windows she saw a handsome young man who had not taken his eyes off her. The young man presented a most touching picture, one that pierced straight to the heart. His pose was chic, his eyes were full of love, of wonder, of questions, of answers; his face was sad. Lelya came back to life at once. She assumed the proper pose and set about the proper observation. The latter showed that the young man was not looking by chance, not idly, but without taking his eyes off her, drinking her in, admiring her.
В описываемый вечер судьбе угодно было сжалиться над Лелей. Когда поручик Набрыдлов, вместо того чтобы плясать с нею обещанную третью кадриль, напился как стелька пьян и, проходя мимо нее, как-то глупо чмокнул губами и тем показал свое полное пренебрежение, она не вынесла... Злоба ее достигла апогея. Голубые глаза обволоклись влагой, губы задрожали. Слезы готовы были брызнуть... Чтобы не показать профанам своих слез, она отвернулась к темным вспотевшим окнам, и – о, чудный миг, это ты! – у одного из окон увидела прекрасного юношу, который не спускал с нее глаз. Юноша изображал из себя картину умилительную, колющую как раз в самое сердце. Поза его была – шик, глаза полны любви, удивления, вопросов, ответов; лицо грустное. Леля моментально ожила. Она приняла надлежащую позу и принялась за надлежащее наблюдение. Последнее показало, что юноша глядел не случайно, не так себе, а не спуская глаз, упиваясь и восхищаясь.
“God!” Lelya thought. “If only someone would think to introduce him! What it is to have a fresh man about! He noticed at once!”
"Боже! – подумала Леля. – Хоть бы кто-нибудь догадался его представить! Что значит свежий мужчина! Сейчас заметил!"
Soon the young man began to circle about, wandering through the halls and pestering the men.
Вскоре юноша завертелся, заходил по залам и начал приставать к мужчинам.
“He wants to be introduced! He’s asking to be presented!” Lelya thought, choking with excitement.
"Хочет познакомиться! Просит, чтоб представили!" – подумала, захлебываясь, Леля.
And indeed. Some ten minutes later a young amateur actor, with a shaven, ne’er-do-well face, heeded the young man’s requests and, shuffling his feet mightily, presented him to Lelya. The young man turned out to be “one of ours,” a devilishly talented artist by the name of Nogtev. Nogtev was a young man of about twenty-four, dark-haired, with passionate Georgian eyes, a handsome little mustache, and pale cheeks. He never writes anything, but he is an artist. He has long hair, a Vandyke beard, a gold palette on his watch chain, gold palettes in place of cufflinks, gloves up to the elbow, and improbably high heels. A kind fellow, but stupid as a goose. He has a noble papa, an equally noble mama, and a rich grandmother. A bachelor. He shook Lelya’s hand timidly, sat down timidly, and, once seated, began devouring Lelya with his large eyes. He was slow and timid to speak. Lelya chattered on, while he only said, “Yes... no... I, you know...,” speaking scarcely above a breath, answering beside the point, and every so often, in his confusion, scratching (his own, not Lelya’s) left eye. Lelya applauded inwardly. She had decided that the artist was smitten, and she was triumphant.
И подлинно. Минуток через десять актерик-любитель, с бритой шалопайской физиономией, внял просьбам юноши и, сильно шаркая ногами, представил его Леле. Юноша оказался "нашим", до чёртиков талантливым художником, Ногтевым. Ногтев – юноша лет 24-х, брюнет, с страстными грузинскими глазами, с красивыми усиками и с бледными щеками. Он никогда ничего не пишет, но он художник. У него длинные волосы, эспаньолка, есть золотая палитра на часовой цепочке, золотые палитры вместо запонок, перчатки до локтей и неимоверно высокие каблуки. Малый добрый, но глупый, как гусь. Имеет благородного папашу, таковую же мамашу и богатую бабушку. Холост. Он несмело пожал Лелину руку, несмело сел и, севши, начал пожирать Лелю своими большими глазами. Заговорил он нескоро и несмело. Леля тарахтела, а он говорил только: "Да... нет... я, знаете ли...", говорил чуть дыша, отвечая невпопад и то и дело в смущении почесывая (свой, а не Лелин) левый глаз. Леля духовно аплодировала. Она порешила, что художник втюрился, и торжествовала.
The next day, after the ball, Lelya sat in her room by the window and, triumphant, gazed out at the street. Along the street, before her windows, Nogtev wandered back and forth. Nogtev wandered and cast his glances up at her windows. He looked as though he were about to die: sadly, languidly, tenderly, ardently. On the third day – the same thing. On the fourth day it rained, and he was not to be seen beneath the windows. (Someone had convinced Nogtev that an umbrella did not suit his figure.) On the fifth day matters were so arranged that he came to call at the house of Lelya’s parents. The acquaintance was tied into a Gordian knot: bound past all untying.
На другой день, после бала, Леля сидела в своей комнате у окна и, торжествуя, глядела на улицу. По улице, перед ее окнами, взад и вперед блуждал Ногтев. Ногтев блуждал и запускал глазенапа на ее окна. Он глядел, точно помирать собирался: грустно, томно, нежно, огненно. На третий день – то же самое. На четвертый был дождь, и его под окнами на было. (Ногтева убедил кто-то, что к его фигуре не идет зонтик.) На пятый день было сделано так, что он явился в дом Лелиных родителей с визитом. Знакомство затянулось гордиевым узлом: связалось до невозможности развязать.
Some four weeks later there was another ball. (See the beginning.)
Недели через четыре был опять бал. (Зри начало.)
Nogtev stood by the doors, his shoulders against the doorpost, devouring Lelya with his eyes. Lelya, wishing to arouse his jealousy, flirted at a distance with Lieutenant Nabrydlov, who was drunk, not like a lord, but just a little, on the first round.
Ногтев стоял у дверей, опершись плечами о косяк, и пожирал Лелю глазами. Леля, желая возбудить в нем ревность, кокетничала вдали с поручиком Набрыдловым, который был пьян, но не как стелька, а так, чуть-чуть, на первом взводе.
“Still painting away, are we?” asked papa. “Occupied with your art?”
– Всё рисуете-с? – спросил papa. – Художеством занимаетесь?
“Yes.”
– Да.
“I see... A fine thing... God grant it, God grant it... Hm. God gave you such a talent, then. I see... Everyone has their own talent...”
– Тэк-с... Хорошее дело... Дай бог, дай бог... Гм... Бог талант, значит, такой послал. Тэк... У всякого свой талант...
Papa fell silent, then went on:
Papa помолчал и продолжал:
“Now here’s what you should do, young man, you know, here’s what you should do, seeing as you... paint and all. Come and see us in the spring, at our estate in the country. There are the most fascinating places there! Views, I tell you, quite something! Raphael himself never had the like to paint. We’ll be very glad to have you. And besides, my daughter has grown so fond of you... Eh-heh... heh... Young people, young people! Heh-heh-heh...”
– А вот вы, молодой человек, знаете ли, вот что вы сделайте, коли вы того... всё рисуете. Вы весной к нам пожалуйте, в деревню. Презанимательные места там есть! Виды, я вам скажу, страсть! Рахваелю таких не доводилось рисовать. Очень рады будем. Да и дочка с вами так... сдружилась... Э-э-хме... хме... Ммолодые люди, ммолодые люди! Хе-хе-хе...
The artist bowed, and on the first of May of this year, together with his belongings, he set off for the Aslovskys’ estate. His belongings consisted of an unneeded box of paints, a quilted waistcoat, an empty cigar case, and two shirts. He was received with the most open arms. He was given the use of two rooms, two servants, a horse, and anything he might wish, so long as he kept offering hope. He made the most of his new position: he ate enormously, drank a great deal, slept long, admired nature, and never took his eyes off Lelya. Lelya was happier than happy. To her he was intimate, young, handsome, so timid... so much in love! He was so timid that he did not know how to approach her, and looked at her more and more from a distance, from behind a curtain or from behind a bush.
Художник поклонился и первого мая сего года, вместе со своими пожитками, покатил в имение Асловских. Его пожитки состояли из ненужного ящика с красками, жилетки-пике, пустого портсигара и двух сорочек. Принят он был с объятиями самыми распростертыми. Дали в его распоряжение две комнаты, двух холуев, лошадь и всё, что пожелает, лишь бы только надежды подавал. Он воспользовался своим новым положением как нельзя лучше: ужасно много ел, много пил, долго спал, восхищался природой и не отрывал глаз от Лели. Леля была больше чем счастлива. Ей он был близок, был молод, хорош, был так робок... так любил! Он был так робок, что не умел подходить к ней, а глядел на нее всё больше издалека, из-за портьеры или из-за кустика.
“Timid love!” Lelya thought, sighing...
"Робкая любовь!" – думала Леля, вздыхая...
One fine morning her papa and Nogtev sat on a bench in the garden, conversing. Papa held forth on the joys of family happiness, while Nogtev listened patiently, his eyes searching out Lelya’s figure.
В одно прекрасное утро ее papa и Ногтев сидели в саду на скамье и беседовали. Papa прохаживался насчет прелестей семейного счастья, а Ногтев терпеливо внимал и глазами искал Лелиного торса.
“Are you your father’s only son?” papa asked, among other things.
– Вы у отца один сын? – спросил, между прочим, папа.
“No... I have a brother, Ivan... Splendid fellow! Charming person, I tell you! You’re not acquainted with him?”
– Нет... У меня есть брат, Иван... Славный малый! Прелесть что за человек! Вы не знакомы с ним?
“I have not had the honor...”
– Не имею чести...
“A pity you’re not acquainted. He’s quite the wit, you know, a merry fellow, the soul of good humor! He’s occupied with literature. All the editorial offices invite him. He contributes to The Jester. A pity you’re not acquainted. He’d be glad to make your acquaintance... Tell you what! Shall I write and have him come out here? Eh? Upon my word! It’ll be merrier!”
– Жаль, что вы не знакомы. Он остряк такой, знаете ли, весельчак, душа человек! Литературой занимается. Все редакции его приглашают. В "Шуте" сотрудничает. Жаль, что не знакомы. Он рад был бы познакомиться... Вот что! Хотите, я напишу, чтоб он сюда приехал? А? Ей-богу! Веселей будет!
Papa’s heart was pinched as though in a door by this proposal, but – there was nothing for it! – he had to say: “Delighted!”
Сердце papa от этакого предложения точно дверью прищемило, но – нечего делать! – нужно было сказать: "Очень рад!"
Nogtev leapt for joy at this show of good will and at once wrote his brother an invitation.
Ногтев подпрыгнул в знак своего хорошего расположения и немедленно написал брату приглашение.
Brother Ivan did not delay in appearing. He did not appear alone, but together with his friend, Lieutenant Nabrydlov, and an enormous toothless old dog, Turka. He had brought them along, as he put it, so that robbers would not attack them on the road and so there would be someone to drink with. They were given three rooms, two servants, and one horse between the two of them.
Брат Иван не замедлил явиться. Явился он не один, а вкупе со своим другом, поручиком Набрыдловым, и огромнейшим беззубым, старым псом Туркой. Прихватил он их с собой для того, чтобы, как он выражался, дорогой разбойники не напали и выпить было бы с кем. Им отведены были три комнаты, два холуя и одна лошадь на двоих.
“Now don’t you trouble yourselves about us, gentlemen!” said Ivan to his hosts. “We don’t need your trouble. We don’t need featherbeds, or sauces, or pianos – nothing at all! But if you’d be so charitable as to see to a bit of beer and vodka, well... that’s another matter!”
– Вы, господа, – сказал Иван хозяевам, – не беспокойтесь о нас! Нам ваших беспокойств не нужно. Нам ни перин, ни соусов, ни фортепианов – ничего не нужно! А вот ежели помилосердствуете насчет пивка и водочки, ну... тогда другое дело!
If you picture to yourself an enormous, thirty-year-old, thick-faced fellow, in a canvas blouse, with a scraggly little beard, puffy eyes, and his tie askew, you will spare me the description of Ivan. He was the most insufferable man in the world.
Если вы вообразите себе огромнейшего тридцатилетнего мордастого малого, в парусинной блузе, с паршивенькой бородкой, опухшими глазами и с галстухом в сторону, то вы избавите меня от описания Ивана. Это был несноснейший в мире яеловек.
When he was sober he was still bearable: he lay on his bed and kept quiet. Drunk, though, he was as unbearable as a burdock against bare skin. When he is drunk he talks without stopping, and swears without embarrassment before women or children. He talks of lice, of bedbugs, of trousers, and the devil knows what else. He has no other topics, more up to date. Papa, maman, and Lelya were at a loss and blushed when Ivan, sitting at dinner, started in on his jokes.
Когда он был трезв, он был еще сносен: на кровати лежал и молчал. Пьяный же был он невыносим, как репейник на голом теле. Когда он пьян, он говорит не умолкая, причем сквернословит, не стесняясь ни женским, ни детским присутствием. Говорит он о вшах, клопах, штанах и чёрт знает о чем. Других тем, более новых, у него не водится. Papa, maman и Леля недоумевали и краснели, когда Иван, сидя за обедом, начинал острить.
Unfortunately, during his whole stay at the Aslovskys’ estate he never once managed to be sober. Nabrydlov, meanwhile, a small, stumpy lieutenant, strained every nerve to be like Ivan.
К несчастью, во всё свое пребывание в имении Асловских ему ни разу не удалось быть трезвым. Набрыдлов же, маленький куценький поручик, во все лопатки старался походить на Ивана.
“He and I aren’t artists!” he would say. “Where would we get to! We’re simple peasants!”
– Мы с ним не художники! – говорил он. – Куды нам! Мы мужички!
Ivan and Nabrydlov, the first thing they did, moved out of the manor house, where they found it stuffy, into the estate manager’s lodge, who was not averse to a drink with decent people. The second thing they did, they took off their coats and swaggered about the yard and the garden coatless. Lelya was forever running into her brother or the lieutenant in the garden, sprawled under a tree in dishabille. Brother and lieutenant drank, ate, fed the dog liver, mocked their hosts, chased the cook girls about the yard, bathed loudly, slept like the dead, and blessed the fate that had chanced to drive them to a place where one could live, so to speak, like cheese in butter.
Иван и Набрыдлов первым делом из барских хором, где им показалось душно, перебрались во флигель к управляющему, который не прочь был выпить с порядочными людьми. Вторым делом, они поснимали сюртуки и защеголяли по двору и по саду без сюртуков. Леле то и дело приходилось в саду наталкиваться на валявшегося под деревом в дезабилье брата или поручика. Брат и поручик пили, ели, кормили пса печенкой, острили над хозяевами, гонялись по двору за кухарками, громко купались, мертвецки спали и благословляли судьбу, случайно загнавшую их в те места, где можно a la сыр в масле кататься.
“Listen here, you!” Ivan said once to the artist, winking a drunken eye in Lelya’s direction. “If you’re after her... then to the devil with you! We won’t touch her. You started first, it’s yours by right. Honor to whom honor is due! We’re being noble about it... Success to you!”
– Послушай, ты! – сказал однажды Иван художнику, подмигивая пьяным глазом в сторону Лели. – Ежели ты за ней... то чёрт с тобой! Мы не тронем. Ты первый начал, тебе и книги в руки. Честь и место! Мы благородно... Желаем успеха!
“We won’t cut in, no!” Nabrydlov confirmed. “It would be swinish of us.”
– Отбивать не станем, нет! – подтвердил Набрыдлов. – Было бы свинством с нашей стороны.
Nogtev shrugged his shoulders and fixed his greedy eyes on Lelya.
Ногтев пожал плечами и устремил свои жадные очи на Лелю.
When one tires of quiet, one wants a storm; when one tires of sitting decorously and nobly, one wants to raise a ruckus. When Lelya grew tired of timid love, she began to seethe. Timid love – that is a fable for the nightingale. To her great vexation, by June the artist was just as timid as he had been in May. In the manor house they were sewing the trousseau; papa dreamed day and night of a loan for the wedding, and meanwhile their relations had still not taken any definite shape. Lelya made the artist fish with her for whole days on end. But it did no good. He stood beside her with his rod, silent, stammering, devouring her with his eyes – and nothing more. Not one sweetly dreadful word! Not one confession!
Когда надоедает тишина, хочется бури; когда надоедает сидеть чинно и благородно, хочется дебош устроить. Когда Леле надоела робкая любовь, она начала злиться. Робкая любовь – это басня для соловья. К великой досаде, в июне художник был так же робок, как и в мае. В хоромах шили приданое; papa денно и нощно мечтал о займе денег для свадьбы, а между тем их отношения не вылились еще в определенную форму. Леля заставляла художника по целым дням удить с собой рыбу. Но это не помогло. Он стоял возле нее с удочкой, молчал, заикался, пожирал ее глазами – и только. Ни одного сладко-ужасного слова! Ни одного признания!
“Call me...” papa said to him once. “Call me... Forgive me... for using the familiar ‘you’... I say it out of love, you know... Call me Papa. I’d like that.”
– Называй меня... – сказал ему однажды papa. – Называй меня... Ты извини... что я говорю тебе "ты"... Я любя, знаешь... Называй меня папой... Это я люблю.
The artist, like a fool, took to calling papa Papa, but that did not help either. He remained, as before, mute where he ought to have railed at the gods for giving man only one tongue, and not ten. Ivan and Nabrydlov soon noticed Nogtev’s tactics.
Художник стал сдуру величать papa папой, но и это не помогло. Он по-прежнему был нем там, где следовало возроптать на богов за то, что они дали человеку один только язык, а не десять. Иван и Набрыдлов скоро подметили тактику Ногтева.
“The devil only knows what’s the matter with you!” they railed. “You won’t eat the hay yourself, and you won’t let anyone else eat it either! What a brute! Eat it up, blockhead, when the morsel’s climbing into your own mouth! If you don’t want it, we’ll take it! So there!”
– Чёрт тебя знает! – возроптали они. – Сам сена не жрешь и другим не даешь! Этакая скотина! Трескай же, дуб, коли кусок сам тебе в рот лезет! Не хочешь, так мы возьмем! То-то!
But everything in this world comes to an end. This story too will come to an end. And the uncertainty in the artist’s relations with Lelya came to an end.
Но всему на этом свете бывает конец. Будет конец и этой повести. Кончилась и неопределенность отношений художника с Лелей.
The denouement of the romance took place in the middle of June.
Развязка романа произошла в средине июня.
It was a quiet evening. There was a scent in the air. The nightingale sang its full-throated best. The trees whispered. In the air, to use the long-winded language of Russian novelists, there hung a languor... The moon, of course, was there too. To complete the heavenly poetry, only Mr. Fet was missing, standing behind a bush and reciting his ravishing verses to all who could hear.
Был тихий вечер. В воздухе пахло. Соловей пел во всю ивановскую. Деревья шептались. В воздухе, выражаясь длинным языком российских беллетристов, висела нега... Луна, разумеется, тоже была. Для полноты райской поэзии не хватало только г. Фета, который, стоя за кустом, во всеуслышание читал бы свои пленительные стихи.
Lelya sat on a bench, wrapped herself in a shawl, and gazed pensively through the trees at the little river.
Леля сидела на скамье, куталась в шаль и задумчиво глядела сквозь деревья на речку.
“Can I really be so unapproachable?” she thought, and her imagination showed her to herself, majestic, proud, haughty... Her reflections were interrupted by papa, who came up to her.
"Неужели я так неприступна?" – думала она, и воображению ее представлялась она сама, величественная, гордая, надменная... Размышления ее прервал подошедший papa.
“Well, what’s the news?” papa asked. “Still the same?”
– Ну, что? – спросил papa. – Всё то же?
“The same.”
– То же.
“Hm... Devil take it... When is all this going to end? You know, my dear, feeding these idlers costs me dear! Five hundred a month! No joke! On the dog alone it comes to thirty kopecks a day for liver! If he means to propose, let him propose, and if not, then to the devil with him, and his little brother, and his dog too! What does he say, at the very least? Has he spoken to you? Explained himself?”
– Гм... Чёррт... Когда же всё это кончится? Ведь мне, матушка, прокормить этих лодырей дорого стоит! Пятьсот в месяц! Не шутка! На одного пса три гривенника в день на печенку сходит! Коли свататься, так свататься, а нет, так и к чёрту и с братцем и с псом! Что же он говорит, по крайней мере? Говорил он с тобой? Объяснялся?
“No. He’s so shy, papa!”
– Нет. Он, папа, такой застенчивый!
“Shy... We know their shyness! He’s shifting his eyes away. Wait, I’ll send him here at once. Finish it with him, my dear! No need to stand on ceremony... It’s time. Go on now, my dear, you know... You’re not exactly a young girl. You know all the tricks by now, I dare say!”
– Застенчивый... Знаем мы их застенчивость! Глаза отводит. Подожди, я его сейчас пришлю сюда. Покончи с ним, матушка! Нечего церемониться... Пора. Изволь-ка, матушка, того... Не молоденькая... Фокусы, небось, все уже знаешь!
Papa vanished. Some ten minutes later, timidly making his way through the lilac bushes, the artist appeared.
Papa исчез. Минут через десять, робко пробираясь кустами сирени, показался художник.
“You were calling me?” he asked Lelya.
– Вы меня звали? – спросил он Лелю.
“I was. Come here! Enough running from me! Sit down!”
– Звала. Подойдите сюда! Полно вам меня бегать! Садитесь!
The artist crept quietly up to Lelya and sat quietly down on the very edge of the bench.
Художник тихохонько подошел к Леле и тихохонько сел на краешек скамьи.
“How handsome he is in the dark!” Lelya thought, and, turning to him, said:
"Какой он хорошенький в темноте!" – подумала Леля и, обратясь к нему, сказала:
“Do tell me something! Why are you so secretive, Fyodor Panteleich? Why do you always keep silent? Why do you never open your soul to me? What have I done to deserve such distrust from you? It hurts me, truly... One might think we were not even friends... Do start talking!”
– Расскажите-ка что-нибудь! Отчего вы такой скрытный, Федор Пантелеич? Отчего вы всё молчите? Отчего вы никогда не откроете предо мной свою душу? Чем я заслужила у вас такое недоверие? Мне обидно, право... Можно подумать, что мы с вами не друзья... Начинайте же говорить!
The artist cleared his throat, drew a broken breath, and said:
Художник откашлялся, прерывисто вздохнул и сказал:
“I have a great deal to say to you, a very great deal!”
– Мне вам многое нужно сказать, очень многое!
“Well, what’s stopping you?”
– В чем же дело стало?
“I’m afraid you’ll be offended. Elena Timofeyevna, you won’t be offended?”
– Боюсь, чтоб вы не обиделись. Елена Тимофеевна, вы не обидитесь?
Lelya giggled.
Леля захихикала.
“The moment has come!” she thought. “How he trembles! How he trembles! Caught, my dear?”
"Настала минута! – подумала она. – Как дрожит! Как он дрожит! Поймался, голубчик?"
Lelya’s own knees began to shake. She was seized by that thrill so dear to every novelist.
У Лели самой затряслись поджилки. Ее охватил столь любезный каждому романисту трепет.
“In ten minutes there will be embraces, kisses, vows... Ah!” she dreamed, and, to pour oil on the fire, she touched the artist with her bare, warm elbow.
"Минут через десять начнутся объятия, поцелуи, клятвы... Ах!" – замечтала она и, чтобы подлить масла в огонь, своим обнаженным горячим локтем коснулась художника.
“Well? What is it, then?” she asked. “I’m not so untouchable as you think... (Pause.) Do speak!... (Pause.) Quickly!!”
– Ну? В чем же дело? – спросила она. – Я не такая недотрога, как вы думаете... (Пауза.) Говорите же!.. (Пауза.) Скорей!!
“You see... Elena Timofeyevna, there is nothing in life I love as much as art... as painting, that is to say. My comrades find that I have talent, and that I’ll turn out to be no bad artist...”
– Видите ли... Я, Елена Тимофеевна, ничего в жизни так не люблю, как художество... искусство, так сказать. Товарищи находят, что у меня талант и что из меня выйдет неплохой художник...
“Oh, that’s certain! Sans doute! [Without doubt! (French).]”
– О, это наверное! Sans doute! Без сомнения! (франц.).
“Well, yes... So... I love my art... That is... I prefer genre painting, Elena Timofeyevna! Art... Art, you know... What a marvelous night!”
– Ну, да... Так вот... Люблю я свое искусство... Значит... Я предпочитаю жанр, Елена Тимофеевна! Искусство... Искусство, знаете ли... Чудная ночь!
“Yes, a rare night!” said Lelya, and, writhing like a snake, she huddled into her shawl and half closed her eyes. (Women are clever, oh so clever, at these amorous details!)
– Да, редкая ночь! – сказала Леля и, извиваясь змеей, съежилась в шали и полузакрыла глаза. (Молодцы женщины по части амурных деталей, страсть, какие молодцы!)
“I, you know,” Nogtev went on, wringing his white fingers, “have long been meaning to speak with you, but I always... was afraid. I thought you would be angry... But you, if you understand me, then... you won’t be angry. You love art too!”
– Я, знаете ли, – продолжал Ногтев, ломая свои белые пальцы, – давно уже собирался поговорить с вами, да всё... боялся. Думал, что вы рассердитесь... Но вы, если поймете меня, то... не рассердитесь. Вы тоже любите искусство!
“Oh... Why, of course! Art, naturally!”
– О... Ну да... Как же! Искусство ведь!
“Elena Timofeyevna! Do you know why I am here? Can’t you guess?”
– Елена Тимофеевна! Вы знаете, зачем я здесь? Вы не можете догадаться?
Lelya grew badly flustered and, as though by accident, laid her hand on his elbow...
Леля сильно сконфузилась и, якобы нечаянно, положила свою руку на его локоть...
“It’s true,” Nogtev went on, after a pause, “there are swine among artists... It’s true... They don’t value a woman’s modesty at a farthing... But I... I’m not that sort! I have a feeling for delicacy. A woman’s modesty is such a... such a modesty as one cannot neglect!”
– Это правда, – продолжал, помолчав, Ногтев. – Есть между художниками свиньи... Это правда... Они ни в грош не ставят женскую стыдливость... Но ведь я... я ведь не такой! У меня есть чувство деликатности. Женская стыдливость есть такая... такая стыдливость, которой неглижировать нельзя!
“Why is he telling me this?” Lelya thought, and hid her elbows in her shawl.
"Для чего он говорит мне это?" – подумала Леля и спрятала в шаль свои локти.
“I’m not like those others... To me a woman is a sacred thing! So you have nothing to fear... I’m not that sort, I’m the sort that won’t allow myself any nonsense... Elena Timofeyevna! Will you permit me? Do hear me out, upon my word it’s sincere, because it isn’t for myself, it’s for art! Art comes first with me, not the satisfaction of animal instincts!”
– Я не похож на тех... Для меня женщина – святыня! Так что вам бояться нечего... Я не такой, я такой, что не позволю себе чепуху выделывать... Елена Тимофеевна! Вы позволите? Да выслушайте, я, ей-богу, ведь искренно, потому что я не для себя, а для искусства! У меня на первом плане искусство, а не удовлетворение скотских инстинктов!
Nogtev seized her hand. She leaned a little in his direction.
Ногтев схватил ее за руку. Она подалась чуточку в его сторону.
“Elena Timofeyevna! My angel! My happiness!”
– Елена Тимофеевна! Ангел мой! Счастье мое!
“And... well?”
– И... ну?
“May I ask something of you?”
– Можно вас попросить?
Lelya giggled. Her lips were already shaping themselves for the first kiss.
Леля захихикала. Губы ее уже сложились для первого поцелуя.
“May I ask something of you? I beg you! Upon my word, it’s for art! I liked you so much, so much! You’re just the one I need! To the devil with all the others! Elena Timofeyevna! My friend! Be mine...”
– Можно вас попросить? Умоляю! Ей-богу, для искусства! Вы мне так понравились, так понравились! Вы та, которую именно мне и нужно! К чёрту других! Елена Тимофеевна! Друг мой! Будьте моей...
Lelya stretched out, ready to fall into his arms. Her heart began to pound.
Леля вытянулась, готовая пасть в объятия. Сердце ее застучало.
“Be mine...”
– Будьте моей...
The artist seized her other hand. She meekly bowed her little head onto his shoulder. Tears of happiness glistened on her eyelashes...
Художник схватил ее за другую руку. Она покорно склонила головку на его плечо. Слезы счастья блеснули на ее ресницах...
“My darling! Be mine... my model!”
– Дорогая моя! Будьте моей... натурщицей!
Lelya raised her head.
Леля подняла голову.
“What?!”
– Что?!
“Be my model!”
– Будьте моей натурщицей!
Lelya rose to her feet.
Леля поднялась.
“How? What do you mean?”
– Как? Кем?
“My model... Be it!”
– Натурщицей... Будьте!
“Hm... Is that all?”
– Гм... Только-то?
“You would oblige me enormously! You would give me the chance to paint a picture and... what a picture it would be!”
– Вы меня премного обяжете! Вы дадите мне возможность написать картину и... какую картину!
Lelya turned pale. Tears of love suddenly turned into tears of despair, malice, and other unpleasant feelings.
Леля побледнела. Слезы любви вдруг обратились в слезы отчаяния, злобы и других нехороших чувств.
“So that’s... what it is?” she said, trembling all over.
– Так вот... что? – проговорила она, трясясь всем телом.
Poor artist! A bright red glow lit up one of his white cheeks when the sound of a ringing slap flew, mixing with its own echo, through the dark garden. Nogtev scratched his cheek and stood rooted to the spot. A kind of paralysis had come over him. He felt himself falling through the whole universe... Lightning flashed from his eyes...
Бедный художник! Ярко-красное зарево окрасило одну из его белых щек, когда звуки звонкой пощечины понеслись, мешаясь с собственным эхом, по темному саду. Ногтев почесал щеку и остолбенел. С ним приключился столбняк. Он почувствовал, что он проваливается сквозь всю вселенную... Из глаз посыпались молнии...
Lelya, trembling, pale as death, half out of her senses, took a step forward, staggered. It was as though a wheel had run over her. Gathering her strength, she made her way toward the house with an unsteady, sickly gait. Her legs gave way beneath her, sparks flew from her eyes, her hands reached for her hair with a plain intention of tearing at it...
Леля, трепещущая, бледная как смерть, ошалевшая, сделала шаг вперед, покачнулась. По ней точно колесом проехали. Собравшись с силами, она неверной, больной походкой направилась к дому. Ноги ее подгибались, из глаз сыпались искры, руки тянулись к волосам с явным намерением вцепиться в оные...
Only a few sazhens remained to the house when she was made to turn pale once more. In her path, near an arbor entwined with wild grapevine, stood, his arms flung wide, drunken, thick-faced Ivan, his hair uncombed, his waistcoat unbuttoned. He looked into Lelya’s face, grinned sardonically, and befouled the air with a Mephistophelian “ha-ha.” He seized Lelya by the arm.
До дома оставалось только несколько сажен, когда ей еще раз пришлось побледнеть. На ее пути, около беседки, увитой диким виноградом, стоял, широко растопырив руки, пьяный, мордастый Иван, непричесанный, с расстегнутой жилеткой. Он глядел в Лелино лицо, сардонически ухмылялся и осквернял воздух мефистофелевским "ха-ха". Он схватил Лелю за руку.
“Get away from me!” Lelya hissed, and jerked her arm free...
– Подите прочь! – прошипела Леля и отдернула руку...
A nasty story!
Скверная история!