A Little Joke
Шуточка
Headnote
1 "A Little Joke" (1886), sometimes translated as "A Trifling Occurrence" or "A Joke," is one of Chekhov’s most beloved early stories. A young man and Nadenka, the woman he is courting, ride a sled down a steep, terrifying ice hill in winter, and at the moment of greatest speed and fear he whispers "I love you, Nadya" – words swallowed by the roar of the wind, so that she can never be certain whether he spoke them or only imagined them amid the storm of air rushing past. He repeats the trick again and again over the following weeks, savoring her helpless uncertainty, until winter ends and he leaves for Petersburg, never having answered the question he raised.
2 The story is built on a deceptively simple device – four repeated words, never definitively attributed – that Chekhov uses to explore vanity, cruelty disguised as tenderness, and the gap between a fleeting amusement for one person and a lifelong memory for another. The final two sections deliver the story’s quiet sting: years later Nadenka, now married with three children, still treasures the afternoon as the happiest memory of her life, while the narrator himself, older, can no longer explain to himself why he said the words or what exactly he was playing at.
A bright winter noon... The frost is sharp and crackling, and on Nadenka, who holds my arm, the curls at her temples and the soft down above her upper lip are silvered with rime. We are standing on a high hill. From our feet all the way down to the ground stretches a sloping plane, in which the sun looks at itself as in a mirror. Beside us is a little sled upholstered in bright red cloth.
Ясный, зимний полдень... Мороз крепок, трещит, и у Наденьки, которая держит меня под руку, покрываются серебристым инеем кудри на висках и пушок над верхней губой. Мы стоим на высокой горе. От наших ног до самой земли тянется покатая плоскость, в которую солнце глядится, как в зеркало. Возле нас маленькие санки, обитые ярко-красным сукном.
"Let’s go down, Nadezhda Petrovna!" I beg her. "Just once! I promise you we’ll come through safe and sound."
– Съедемте вниз, Надежда Петровна! – умоляю я. – Один только раз! Уверяю вас, мы останемся целы и невредимы.
But Nadenka is afraid. The whole space from her little galoshes to the bottom of the ice hill seems to her a fearful, immeasurably deep abyss. Her breath catches and fails when she looks down, when I merely suggest getting into the sled – but what would happen if she dared to fly into that abyss! She would die, she would go out of her mind.
Но Наденька боится. Всё пространство от ее маленьких калош до конца ледяной горы кажется ей страшной, неизмеримо глубокой пропастью. У нее замирает дух и прерывается дыхание, когда она глядит вниз, когда я только предлагаю сесть в санки, но что же будет, если она рискнет полететь в пропасть! Она умрет, сойдет с ума.
"I beg you!" I say. "There’s no need to be afraid! Understand – this is faintheartedness, cowardice!"
– Умоляю вас! – говорю я. – Не надо бояться! Поймите же, это малодушие, трусость!
Nadenka gives in at last, and I can see by her face that she gives in as though risking her life. Pale, trembling, I seat her in the sled, put my arm around her, and together we plunge into the abyss.
Наденька наконец уступает, и я по лицу вижу, что она уступает с опасностью для жизни. Я сажаю ее, бледную, дрожащую, в санки, обхватываю рукой и вместе с нею низвергаюсь в бездну.
The sled flies like a bullet. The cleft air beats against our faces, roars, whistles in our ears, tears at us, pinches cruelly out of spite, tries to wrench the head from our shoulders. The force of the wind leaves no strength to breathe. It seems as if the devil himself has caught us in his claws and is dragging us, roaring, into hell. The objects around us merge into one long, headlong-rushing streak... In another instant, it seems, we shall perish!
Санки летят как пуля. Рассекаемый воздух бьет в лицо, ревет, свистит в ушах, рвет, больно щиплет от злости, хочет сорвать с плеч голову. От напора ветра нет сил дышать. Кажется, сам дьявол обхватил нас лапами и с ревом тащит в ад. Окружающие предметы сливаются в одну длинную, стремительно бегущую полосу... Вот-вот еще мгновение, и кажется – мы погибнем!
"I love you, Nadya!" I say, in a low voice.
– Я люблю вас, Надя! – говорю я вполголоса.
The sled begins to run slower and slower, the roar of the wind and the hiss of the runners grow less frightening, our breath no longer fails us, and at last we are at the bottom. Nadenka is more dead than alive. She is pale, she can hardly breathe... I help her to her feet.
Санки начинают бежать всё тише и тише, рев ветра и жужжанье полозьев не так уже страшны, дыхание перестает замирать, и мы наконец внизу. Наденька ни жива ни мертва. Она бледна, едва дышит... Я помогаю ей подняться.
"Nothing on earth would make me go again," she says, looking at me with wide eyes full of terror. "Nothing in the world! I very nearly died!"
– Ни за что в другой раз не поеду, – говорит она, глядя на меня широкими, полными ужаса глазами. – Ни за что на свете! Я едва не умерла!
A little later she comes to herself, and now she looks into my eyes questioningly: was it I who said those four words, or did she only imagine she heard them in the roar of the wind? And I stand beside her, smoking, closely examining my glove.
Немного погодя она приходит в себя и уже вопросительно заглядывает мне в глаза: я ли сказал те четыре слова, или же они только послышались ей в шуме вихря? А я стою возле нее, курю и внимательно рассматриваю свою перчатку.
She takes my arm, and we walk for a long time around the hill. The riddle, plainly, gives her no peace. Were those words said, or not? Yes or no? Yes or no? It is a question of self-respect, of honor, of life, of happiness – a very important question, the most important in the world. Nadenka, impatient, sad, searches my face with a penetrating look, answers at random, waits to see whether I will speak. Oh, what a play of feeling on that dear face, what a play! I see that she is struggling with herself, that she needs to say something, to ask something, but cannot find the words; she is uneasy, afraid, hindered by her own joy...
Она берет меня под руку, и мы долго гуляем около горы. Загадка, видимо, не дает ей покою. Были сказаны те слова или нет? Да или нет? Да или нет? Это вопрос самолюбия, чести, жизни, счастья, вопрос очень важный, самый важный на свете. Наденька нетерпеливо, грустно, проникающим взором заглядывает мне в лицо, отвечает невпопад, ждет, не заговорю ли я. О, какая игра на этом милом лице, какая игра! Я вижу, она борется с собой, ей нужно что-то сказать, о чем-то спросить, но она не находит слов, ей неловко, страшно, мешает радость...
"Do you know what?" she says, not looking at me.
– Знаете что? – говорит она, не глядя на меня.
"What?" I ask.
– Что? – спрашиваю я.
"Let’s go down... once more."
– Давайте еще раз... прокатим.
We climb the steps up the hill. Once again I seat the pale, trembling Nadenka in the sled, once again we fly into the terrible abyss, once again the wind roars and the runners hiss, and again, at the moment when the sled is flying fastest and loudest, I say in a low voice.
Мы взбираемся по лестнице на гору. Опять я сажаю бледную, дрожащую Наденьку в санки, опять мы летим в страшную пропасть, опять ревет ветер и жужжат полозья, и опять при самом сильном и шумном разлете санок я говорю вполголоса.
"I love you, Nadenka!"
– Я люблю вас, Наденька!
When the sled stops, Nadenka glances back at the hill down which we have just flown, then gazes long into my face, listens closely to my voice, indifferent and unmoved, and everything about her – even her muff and her hood, her whole small figure – expresses the utmost bewilderment. And on her face is written:
Когда санки останавливаются, Наденька окидывает взглядом гору, по которой мы только что катили, потом долго всматривается в мое лицо, вслушивается в мой голос, равнодушный и бесстрастный, и вся, вся, даже муфта и башлык ее, вся ее фигурка выражают крайнее недоумение. И на лице у нее написано:
"What is the meaning of this? Who spoke those words? Was it he, or did I only imagine it?"
"В чем же дело? Кто произнес те слова? Он, или мне только послышалось?"
This uncertainty troubles her, wears out her patience. The poor girl does not answer my questions, frowns, is ready to cry.
Эта неизвестность беспокоит ее, выводит из терпения. Бедная девочка не отвечает на вопросы, хмурится, готова заплакать.
"Shouldn’t we be going home?" I ask.
– Не пойти ли нам домой? – спрашиваю я.
"But I... I like this sledding," she says, blushing. "Shall we not go down once more?"
– А мне... мне нравится это катанье, – говорит она, краснея. – Не проехаться ли нам еще раз?
She "likes" this sledding, and yet, as she gets into the sled, just as before, she is pale, scarcely breathing for fear, trembling.
Ей "нравится" это катанье, а между тем, садясь в санки, она, как и в те разы, бледна, еле дышит от страха, дрожит.
We go down a third time, and I see how she looks into my face, watching my lips. But I put my handkerchief to my mouth, cough, and just as we reach the middle of the hill I manage to utter:
Мы спускаемся в третий раз, и я вижу, как она смотрит мне в лицо, следит за моими губами. Но я прикладываю к губам платок, кашляю и, когда достигаем середины горы, успеваю вымолвить:
"I love you, Nadya!"
– Я люблю вас, Надя!
And the riddle remains a riddle! Nadenka is silent, thinking of something... I walk her home from the skating hill; she tries to go more slowly, slackens her steps, and keeps waiting to see whether I will say those words to her. And I can see how her soul suffers, what efforts she makes to keep herself from saying:
И загадка остается загадкой! Наденька молчит, о чем-то думает... Я провожаю ее с катка домой, она старается идти тише, замедляет шаги и всё ждет, не скажу ли я ей тех слов. И я вижу, как страдает ее душа, как она делает усилия над собой, чтобы не сказать:
"It cannot be that it was the wind who said it! And I don’t want it to have been the wind!"
– Не может же быть, чтоб их говорил ветер! И я не хочу, чтобы это говорил ветер!
The next morning I receive a little note: "If you’re going to the skating hill today, come by for me. N." And from that day on, Nadenka and I begin to go to the hill every day, and every time, flying down on the sled, I pronounce, in the same low voice, the same words:
На другой день утром я получаю записочку: "Если пойдете сегодня на каток, то заходите за мной. Н." И с этого дня я с Наденькой начинаю каждый день ходить на каток и, слетая вниз на санках, я всякий раз произношу вполголоса одни и те же слова:
"I love you, Nadya!"
– Я люблю вас, Надя!
Soon Nadenka grows as accustomed to this phrase as to wine or morphine. She cannot live without it. True, flying down the hill remains as frightening as ever, but now the fear and the danger lend a special charm to the words of love, words which still remain a riddle and torment the soul. The same two are suspected as before: myself and the wind... Which of the two is confessing love to her, she does not know, but by now it seems all the same to her; from whichever vessel one drinks, it makes no difference, so long as one is drunk.
Скоро Наденька привыкает к этой фразе, как к вину или морфию. Она жить без нее не может. Правда, лететь с горы по-прежнему страшно, но теперь уже страх и опасность придают особое очарование словам о любви, словам, которые по-прежнему составляют загадку и томят душу. Подозреваются всё те же двое: я и ветер... Кто из двух признается ей в любви, она не знает, но ей по-видимому, уже всё равно; из какого сосуда ни пить – всё равно, лишь бы быть пьяным.
One day around noon I went to the skating hill alone; lost in the crowd, I see Nadenka come up to the hill, her eyes searching for me... Then she timidly climbs the steps... How frightening it is to go down alone, oh, how frightening! She is pale as snow, she trembles, she walks as though to her execution, but she walks on, without looking back, resolutely. She has evidently decided, at last, to find out for herself: will those astonishing, sweet words be heard when I am not there? I watch as she, pale, her mouth open in terror, sits down in the sled, closes her eyes, and, taking leave of the earth forever, sets off... "Whizzz..." hiss the runners. Whether Nadenka hears the words, I do not know... I only see how she rises from the sled, exhausted, weak. And it is plain from her face that she herself does not know whether she heard anything or not. Her fear, all the way down, had robbed her of the power to hear, to distinguish sounds, to understand...
Как-то в полдень я отправился на каток один; смешавшись с толпой, я вижу, как к горе подходит Наденька, как ищет глазами меня... Затем она робко идет вверх по лесенке... Страшно ехать одной, о, как страшно! Она бледна, как снег, дрожит, она идет точно на казнь, но идет, идет без оглядки, решительно. Она, очевидно, решила, наконец, попробовать: будут ли слышны те изумительные сладкие слова, когда меня нет? Я вижу, как она, бледная, с раскрытым от ужаса ртом, садится в санки, закрывает глаза и, простившись навеки с землей, трогается с места... "Жжжж..." – жужжат полозья. Слышит ли Наденька те слова, я не знаю... Я вижу только, как она поднимается из саней изнеможенная, слабая. И видно по ее лицу, она и сама не знает, слышала она что-нибудь или нет. Страх, пока она катила вниз, отнял у нее способность слышать, различать звуки, понимать...
But now the spring month of March arrives... The sun grows kinder. Our ice hill darkens, loses its sheen, and at last melts away. We stop sledding. Poor Nadenka now has nowhere to hear those words, and no one to speak them, for the wind cannot be heard, and I am preparing to go to Petersburg – for a long time, probably forever.
Но вот наступает весенний месяц март... Солнце становится ласковее. Наша ледяная гора темнеет, теряет свой блеск и тает наконец. Мы перестаем кататься. Бедной Наденьке больше уж негде слышать тех слов, да и некому произносить их, так как ветра не слышно, а я собираюсь в Петербург – надолго, должно быть, навсегда.
Two days or so before my departure, toward evening, I am sitting in the little garden that is separated from the yard where Nadenka lives by a high fence set with nails... It is still cold enough, there is still snow under the manure heap, the trees are lifeless, but already there is a smell of spring in the air, and the rooks, settling in for the night, are crying noisily. I go up to the fence and look for a long time through a crack in it. I see Nadenka come out onto the porch and turn a sorrowful, yearning gaze up to the sky... The spring wind blows straight into her pale, dejected face... It reminds her of the wind that roared at us then on the hill, when she heard those four words, and her face grows sadder and sadder, a tear creeps down her cheek... And the poor girl stretches out both arms, as though begging the wind to bring her those words once more. And I, waiting for a gust, say in a low voice.
Как-то перед отъездом, дня за два, в сумерки сижу я в садике, а от двора, в котором живет Наденька, садик этот отделен высоким забором с гвоздями... Еще достаточно холодно, под навозом еще снег, деревья мертвы, но уже пахнет весной и, укладываясь на ночлег, шумно кричат грачи. Я подхожу к забору и долго смотрю в щель. Я вижу, как Наденька выходит на крылечко и устремляет печальный, тоскующий взор на небо... Весенний ветер дует ей прямо в бледное, унылое лицо... Он напоминает ей о том ветре, который ревел нам тогда на горе, когда она слышала те четыре слова, и лицо у нее становится грустным, грустным, по щеке ползет слеза... И бедная девочка протягивает обе руки, как бы прося этот ветер принести ей еще раз те слова. И я, дождавшись ветра, говорю вполголоса:
"I love you, Nadya!"
– Я люблю вас, Надя!
My God, what happens to Nadenka! She cries out, smiles with her whole face, and stretches her arms out to meet the wind, joyful, happy, so lovely.
Боже мой, что делается с Наденькой! Она вскрикивает, улыбается во всё лицо и протягивает навстречу ветру руки, радостная, счастливая, такая красивая.
And I go in to pack...
А я иду укладываться...
That was long ago now. Nadenka is married; she was given away, or she married of her own will – it makes no difference – to the secretary of the court of noble guardianship, and she now has three children. That we once used to go to the skating hill together, and that the wind used to carry to her the words "I love you, Nadenka," has not been forgotten; for her it remains now the happiest, most touching, and most beautiful memory of her life...
Это было уже давно. Теперь Наденька уже замужем; ее выдали, или она сама вышла – это всё равно, за секретаря дворянской опеки, и теперь у нее уже трое детей. То, как мы вместе когда-то ходили на каток и как ветер доносил до нее слова "Я вас люблю, Наденька", не забыто; для нее теперь это самое счастливое, самое трогательное и прекрасное воспоминание в жизни...
But to me, now that I have grown older, it is no longer clear why I said those words, why I was joking...
А мне теперь, когда я стал старше, уже непонятно, зачем я говорил те слова, для чего шутил...