A Serious Step
Серьезный шаг
Headnote
1 "A Serious Step" (1886) is a brisk comic sketch built almost entirely from dialogue and free indirect thought. Alexei Borisych and his wife Marfa Afanasyevna, dozing through a provincial afternoon, discover that their daughter Lidochka has all but become engaged to a young neighbor, Fyodor Petrovich, during an unchaperoned walk in the garden. The old man, roused to parental duty, resolves again and again that the matter must be "discussed seriously, from every side" – and proceeds to do everything but discuss it, retreating instead into small talk about the weather, tea, dinner, and cordial, while his wife dissolves into a domestic panic over dowry linens and the size of their apartment.
2 The story is a compact study of Chekhov’s favorite comic device: the gap between a character’s proclaimed seriousness and their actual behavior. Alexei Borisych’s catchphrase, repeated like a tic ("this can’t be done this way,one must consider it from every side"), becomes funnier each time precisely because he never manages to say anything of substance to his daughter. The "serious step" of the title is both the young couple’s unspoken engagement and the parents’ comically deferred confrontation with adulthood arriving in their household. The piece belongs to Chekhov’s mid-1880s vein of short, scene-based sketches written at speed for the comic press, relying on dialogue tags, repetition, and a light narratorial touch rather than plot.
Alexei Borisych, only just risen from his after-dinner nap with Morpheus, sits by the window with his wife Marfa Afanasyevna and grumbles. He does not like that his daughter Lidochka has gone walking in the garden with Fyodor Petrovich, a young man...
Алексей Борисыч, только что расставшийся с послеобеденным Морфеем, сидит с женой Марфой Афанасьевной у окна и ворчит. Ему не нравится, что его дочь Лидочка пошла гулять в сад с Федором Петровичем, молодым человеком...
"I cannot abide it," he mutters, "when girls forget themselves so far as to lose all sense of modesty. In these ramblings about the garden, along the dark little avenues, I see nothing but immorality and looseness. You’re her mother, and you see nothing... But then, by your reckoning it’s all as it should be, that a girl should occupy herself with such foolishness... By your reckoning it’s nothing at all if they start in on their love-making there... You yourself, in your old age, would be glad enough, forgetting all shame, to go galloping off to a rendezvous..."
– Терпеть не могу, – бормочет он, – когда девицы настолько забываются, что теряют стыдливость. В этих шатаньях по саду, по темным аллейкам я, кроме безнравственности и распущенности, ничего не вижу. Ты мать, а ничего не видишь... Впрочем, по-твоему, так и надо, чтоб девушка глупостями занималась... По-твоему, ничего, если они там амуриться начнут... Ты сама бы рада на старости лет, стыд забывши, на рандеву поскакать...
"Now what have you got against me?" the old woman flares up. "Grumbling, and doesn’t even know what about. You bald old scarecrow!"
– Да что ты ко мне пристал? – сердится старуха. – Ворчит, и сам не знает чего. Образина лысая!
"Well? Have it your way, then... Let them kiss, let them embrace... Very well... let them... It won’t be I who answers before God if the girl’s head gets turned... Kiss away, my dears! Go a-courting!"
– Что ж? Пусть по-твоему... Пусть там целуются, обнимаются... Хорошо... пусть... Не я буду перед богом отвечать, если девчонке вскружат голову... Целуйтесь, деточки! Женихайтесь!
"Wait a while before you gloat... Perhaps nothing will come of it at all..."
– Погоди злорадствовать... Может быть, у них ничего и не выйдет...
"God grant nothing comes of it..." sighs Alexei Borisych.
– Дай бог, чтобы ничего не вышло... – вздыхает Алексей Борисыч.
"You’ve always been an enemy to your own flesh and blood... You never wished Lidochka anything but harm... Mind, Alexei, that God doesn’t punish you for your cruelty! I fear for you! There isn’t much time left to live, after all!"
– Ты всегда был враг своему родному дите... Кроме зла, ты Лидочке никогда ничего не желал... Смотри, Алексей, как бы бог не наказал тебя за твою лютость! Боюсь я за тебя! Недолго-то ведь жить осталось!
"Have it as you like, but this I cannot allow... He’s no match for her, and she’s in no hurry either... Judging by our position and her looks, she’ll have suitors of a far better sort yet... But then, why am I talking to you at all? Much use talking to you! Send him packing, and lock Lidka up – that’s all there is to it... So I shall do."
– Как хочешь, а я этого допустить не могу... Он ей не партия, да и ей спешить нечего... Судя по нашему состоянию и ее красоте, у нее женихи еще почище будут... Впрочем, зачем это я с тобой разговариваю? Очень мне нужно с тобой разговаривать! Его прогнать, а Лидку на замок – вот и всё... Так и сделаю.
The old man speaks listlessly, yawning, as though chewing on india-rubber; it is plain he grumbles only because something gnaws under his spoon-bone and his tongue has no bones of its own, but the old woman takes every word of his to heart. She throws up her hands, snaps back at him, and clucks like a hen. Tyrant, monster, Mahomet, idol, and other choice words known to her leap straight from her tongue into Alexei Borisych’s "mug"... The matter would have ended, as always, in a resounding spit and tears, but just then the old couple suddenly see something extraordinary: their daughter Lidochka, her hair in disarray, comes flying down the avenue toward the house. At the same moment, far off at the bend in the avenue, Fyodor Petrovich’s straw hat appears from behind the bushes... This time the young man is strikingly pale. He takes two hesitant steps forward, then waves his hand and strides quickly back the other way. A moment later Lidochka can be heard running into the house, flying through all the corridors, and locking herself with a bang in her room.
Старик говорит вяло, зевая, словно резину жует; видно, что он ворчит только потому, что у него под ложечкой сосет и язык без костей, но старуха принимает близко к сердцу каждое его слово. Она всплескивает руками, огрызается и кудахчет, как курица. Тиран, изверг, махамет, идол и другие известные ей ругательные слова так и прыгают с ее языка прямо в "харю" Алексея Борисыча... Дело кончилось бы, как всегда, внушительным плевком и слезами, но тут старики вдруг видят нечто необычайное: дочь их Лидочка, с растрепанной прической, мчится по аллее к дому. Одновременно с этим далеко на повороте аллеи показывается из-за кустов соломенная шляпа Федора Петровича... На этот раз молодой человек поразительно бледен. Он нерешительно делает два шага вперед, потом машет рукой и быстро шагает назад. Засим слышно, как Лидочка вбегает в дом, пролетает сквозь все коридоры и громко запирается в своей комнате.
The old man and the old woman exchange glances of dull astonishment, drop their eyes, and turn a little pale. Both are silent and do not know what to say. The meaning of the riddle is as plain to them as the light of God. Both understand and feel, without a word, that just now, while they sat here grumbling and snapping at one another, their little girl’s fate was being decided. It takes no more than the most ordinary human instinct, to say nothing of a parent’s heart, to grasp what moments Lidochka is now living through, shut up alone in her room, and what an important, fateful part is being played in her life by that receding straw hat...
Старик и старуха с тупым удивлением переглядываются, потупляют взоры и слегка бледнеют. Оба молчат и не знают, что говорить. Смысл загадки для них ясен, как божий день. Оба без слов понимают и чувствуют, что сейчас, пока они тут ворчали и крысились друг на друга, была решена судьба их девочки. Достаточно иметь самое обыкновенное человеческое чутье, не говоря уж о родительском сердце, чтобы понять, какие минуты переживает теперь Лидочка, запершись в своей комнате, и какую важную, роковую роль играет в ее жизни удаляющаяся соломенная шляпа...
Alexei Borisych rises with a grunt and begins pacing about the room... The old woman follows his movements and waits, her heart in her mouth, for him to speak.
Алексей Борисыч с кряхтеньем поднимается и начинает шагать по комнате... Старуха следит за его движениями и с замиранием сердца ждет, когда он начнет говорить.
"What strange weather we’ve been having these days..." the old man brings out at last. "Cold at night, unbearable heat by day."
– Какая все эти дни странная погода стоит... – выговаривает старик. – Ночью холод, днем жара нестерпимая.
The cook brings in the samovar. Marfa Afanasyevna washes the cups and pours the tea, but no one touches it.
Кухарка вносит самовар. Марфа Афанасьевна моет чашки, наливает чай, но к чаю никто не дотрогивается.
"We ought to... call Lida... to tea..." mutters Alexei Borisych, "or else we’ll have to set out a special samovar for her later... I can’t abide disorder!"
– Надо бы ее... Лиду... позвать чай пить... – бормочет Алексей Борисыч, – а то потом для нее придется особенный самовар ставить... Не люблю беспорядков!
Marfa Afanasyevna wants to say something and cannot... Her lips tremble, her tongue will not obey her, and her eyes cloud over with a mist. One more moment and – she is crying. Alexei Borisych passionately wants to comfort the poor bewildered old woman, and would not himself be averse to a good cry, but pride stands in the way: he must keep up his character.
Марфа Афанасьевна хочет что-то сказать и не может... Губы ее прыгают, язык не слушается и глаза заволокло пеленой. Еще минута и – она плачет. Алексей Борисыч страстно хочет приласкать ошалевшую старуху и сам бы не прочь расхныкаться, но мешает гордость: нужно характер выдержать.
"All this is well and splendid," he grumbles, "only he ought to have spoken with us first... Yes... First, properly speaking, he ought to have come and asked us for Lidochka’s hand... We might not even have consented!"
– Всё это хорошо и великолепно, – ворчит он, – только ему следовало бы сначала с нами поговорить... Да... Сначала он должен был бы, по-настоящему, у нас Лидочкиной руки попросить... Может быть, мы и не согласились бы!
The old woman waves both hands, sobs loudly, and goes off to her own room.
Старуха машет обеими руками, громко всхлипывает и уходит к себе в комнату.
"This is a serious step..." thinks Alexei Borisych. "One can’t decide such a thing carelessly... it must be done seriously, from every side... I’ll go and question her, find out how things stand, talk it over, and decide. It can’t be done this way!"
"Это серьезный шаг... – думает Алексей Борисыч. – Нельзя решать этак зря... нужно серьезно, всесторонне... Пойду, расспрошу ее, как и что, поговорю и решу. Так нельзя!"
The old man draws his dressing-gown about him and trots off, small steps and all, to Lidochka’s door.
Старик запахивает полы халата и семенит к Лидочкиной двери.
"Lidochka!" he says, taking hold of the door handle without much resolution. "Are you... that is... Are you ill, or what?"
– Лидочка! – говорит он, нерешительно берясь за дверную ручку. – Ты... тово? Больна, что ли?
There is no answer. Alexei Borisych sighs, shrugs his shoulders for no particular reason, and steps back from the door.
Ответа нет. Алексей Борисыч вздыхает, для чего-то пожимает плечами и отходит от двери.
"This can’t be done this way!" he thinks, shuffling his slippers along the corridors. "One must consider it from every side... think it over, talk it through, discuss it... Marriage is a sacrament of such a kind that one cannot approach it lightly... I’ll go and talk it over with the old woman..."
"Так нельзя! – думает он, шаркая туфлями по коридорам. – Надо всесторонне... подумать, потолковать, обсудить... Брак есть такое таинство, к которому нельзя относиться легкомысленно... Пойти со старухой поговорить..."
The old man trots off to his wife’s room. Marfa Afanasyevna stands before an open trunk, sorting through the linen with trembling hands.
Старик семенит в комнату жены. Марфа Афанасьевна стоит перед раскрытым сундуком и дрожащими руками перебирает белье.
"There isn’t a single chemise to be had..." she mutters. "Good parents, the proper sort, give even the children’s linen as part of the dowry, but we haven’t so much as a handkerchief or a towel put by... One might think she wasn’t our own daughter at all, but some orphan..."
– Сорочек совсем нет... – бормочет она. – Хорошие родители, которые путевые, дают в приданое даже детское белье, а у нас ни платков, ни полотенец... Можно подумать, что она нам не родная дочь, а сирота...
"Here we ought to be talking of something serious, and you go on about rags... It’s shameful even to watch you... A question of life itself is being decided here, and she stands there like some merchant’s wife before her trunk, counting up rags... This can’t be done this way!"
– Надо о серьезном поговорить, а ты о тряпках... Даже глядеть совестно... Тут жизненный вопрос решается, а она стоит, как купчиха, перед сундуком и тряпки считает... Так нельзя!
"Then how ought it to be done?"
– А как нужно?
"One must think it over, discuss it from every side... talk it through..."
– Нужно подумать, обсудить всесторонне... потолковать...
The old couple hear Lidochka unlock her door, send a letter to Fyodor Petrovich by the maid, and lock herself in again...
Старики слышат, как Лидочка отпирает свою дверь, посылает с горничной письмо к Федору Петровичу и опять запирается...
"She’s sending him her final answer..." whispers Alexei Borisych. "What foolish creatures, God forgive them! Not enough sense to think of consulting their elders! Well, that’s the younger generation for you!"
– Решительный ответ ему посылает... – шепчет Алексей Борисыч. – Экие глупые, прости господи! Нет того в уме, чтоб со старшими посоветоваться! Ну, да и народ!
"And do you know what I just remembered, Alyosha!" the old woman throws up her hands. "Why, we’ll have to go looking for a new flat in town! If Lidochka isn’t going to be living with us, what use will we have for eight rooms?"
– А что я вспомнила, Алеша! – всплескивает руками старуха. – Ведь нам придется в городе новую квартиру искать! Ежели Лидочка с нами не будет жить, то на что же нам восемь комнат?
"All that’s nonsense... foolishness... Now is the time to speak of serious matters..."
– Всё это пустое... чепуха... Теперь нужно о серьезном...
Right up until supper the old couple flit about the rooms like shadows, unable to settle anywhere. Marfa Afanasyevna rummages through the linen to no purpose, whispers with the cook, and keeps breaking into sobs, while Alexei Borisych grumbles, wants to speak of serious matters, and talks nothing but nonsense. Lidochka appears for supper. Her face is pink and her eyes are a little swollen...
До самого ужина старики снуют по комнатам, как тени, и не находят себе места. Марфа Афанасьевна без всякой цели роется в белье, шепчется с кухаркой, то и дело всхлипывает, а Алексей Борисыч ворчит, хочет говорить о серьезном и несет околесицу. К ужину является Лидочка. Лицо ее розово и глаза слегка припухли...
"Ah, here’s our young lady!" says the old man, not looking at her.
– А, наше вам! – говорит старик, не глядя на нее.
They sit down to eat, and the first two courses are eaten in silence... In the faces, in the movements, in the very gait of the servants – in everything there is a hint of some shy solemnity...
Садятся есть и первые два блюда съедают молча... На лицах, в движениях, в походке прислуги – во всем сквозит какая-то застенчивая торжественность...
"We ought to, Lidochka, that is..." the old man begins, "discuss it seriously... from every side... Yes indeed... Shall we have some of the cordial? Glafira, bring the cordial here! A little champagne wouldn’t have gone amiss, but since there’s none to be had, never mind... Yes indeed... this can’t be done this way!"
– Надо бы, Лидочка, тово... – начинает старик, – серьезно обсудить... всесторонне... Н-да... Наливки выпить, что ли? Глафира, подай-ка сюда наливку! Оно бы шампанского не мешало, да уж коли нет, то бог с ним... Н-да... так нельзя!
The cordial is brought. The old man drinks glass after glass...
Подают наливку. Старик пьет рюмку за рюмкой...
"Come, let us discuss it..." he says. "It’s a serious matter, a matter of life itself... This can’t be done this way!"
– Давайте же обсудим... – говорит он. – Дело серьезнее, жизненное... Так нельзя!
"Goodness, papa, how you do love to talk on and on!" sighs Lidochka.
– Ужас, папочка, как ты любишь много говорить! – вздыхает Лидочка.
"Now, now..." the old man says, taking fright. "I only meant it in a manner of speaking... pour se lepetan... Don’t be cross..."
– Ну, ну... – пугается старик. – Я ведь это только так... пур се лепетан... Не сердись...
After supper the mother whispers for a long while with her daughter.
После ужина мать долго шепчется с дочерью.
"And no doubt they’re talking of trifles," thinks the old man, pacing through the rooms. "They don’t understand, foolish girls, how serious... how important this is... This can’t be done, it’s impossible!"
"И наверное о пустяках говорят, – думает старик, шагая по комнатам. – Не понимают, глупые, как это серьезно... важно... Так нельзя, невозможно!"
Night falls... Lidochka lies in her room and does not sleep... Nor do the old couple sleep, whispering together until the very break of dawn.
Наступает ночь... Лидочка лежит у себя в комнате и не спит... Не спится и старикам, которые шепчутся до самого рассвета.
"The flies won’t let a body sleep!" grumbles Alexei Borisych. But it is not the flies that are to blame, but happiness...
– Не дают мухи спать! – ворчит Алексей Борисыч. Но виноваты не мухи, а счастье...