The matter took place not so long ago, at the Moscow district court. The jurymen, kept at the court overnight, before going to bed struck up a conversation about strong sensations. They had been led to it by the memory of a certain witness who, by his own account, had gone stammering and gray-haired thanks to some terrible moment. The jurymen decided that, before falling asleep, each of them would rummage through his memories and tell something. Human life is short, but still there is no man who can boast that his past held no dreadful moments.

Дело происходило не так давно в московском окружном суде. Присяжные заседатели, оставленные в суде на ночь, прежде чем лечь спать, завели разговор о сильных ощущениях. Их навело на это воспоминание об одном свидетеле, который стал заикой и поседел, по его словам, благодаря какой-то страшной минуте. Присяжные порешили, что, прежде чем уснуть, каждый из них пороется в своих воспоминаниях и расскажет что-нибудь. Жизнь человеческая коротка, но всё же нет человека, который мог бы похвастать, что у него в прошлом не было ужасных минут.

One juryman told how he had nearly drowned; another told how one night, in a place where there was neither doctor nor apothecary, he had poisoned his own child, giving it zinc vitriol by mistake instead of soda. The child did not die, but the father very nearly went out of his mind. A third, a still-young, sickly man, described two attempts of his own on his own life: once he had shot himself, another time he had thrown himself under a train.

Один присяжный рассказал, как он тонул; другой рассказал, как однажды ночью он, в местности, где нет ни врачей, ни аптекарей, отравил собственного ребенка, давши ему по ошибке вместо соды цинкового купороса. Ребенок не умер, но отец едва не сошел с ума. Третий, еще не старый, болезненный человек, описал два своих покушения на самоубийство: раз стрелялся, другой раз бросился под поезд.

A fourth, a small, foppishly dressed stout man, told the following:

Четвертый, маленький, щеголевато одетый толстяк, рассказал следующее:

"I was twenty-two or twenty-three, no more, when I fell head over heels in love with my present wife and made her an offer... Now I’d gladly flog myself for marrying so young, but back then I don’t know what would have become of me if Natasha had turned me down. It was love of the most genuine kind, the sort they describe in novels – mad, passionate, and all the rest of it. My happiness was choking me, and I didn’t know where to escape it, and I wore out my father, and my friends, and the servants, forever talking about how ardently I was in love. Happy people are the most tiresome, the most tedious people there are. I was a dreadful bore – even now I’m ashamed to think of it...

"Мне было 22 – 23 года, не больше, когда я по уши влюбился в свою теперешнюю жену и сделал ей предложение... Теперь я с удовольствием высек бы себя за раннюю женитьбу, но тогда не знаю, что было бы со мной, если бы Наташа ответила мне отказом. Любовь была самая настоящая, такая, как в романах описывают, бешеная, страстная, и прочее. Мое счастье душило меня, и я не знал, куда мне уйти от него, и я надоел и отцу, и приятелям, и прислуге, рассказывая постоянно о том, как пылко я люблю. Счастливые люди это самые надоедливые, самые скучные люди. Я надоедал страшно, даже теперь мне совестно...

Among my friends at that time was a young lawyer just starting out. Now that lawyer is known across all Russia, but then he was only just coming into his own and was not yet so rich and famous that he could meet an old friend and have the right not to recognize him, not to tip his hat. I used to call on him once or twice a week. When I came to see him, we’d both sprawl out on the sofas and start philosophizing.

Между приятелями был у меня тогда один начинающий адвокат. Теперь этот адвокат известен на всю Россию, тогда же он только что входил в силу и не был еще богат и знаменит настолько, чтобы при встрече со старым приятелем иметь право не узнавать, не снимать шляпы. Бывал я у него раз или два в неделю. Когда я приходил к нему, мы оба разваливались на диванах и начинали философствовать.

Once I was lying on his sofa, holding forth on how there is no more thankless profession than the law. I wanted to prove that a court, once the questioning of witnesses is over, could easily do without prosecutor and without defender both, because neither one is needed and both only get in the way. If a grown, mentally and spiritually sound juryman is convinced that the ceiling is white, that Ivanov is guilty, then no Demosthenes alive has the power to fight that conviction and win. Who can persuade me that my mustache is red, when I know it’s black? Hearing an orator, I may perhaps be moved and shed a tear, but my root conviction, founded for the most part on plain evidence and fact, will not shift one bit. My lawyer, for his part, argued that I was still young and foolish and talking schoolboy nonsense. In his view, an obvious fact, illuminated by conscientious, knowledgeable people, only becomes more obvious still – that was one; and second, talent is an elemental force, a hurricane capable of grinding even stones to dust, never mind so small a thing as the convictions of shopkeepers and second-guild merchants. For human frailty to contend with talent is as hard as staring unblinking at the sun or stopping the wind. A single mere mortal, by the power of the word, turns thousands of convinced savages to Christianity; Odysseus was the most strong-willed man alive, yet he faltered before the sirens, and so on. All of history consists of such examples, and in life they turn up at every step, and so it must be, or else a clever and talented man would have no advantage whatever over a fool and a dullard.

Как-то я лежал у него на диване и толковал о том, что нет неблагодарнее профессии, как адвокатская. Мне хотелось доказать, что суд после того, как допрос свидетелей окончен, легко может обойтись без прокурора и без защитника, потому что тот и другой не нужны и только мешают. Если взрослый, душевно и умственно здоровый присяжный заседатель убежден, что этот потолок бел, что Иванов виновен, то бороться с этим убеждением и победить его не в силах никакой Демосфен. Кто может убедить меня, что у меня рыжие усы, если я знаю, что они черные? Слушая оратора, я, быть может, и расчувствуюсь и заплачу, но коренное убеждение мое, основанное большею частью на очевидности и на факте, нисколько не изменится. Мой же адвокат доказывал, что я молод еще и глуп и что я говорю мальчишеский вздор. По его мнению, очевидный факт оттого, что его освещают добросовестные, сведущие люди, становится еще очевиднее – это раз; во-вторых, талант – это стихийная сила, это ураган, способный обращать в пыль даже камни, а не то что такой пустяк, как убеждения мещан и купцов второй гильдии. Человеческой немощи бороться с талантом так же трудно, как глядеть не мигая на солнце или остановить ветер. Один простой смертный силою слова обращает тысячи убежденных дикарей в христианство; Одиссей был убежденнейший человек в свете, но спасовал перед сиренами, и т. д. Вся история состоит из подобных примеров, а в жизни они встречаются на каждом шагу, да так и должно быть, иначе умный и талантливый человек не имел бы никакого преимущества перед глупцом и бездарным.

I stood my ground and went on proving that conviction is stronger than any talent, though, to be honest, I couldn’t myself say exactly what conviction was, or what talent was. I suppose I was only talking to be talking.

Я стоял на своем и продолжал доказывать, что убеждение сильнее всякого таланта, хотя, откровенно говоря, сам не мог точно определить, что такое именно убеждение и что такое талант. Вероятно, говорил я только, чтобы говорить.

’Take yourself, for instance...’ said the lawyer. ’Right now you’re convinced that your bride is an angel and that there’s no happier man in the whole city than you. And I tell you: give me ten, twenty minutes, and you’ll sit down at this very table and write your bride a letter of refusal.’

– Взять хоть тебя... – сказал адвокат. – Ты убежден в настоящее время, что твоя невеста ангел и что нет во всем городе человека счастливее тебя. А я тебе говорю: достаточно мне 10 – 20 минут, чтобы ты сел за этот самый стол и написал отказ своей невесте.

I burst out laughing.

Я засмеялся.

’Don’t laugh, I mean it seriously,’ said my friend. ’If I wanted to, in twenty minutes you’d be happy at the thought that you needn’t marry at all. I haven’t got God knows what talent, but then you’re no strong man either.’

– Ты не смейся, я говорю серьезно, – сказал приятель. – Захочу, и через 20 минут ты будешь счастлив от мысли, что тебе не нужно жениться. У меня не бог весть какой талант, но ведь и ты не из сильных.

’Go on, then, try it!’ I said.

– А ну-ка, попробуй! – сказал я.

’No, why should I? I’m only saying it, that’s all. You’re a good boy, and it would be cruel to put you through such an experiment. Besides, I’m not in the mood today.’

– Нет, зачем же? Я ведь это так только говорю. Ты мальчик добрый, и было бы жестоко подвергать тебя такому опыту. И к тому же я сегодня не в ударе.

We sat down to supper. Wine, and thoughts of Natasha, my love, filled me through and through with a sense of youth and happiness. My happiness was so boundlessly great that the lawyer sitting across from me, with his green eyes, seemed to me a pitiful creature, so small, so gray...

Мы сели ужинать. Вино и мысли о Наташе, моя любовь наполнили всего меня ощущением молодости и счастья. Счастье мое было так безгранично велико, что сидевший против меня адвокат с его зелеными глазами казался мне несчастным, таким маленьким, сереньким...

’Go on, try it!’ I pestered him. ’Come, I’m asking you!’

– Попробуй же! – приставал я к нему. – Ну, прошу!

The lawyer shook his head and made a face. I had evidently begun to bore him.

Адвокат покачал головой и поморщился. Я, видимо, уже начал надоедать ему.

’I know,’ he said, ’that after my little experiment you’ll thank me and call me your savior, but one must think of the bride too. She loves you, and your refusal would make her suffer. And what a treasure she is! I envy you.’

– Я знаю, – сказал он, – после моего опыта ты мне спасибо скажешь и назовешь меня спасителем, но ведь нужно и о невесте подумать. Она тебя любит, твой отказ заставил бы ее страдать. А какая она у тебя прелесть! Завидую я тебе.

The lawyer sighed, drank off some wine, and began to talk about what a treasure my Natasha was. He had an extraordinary gift for description. About a woman’s eyelashes, or her little finger, he could talk for a whole heap of words. I listened to him with delight.

Адвокат вздохнул, выпил вина и стал говорить о том, какая прелесть моя Наташа. У него был необыкновенный дар описывать. Про женские ресницы или мизинчик он мог наговорить вам целую кучу слов. Слушал я его с наслаждением.

’I’ve seen a great many women in my time,’ he said, ’but I give you my word of honor, I say it as a friend, your Natalya Andreyevna is a pearl, a rare girl. Of course she has her faults, plenty of them if you like, but for all that she’s enchanting.’

– Видел я на своем веку много женщин, – говорил он, – но даю тебе честное слово, говорю, как другу, твоя Наталья Андреевна – это перл, это редкая девушка. Конечно, есть и недостатки, их даже много, если хочешь, но всё же она очаровательна.

And the lawyer began to speak of my bride’s faults. Now I understand perfectly well that he was speaking in general about women, about their weaknesses in general, but at the time it seemed to me he was speaking only of Natasha. He waxed rapturous over her turned-up nose, her little squeals, her shrill laugh, her affectations – precisely everything in her that I liked least. All of this, in his opinion, was infinitely sweet, graceful, womanly. Imperceptibly to me, he soon passed from a rapturous tone to a fatherly, admonishing one, and then to a light, contemptuous one... The presiding judge was not with us, and there was no one to rein in my friend, who had worked himself into a fine froth. I hardly had time to open my mouth, and what could I have said, in any case? My friend was saying nothing new, nothing that wasn’t long since known to everyone, and the whole venom lay not in what he said but in the accursed form of it. That is, the devil only knows what a form it was! Listening to him then, I became convinced that one and the same word carries a thousand meanings and shades, depending on how it’s pronounced, on the form given to the phrase. Of course I can’t convey to you either that tone or that form – I’ll only say that, listening to my friend and pacing from corner to corner, I grew indignant, outraged, contemptuous right along with him. I even believed him when, with tears in his eyes, he declared to me that I was a great man, that I deserved a better lot, that some special deed awaited me in the future which marriage might well prevent!

И адвокат заговорил о недостатках моей невесты. Теперь я отлично понимаю, что это говорил он вообще о женщинах, об их слабых сторонах вообще, мне же тогда казалось, что он говорит только о Наташе. Он восторгался вздернутым носом, вскрикиваниями, визгливым смехом, жеманством, именно всем тем, что мне так в ней не нравилось. Всё это, по его мнению, было бесконечно мило, грациозно, женственно. Незаметно для меня, он скоро с восторженного тона перешел на отечески назидательный, потом на легкий, презрительный... Председателя суда с нами не было, и некому было остановить расходившегося адвоката. Я не успевал рта разинуть, да и что я мог сказать? Приятель говорил не новое, давно уже всем известное, и весь яд был не в том, что он говорил, а в анафемской форме. То есть чёрт знает какая форма! Слушая его тогда, я убедился, что одно и то же слово имеет тысячу значений и оттенков, смотря по тому, как оно произносится, по форме, какая придается фразе. Конечно, я не могу передать вам ни этого тона, ни формы, скажу только, что, слушая приятеля и шагая из угла в угол, я возмущался, негодовал, презирал с ним вместе. Я поверил ему даже, когда он со слезами на глазах заявил мне, что я великий человек, что я достоин лучшей участи, что мне предстоит в будущем совершить что-то такое особенное, чему может помешать женитьба!

’My friend!’ he exclaimed, gripping my hand hard. ’I beg you, I implore you: stop, before it’s too late. Stop! May heaven preserve you from this strange, cruel mistake! My friend, do not ruin your youth!’

– Друг мой! – восклицал он, крепко пожимая мне руку. – Умоляю тебя, заклинаю: остановись, пока не поздно. Остановись! Да хранит тебя небо от этой странной, жестокой ошибки! Друг мой, не губи своей молодости!

Believe it or not, but in the end I was sitting at the table writing my bride a letter of refusal. I wrote, and rejoiced that there was still time to correct my mistake. Having sealed the letter, I hurried out into the street to drop it in the postbox. The lawyer came with me.

Хотите – верьте, хотите – нет, но в конце концов я сидел за столом и писал своей невесте отказ. Я писал и радовался, что еще не ушло время исправить ошибку. Запечатав письмо, я поспешил на улицу, чтобы опустить его в почтовый ящик. Со мной пошел и адвокат.

’And excellent! Splendid!’ he praised me, once my letter to Natasha had vanished into the darkness of the postbox. ’I congratulate you with all my soul. I’m glad for you.’

– И отлично! Превосходно! – похвалил он меня, когда мое письмо к Наташе исчезло во мраке почтового ящика. – От души тебя поздравляю. Я рад за тебя.

Having walked some ten paces with me, the lawyer went on:

Пройдя со мной шагов десять, адвокат продолжал:

’Of course, marriage has its good sides too. I, for one, belong to that number of people for whom marriage and family life are everything.’

– Конечно, брак имеет и свои хорошие стороны. Я, например, принадлежу к числу людей, для которых брак и семейная жизнь – всё.

And he was already describing his own life, and before me there arose all the wretchedness of a solitary, bachelor existence.

И он уже описывал свою жизнь, и предо мною предстали все безобразия одинокой, холостой жизни.

He spoke with rapture of his future wife, of the sweetness of ordinary family life, and grew so rapturous, so sincere, that by the time we reached his door I was in despair.

Он говорил с восторгом о своей будущей жене, о сладостях обыкновенной, семейной жизни и восторгался так красиво, так искренно, что когда мы подошли к его двери, я уже был в отчаянии.

’What are you doing to me, you dreadful man?!’ I said, gasping for breath. ’You’ve ruined me! Why did you make me write that damned letter? I love her, I love her!’

– Что ты делаешь со мной, ужасный человек?! – говорил я, задыхаясь. – Ты погубил меня! Зачем ты заставил меня написать то проклятое письмо? Я люблю ее, люблю!

And I swore my love, I was horrified at what I had done, which now seemed to me wild and senseless. Anything stronger than the sensation I experienced at that time, gentlemen, is impossible to imagine. Oh, what I lived through then, what I felt! If some kind soul had slipped a revolver into my hand just then, I’d have put a bullet through my forehead with pleasure.

И я клялся в любви, я приходил в ужас от своего поступка, который уже казался мне диким и бессмысленным. Сильнее того ощущения, которое испытал я в то время, и представить, господа, невозможно. О, что я тогда пережил, что перечувствовал! Если бы нашелся добрый человек, который подсунул мне в ту пору револьвер, то я с наслаждением пустил бы себе пулю в лоб.

’Now, now, that’s enough...’ said the lawyer, clapping me on the shoulder, and he laughed. ’Stop crying. The letter won’t reach your bride. It wasn’t you who wrote the address on the envelope, it was I, and I tangled it up so thoroughly that at the post office they won’t make head or tail of it. Let all this serve as a lesson to you: don’t argue about what you don’t understand.’

– Ну, полно, полно... – сказал адвокат, хлопая меня по плечу, и засмеялся. – Перестань плакать. Письмо не дойдет до твоей невесты. Адрес на конверте писал не ты, а я, и я его так запутал, что на почте ничего не поймут. Всё это да послужит для тебя уроком: не спорь о том, чего не понимаешь.

Now, gentlemen, I propose we let the next man speak."

Теперь, господа, предлагаю говорить следующему".

The fifth juryman settled himself more comfortably and had already opened his mouth to begin his own story, when the chiming of the clock on the Spasskaya Tower was heard.

Пятый присяжный поудобней уселся и раскрыл уже рот, чтобы начать свой рассказ, как послышался бой часов на Спасской башне.

’Twelve...’ counted one of the jurymen. ’And to what category, gentlemen, would you assign the sensations now being felt by our defendant? He, this murderer, is spending the night here at the court, in the holding cell, lying or sitting, and surely not sleeping, listening through the whole sleepless night to that chiming. What is he thinking about? What visions are visiting him?’

– Двенадцать... – сосчитал один из присяжных. – А к какому, господа, разряду вы отнесете ощущения, которые испытывает теперь наш подсудимый? Он, этот убийца, ночует здесь в суде в арестантской, лежит или сидит, и, конечно, не спит и в течение всей бессонной ночи прислушивается к этому звону. О чем он думает? Какие грезы посещают его?

And the jurymen all somehow suddenly forgot about "strong sensations"; what their comrade had lived through, once writing a letter to his Natasha, now seemed unimportant, not even amusing; and no one told any more stories, and they began, quietly, in silence, to go to bed...

И присяжные как-то все вдруг забыли о "сильных ощущениях"; то, что пережил их товарищ, писавший когда-то письмо к своей Наташе, казалось не важным, даже не забавным; и уже никто не рассказывал, стали тихо, в молчании ложиться спать...

Strong Sensations

Cite this passage

Support this project