The Malingerers
Симулянты
Headnote
"The Malingerers" ("Симулянты") was written in 1885, during the extraordinarily productive early period when Chekhov, still finishing his medical degree, was churning out short comic sketches for the Petersburg and Moscow humor weeklies under pseudonyms like "Antosha Chekhonte." The story sits at the intersection of two threads that run through Chekhov’s work throughout his career: his professional skepticism toward quack medicine (he was a practicing physician and a lifelong critic of homeopathy, which he regarded as pseudoscience), and his eye for the small, self-interested comedies of provincial landowner-peasant relations.
The plot is a single, tightly built scene. Marfa Petrovna Pechonkina, a General’s widow who has taken up homeopathy as both hobby and cause, holds court over a room of peasant patients, convinced of her own healing gift. Her neighbor Zamukhrishin, an impoverished petty landowner, arrives not for medicine but for patronage, delivering a performance of tearful gratitude and religious rapture calibrated precisely to soften her into gifts of oats, timber, a cow, and a letter of introduction. His story of miraculous cure is undercut by a single physical detail – the packet of homeopathic pellets he was supposedly cured by falls from his pocket, still folded, never taken. The story ends not on the exposure of one flatterer but on Marfa Petrovna’s dawning, unwelcome recognition that every patient who praises her "cure" is angling for something material, and on the narrator’s flat closing judgment: "Man is a cunning creature."
The General’s widow Marfa Petrovna Pechonkina, or Pechonchikha as the peasants call her, who has been practicing the art of homeopathy for ten years now, is on one of the Tuesdays in May receiving patients in her study. On the table before her stand a homeopathic medicine chest, a handbook, and the bills from the homeopathic pharmacy. On the wall, in gilt frames under glass, hang the letters of some Petersburg homeopath who, in Marfa Petrovna’s opinion, is very famous and even great, and there hangs a portrait of Father Aristarkh, to whom the General’s widow owes her salvation: her renunciation of pernicious allopathy and her knowledge of the truth. In the anteroom sit and wait the patients, mostly peasants. All of them, but for two or three, are barefoot, since the General’s widow orders their stinking boots left in the yard.
Генеральша Марфа Петровна Печонкина, или, как ее зовут мужики, Печончиха, десять лет уже практикующая на поприще гомеопатии, в один из майских вторников принимает у себя в кабинете больных. Перед ней на столе гомеопатическая аптечка, лечебник и счета гомеопатической аптеки. На стене в золотых рамках под стеклом висят письма какого-то петербургского гомеопата, по мнению Марфы Петровны, очень знаменитого и даже великого, и висит портрет отца Аристарха, которому генеральша обязана своим спасением: отречением от зловредной аллопатии и знанием истины. В передней сидят и ждут пациенты, всё больше мужики. Все они, кроме двух-трех, босы, так как генеральша велит оставлять вонючие сапоги на дворе.
Marfa Petrovna has already received ten people and calls in the eleventh:
Марфа Петровна приняла уже десять человек и вызывает одиннадцатого:
"Gavrila Gruzd!"
– Гаврила Груздь!
The door opens, and instead of Gavrila Gruzd there enters the study Zamukhrishin, the General’s widow’s neighbor, a landowner of the impoverished sort, a little old man with sour little eyes and a gentry’s cap under his arm. He sets his stick in the corner, goes up to the General’s widow, and without a word drops to one knee before her.
Дверь отворяется и, вместо Гаврилы Груздя, в кабинет входит Замухришин, генеральшин сосед, помещик из оскудевших, маленький старичок с кислыми глазками и с дворянской фуражкой под мышкой. Он ставит палку в угол, подходит к генеральше и молча становится перед ней на одно колено.
"What are you doing! What are you doing, Kuzma Kuzmich!" the General’s widow cries in alarm, flushing all over. "For God’s sake!"
– Что вы! Что вы, Кузьма Кузьмич! – ужасается генеральша, вся вспыхивая. – Бога ради!
"As long as I live I will not rise!" says Zamukhrishin, pressing his lips to her hand. "Let all the world see me on my knee, our guardian angel, benefactress of the human race! Let them! Before that beneficent fairy who granted me life, who showed me the true path and enlightened my skeptical reasoning, I am ready to stand not only on my knees but in fire, our wondrous healer, mother of the orphaned and widowed! I have recovered! I am risen, sorceress!"
– Покуда жив буду, не встану! – говорит Замухришин, прижимаясь к ручке. – Пусть весь народ видит мое коленопреклонение, ангел-хранитель наш, благодетельница рода человеческого! Пусть! Которая благодетельная фея даровала мне жизнь, указала мне путь истинный и просветила мудрование мое скептическое, перед тою согласен стоять не только на коленях, но и в огне, целительница наша чудесная, мать сирых и вдовых! Выздоровел! Воскрес, волшебница!
"I... I am very glad..." mutters the General’s widow, reddening with pleasure. "It is so pleasant to hear... Do sit down, please! And to think that only last Tuesday you were so gravely ill!"
– Я... я очень рада... – бормочет генеральша, краснея от удовольствия. – Это так приятно слышать... Садитесь, пожалуйста! А ведь вы в тот вторник были так тяжело больны!
"Ill, indeed! It is terrible to recall!" says Zamukhrishin, seating himself. "Rheumatism stood in every part and organ of me. Eight years I suffered, knew no peace... Neither day nor night, my benefactress! I took treatment from doctors, and traveled to the professors in Kazan, and took the mud cures, and drank the waters, and there is nothing at all I did not try! I doctored away my whole fortune, dear little mother-beauty. Those doctors brought me nothing but harm. They drove my sickness inward into me. Drive it in they did, but their science never got as far as driving it out... All they love is to take money, the brigands, and as for the good of mankind, that’s the least of their cares. Some one of them will prescribe some sort of palm-reading foolery, and you drink it down. Cutthroats, in a word. Had it not been for you, our angel, I should be in my grave! I come from you that Tuesday, I look at the little grains you gave me then, and I think: ’Now what good can there be in these? Can these specks, scarcely visible, really cure my enormous, chronic malady?’ I think this, poor in faith, and I smile, but the moment I took a grain – instantly! as though I had never been ill at all, or it had been lifted off by hand. My wife looks at me with bulging eyes and does not believe it: ’Is that really you, Kuzya?’ ’It is I,’ I say. And we knelt down together before the icon and fell to praying for our angel: ’Send her, O Lord, everything that we ourselves feel!’"
– Да ведь как болен! Вспомнить страшно! – говорит Замухришин, садясь. – Во всех частях и органах ревматизм стоял. Восемь лет мучился, покою себе не знал... Ни днем ни ночью, благодетельница моя! Лечился я и у докторов, и к профессорам в Казань ездил, и грязями разными лечился, и воды пил, и чего только я не перепробовал! Состояние свое пролечил, матушка-красавица. Доктора эти, кроме вреда, ничего мне не принесли. Они болезнь мою вовнутрь мне вогнала. Вогнать-то вогнали, а выгнать – наука ихняя не дошла... Только деньги любят брать, разбойники, а ежели касательно пользы человечества, то им и горя мало. Пропишет какой-нибудь хиромантии, а ты пей. Душегубцы, одним словом. Если бы не вы, ангел наш, быть бы мне в могиле! Прихожу от вас в тот вторник, гляжу на крупинки, что вы дали тогда, и думаю: "Ну, какой в них толк? Нешто эти песчинки, еле видимые, могут излечить мою громадную застарелую болезнь?" Думаю, маловер, и улыбаюсь, а как принял крупинку – моментально! словно и болен не был или рукой сняло. Жена глядит на меня выпученными глазами и не верит: "Да ты ли это, Кузя?" – "Я", говорю. И стали мы с ней перед образом на коленки и давай молиться за ангела нашего: "Пошли ты ей, господи, всего, что мы только чувствуем!"
Zamukhrishin wipes his eyes with his sleeve, rises from his chair, and shows every intention of dropping to one knee again, but the General’s widow stops him and seats him back down.
Замухришин вытирает рукавом глаза, поднимается со стула и выказывает намерение снова стать на одно колено, но генеральша останавливает и усаживает его.
"Do not thank me!" she says, red with agitation and gazing rapturously at the portrait of Father Aristarkh. "Not me! I am here only an obedient instrument... Truly, it is a miracle! A chronic, eight-year rheumatism, cured by a single grain of scrofuloso!"
– Не меня благодарите! – говорит она, красная от волнения и глядя восторженно на портрет отца Аристарха. – Не меня! Я тут только послушное орудие... Действительно, чудеса! Застарелый, восьмилетний ревматизм от одной крупинки скрофулозо!
"You were pleased to give me three little grains. Of these I took one at dinner – and instantly! Another in the evening, and the third the next day – and from that time on, not a thing! Not so much as a twinge anywhere! And here I had already been getting ready to die, had written to my son in Moscow to come! God has made you wise, our healer! Now I go about as though in paradise... That Tuesday when I was with you I limped, and now I am ready to run down a hare... I could live another hundred years. Only one trouble – our poverty. Healthy I am, but what good is health if there is nothing to live on? Want has got the better of me worse than the sickness did... Take, for instance, this very matter... It is time now to sow the oats, but how is one to sow them if there is no seed? One ought to buy some, but money... you know yourself what money we have..."
– Изволили вы дать мне три крупинки. Из них одну принял я в обед – и моментально! Другую вечером, а третью на другой день, – и с той поры хоть бы тебе что! Хоть бы кольнуло где! А ведь помирать уже собрался, сыну в Москву написал, чтоб приехал! Умудрил вас господь, целительница! Теперь вот хожу, и словно в раю... В тот вторник, когда у вас был, хромал, а теперь хоть за зайцем готов... Хоть еще сто лет жить. Одна только беда – недостатки наши. И здоров, а для чего здоровье, если жить не на что? Нужда одолела пуще болезни... К примеру взять хоть бы такое дело... Теперь время овес сеять, а как его посеешь, ежели семенов нет? Нужно бы купить, а денег... известно, какие у нас деньги...
"I will give you oats, Kuzma Kuzmich... Sit, sit! You have given me such joy, brought me such pleasure, that it is not you who ought to thank me, but I who ought to thank you!"
– Я вам дам овса, Кузьма Кузьмич... Сидите, сидите! Вы так меня порадовали, такое удовольствие мне доставили, что не вы, а я должна вас благодарить!
"Our joy, that’s what you are! That the Lord should create such goodness! Rejoice, little mother, looking on your own good deeds! But we sinners here have nothing of our own to rejoice over... We are small people, faint of heart, of no use... small fry... Gentry only in name, but in substance the same as peasants, even worse... We live in houses of stone, and it all comes to nothing but a mirage, because – the roof leaks... Nothing to buy planking with."
– Радость вы наша! Создаст же господь такую доброту! Радуйтесь, матушка, на свои добрые дела глядючи! А вот нам, грешным, и порадоваться у себя не на что... Люди мы маленькие, малодушные, бесполезные... мелкота... Одно звание только, что дворяне, а в материальном смысле те же мужики, даже хуже... Живем в домах каменных, а выходит один мираж, потому – крыша течет... Не на что тесу купить.
"I will give you planking, Kuzma Kuzmich."
– Я дам вам тесу, Кузьма Кузьмич.
Zamukhrishin begs also for a cow, and a letter of recommendation for his daughter, whom he means to place in an institute, and... moved by the General’s widow’s bounty, overcome by a rush of feeling, he begins to sob, his mouth twists, and he reaches into his pocket for a handkerchief... The General’s widow sees, as the handkerchief comes out, some red scrap of paper slip from his pocket along with it and fall silently to the floor.
Замухришин выпрашивает еще корову, рекомендательное письмо для дочки, которую намерен везти в институт, и... тронутый щедротами генеральши, от наплыва чувств всхлипывает, перекашивает рот и лезет в карман за платком... Генеральша видит, как вместе с платком из кармана его вылезает какая-то красная бумажка и бесшумно падает на пол.
"Never in all the ages will I forget..." he mutters. "And I shall charge my children to remember, and my grandchildren... from generation to generation... See, children, this is she who saved me from the grave, who..."
– Во веки веков не забуду... – бормочет он. – И детям закажу помнить, и внукам... в род и род... Вот, дети, та, которая спасла меня от гроба, которая...
Having seen off her patient, the General’s widow gazes for a moment, her eyes full of tears, at Father Aristarkh, then sweeps a caressing, reverent look over the medicine chest, the handbooks, the bills, the armchair in which the man she has just saved from death was sitting a moment ago, and her eye falls on the scrap of paper dropped by the patient. The General’s widow picks up the paper, unfolds it, and sees in it three little grains – the very same grains she gave last Tuesday to Zamukhrishin.
Проводив своего пациента, генеральша минуту глазами, полными слез, глядит на отца Аристарха, потом ласкающим, благоговеющим взором обводит аптечку, лечебники, счета, кресло, в котором только что сидел спасенный ею от смерти человек, и взор ее падает на оброненную пациентом бумажку. Генеральша поднимает бумажку, разворачивает ее и видит в ней три крупинки, те самые крупинки, которые она дала в прошлый вторник Замухришину.
"These are the very same ones..." she wonders. "Even the paper is the very same one... He never even unfolded it! What was it, then, that he was taking? Strange... Surely he would not deceive me!"
– Это те самые... – недоумевает она. – Даже бумажка та самая... Он и не разворачивал даже! Что же он принимал в таком случае? Странно... Не станет же он меня обманывать!
And into the General’s widow’s soul, for the first time in all her ten years of practice, there falls a doubt... She calls in the next patients, and, speaking with them of their ailments, she notices what before had slipped past her ears unremarked. The patients, every last one of them, as if by agreement, first sing her praises for their miraculous cures, marvel at her medical wisdom, abuse the allopath doctors, and then, once she has gone red with agitation, proceed to set out their needs. One asks for a bit of land to plow, another for firewood, a third for leave to hunt in her woods, and so on. She looks at the broad, good-natured countenance of Father Aristarkh, who revealed the truth to her, and a new truth begins to gnaw at her soul. An unkind truth, a heavy one...
И в душу генеральши, в первый раз за все десять лет практики, западает сомнение... Она вызывает следующих больных и, говоря с ними о болезнях, замечает то, что прежде незаметным образом проскальзывало мимо ее ушей. Больные, все до единого, словно сговорившись, сначала славословят ее за чудесное исцеление, восхищаются ее медицинскою мудростью, бранят докторов-аллопатов, потом же, когда она становится красной от волнения, приступают к изложению своих нужд. Один просит землицы для запашки, другой дровец, третий позволения охотиться в ее лесах и т. д. Она глядит на широкую, благодушную физиономию отца Аристарха, открывшего ей истину, и новая истина начинает сосать ее за душу. Истина нехорошая, тяжелая...
Man is a cunning creature!
Лукав человек!
Notes
Примечания