Drowsy Stupor
Сонная одурь
Headnote
1 Drowsy Stupor (“Sonnaya odur’” in the original) was written in 1885, during the period when Chekhov, still practicing medicine and still publishing largely under the pseudonym Antosha Chekhonte, was turning out a steady stream of short comic sketches for the Petersburg and Moscow humor press. It belongs to that vein: a single scene, almost no plot, built entirely on the comedy of a wandering mind.
The setting is a provincial district courtroom. A clerk drones through a long, punctuation-free indictment on an embezzlement case, and a defense counsel – bored, half-asleep, chin on fist – lets his thoughts drift away from the proceedings entirely. Chekhov cuts back and forth between the clerk’s dry legal recitation (interest payments, receipt numbers, kopecks) and the counsel’s private daydream, which moves from his children’s antics at home, to his wife’s and mother-in-law’s genteel, houseshold hypocrisies, to memories of an evening spent listening to a Romani singer named Glasha at a Gypsy chorus restaurant outside town. The daydream tips over into actual sleep, and the sketch’s small joke is the counsel’s disoriented waking: the presiding judge is calling on him, and the witness now standing before him, summoned to testify, is Glasha herself.
The piece is a comic set-piece rather than a serious social study, but it carries real period texture: the tedium of Russian civil-court procedure, the domestic economy of a professional household with servants and a mother-in-law, and the entertainment culture built around Romani chorus ensembles (tsyganskie khory) that performed in restaurants on the edges of Moscow and other cities – a fashionable, semi-disreputable nightlife setting that recurs elsewhere in Chekhov’s early work.
In the hall of the district court a session is under way. In the dock sits a middle-aged gentleman with a haggard face, accused of embezzlement and forgery. A thin, narrow-chested clerk reads the indictment in a quiet tenor. He recognizes neither full stops nor commas, and his monotonous reading is like the humming of bees or the murmur of a brook. It is pleasant, under such reading, to daydream, to remember, to sleep... The judges, the jurors, and the public have hunched up with boredom... Silence. Only now and then someone’s measured footsteps carry in from the courthouse corridor, or a yawning juror gives a cautious little cough into his fist...
В зале окружного суда идет заседание. На скамье подсудимых господин средних лет, с испитым лицом, обвиняемый в растрате и подлогах. Тощий, узкогрудый секретарь читает тихим тенорком обвинительный акт. Он не признает ни точек, ни запятых, и его монотонное чтение похоже на жужжание пчел или журчанье ручейка. Под такое чтение хорошо мечтать, вспоминать, спать... Судьи, присяжные и публика нахохлились от скуки... Тишина. Изредка только донесутся чьи-нибудь мерные шаги из судейского коридора или осторожно кашлянет в кулак зевающий присяжный...
The defense counsel props his curly head on his fist and dozes quietly. Under the influence of the clerk’s droning his thoughts have lost all order and go wandering.
Защитник подпер свою кудрявую голову кулаком и тихо дремлет. Под влиянием жужжания секретаря мысли его потеряли всякий порядок и бродят.
"What a long nose, though, that bailiff has," he thinks, blinking his heavy eyelids. "Nature really did make a mess of that intelligent face! If people’s noses were a bit longer – say, two or three fathoms – it would probably get rather cramped to live, and houses would have to be built roomier..."
"Какой, однако, длинный нос у этого судебного пристава, – думает он, моргая отяжелевшими веками. – Нужно же было природе так изгадить умное лицо! Если бы у людей были носы подлиннее, этак сажени две-три, то, пожалуй, было бы тесно жить и пришлось бы делать дома попросторнее..."
The counsel gives his head a shake, like a horse bitten by a fly, and goes on thinking:
Защитник встряхивает головой, как лошадь, которую укусила муха, и продолжает думать:
"I wonder what’s going on at home now? At this hour everyone’s usually home: my wife, my mother-in-law, the children... The little ones, Kolka and Zinka, must be in my study right now... Kolka is standing on the armchair, leaning his chest against the edge of the desk, drawing something on my papers. He’s already drawn a horse with a pointed muzzle and a dot for an eye, a man with an outstretched arm, a crooked little house; and Zina stands right there by the desk, craning her neck, trying to see what her brother has drawn. ’Draw Papa!’ she begs. Kolka sets to work on me. He’s already got a little man; all that’s left is to add a black beard – and Papa’s ready. Then Kolka starts hunting through the Digest of Laws for pictures, while Zina makes free with the desk. Her eye falls on the bell-pull – she rings it; she spots the inkwell – her finger simply must be dipped in it; if the desk drawer isn’t locked, that means it must be rummaged through. In the end it dawns on both of them that they are Indians, and that under my desk they can hide splendidly from their enemies. Both crawl under the desk, shout, shriek, and scuffle there until a lamp or a little vase comes crashing down from the desktop... Oh! And in the drawing room right now, no doubt, the nurse is solemnly parading up and down with our third production. The production is bawling, bawling... bawling without end!"
"Что-то теперь у меня дома делается? В эту пору обыкновенно все бывают дома: и жена, и теща, и дети... Детишки Колька и Зинка, наверное, теперь в моем кабинете... Колька стоит на кресле, уперся грудью о край стола и рисует что-нибудь на моих бумагах. Нарисовал уже лошадь с острой мордой и с точкой вместо глаза, человека с протянутой рукой, кривой домик; а Зина стоит тут же, около стола, вытягивает шею и старается увидеть, что нарисовал ее брат... "Нарисуй папу!" – просит она. Колька принимается за меня. Человечек у него уже есть, остается только пририсовать черную бороду – и папа готов. Потом Колька начинает искать в Своде законов картинок, а Зина хозяйничает на столе. Попалась на глаза сонетка – звонят; видят чернильницу – нужно палец обмакнуть; если ящик в столе не заперт, то это значит, что нужно порыться в нем. В конце концов обоих осеняет мысль, что оба они индейцы и что под моим столом они могут отлично прятаться от врагов. Оба лезут под стол, кричат, визжат и возятся там до тех пор, пока со стола не падает лампа или вазочка... Ох! А в гостиной теперь, наверное, солидно прогуливается мамка с третьим произведением... Произведение ревет, ревет... без конца ревет!"
"On the current accounts of Kopelov," drones the clerk, "Achkasov, Zimakovsky, and Chikina, no interest was paid out, and the sum of 1,425 rubles 41 kopecks was credited to the balance of 1883..."
– По текущим счетам Копелова, – жужжит секретарь, – Ачкасова, Зимаковского и Чикииой проценты выданы не были, сумма же 1 425 рублей 41 копейка была приписана к остатку 1883 года...
"But perhaps by now we’re already at dinner!" the counsel’s thoughts drift on. "At the table sit my mother-in-law, my wife Nadya, my wife’s brother Vasya, the children... My mother-in-law wears, as usual, an expression of dull preoccupation and dignity on her face. Nadya, thin, already fading, but still with ideally white, translucent skin on her face, sits at the table looking as though she’d been forced into her chair against her will; she eats nothing and pretends to be ill. Her face, like her mother’s, is spread over with preoccupation. And no wonder! She has on her hands the children, the kitchen, her husband’s linen, guests, moths in the furs, the receiving of callers, piano practice! So many duties and so little work! Nadya and her mother do decidedly nothing at all. If out of boredom they water the flowers or quarrel with the cook, then for two days afterward they groan with exhaustion and talk of penal servitude... My wife’s brother, Vasya, chews quietly and sits sullenly silent, having gotten a failing mark in Latin today. A quiet, obliging, grateful fellow, but he wears through such a mass of boots, trousers, and books that it’s simply a disaster... The children, of course, are being difficult. They demand vinegar and pepper, complain about each other, keep dropping their spoons. My head spins even at the memory of it! My wife and mother-in-law keep a sharp watch over good manners... God forbid you should put an elbow on the table, take hold of a knife with your whole fist, or eat off the knife, or, when serving a dish, approach from the right instead of the left. Every dish, even ham with peas, smells of powder and violet cachous. Everything is tasteless, cloying, meager... Not a shadow of the good cabbage soup and kasha I used to eat when I was a bachelor. My mother-in-law and my wife talk French the whole time, but when the conversation turns to me, my mother-in-law switches to Russian, since so unfeeling, heartless, shameless, coarse a man as I am does not deserve to be spoken of in the tender French tongue... ’Poor Michel must be hungry,’ says my wife. ’He had a glass of tea without bread this morning and ran straight off to court...’ ’Don’t worry, my dear!’ gloats my mother-in-law. ’A man like that won’t go hungry! I daresay he’s run to the buffet five times already. They’ve set up a buffet for themselves at the courthouse and every five minutes they’re asking the presiding judge whether a recess mightn’t be arranged.’ After dinner my mother-in-law and my wife discuss cutting expenses... They count, they write it all down, and in the end find that expenses are outrageously high. The cook is summoned, they start reckoning together with her, reproach her, and a row breaks out over a five-kopeck piece... Tears, venomous words... Then the tidying of rooms, the rearranging of furniture – all out of having nothing to do."
"А может быть, у нас уже обедают! – плывут мысли у защитника. – За столом сидят теща, жена Надя, брат жены Вася, дети... У тещи по обыкновению на лице тупая озабоченность и выражение достоинства. Надя, худая, уже блекнущая, но всё еще с идеально белой, прозрачной кожицей на лице, сидит за столом с таким выражением, будто ее заставили насильно сидеть; она ничего не ест и делает вид, что больна. По лицу у нее, как у тещи, разлита озабоченность. Еще бы! У нее на руках дети, кухня, белье мужа, гости, моль в шубах, прием гостей, игра на пианино! Как много обязанностей и как мало работы! Надя и ее мать не делают решительно ничего. Если от скуки польют цветы или побранятся с кухаркой, то потом два дня стонут от утомления и говорят о каторге... Брат жены, Вася, тихо жует и угрюмо молчит, так как получил сегодня по латинскому языку единицу. Малый тихий, услужливый, признательный, но изнашивает такую массу сапог, брюк и книг, что просто беда... Детишки, конечно, капризничают. Требуют уксусу и перцу, жалуются друг на друга, то и дело роняют ложки. Даже при воспоминании голова кружится! Жена и теща зорко блюдут хороший тон... Храни бог положить локоть на стол, взять нож во весь кулак, или есть с ножа, или, подавая кушанье, подойти справа, а не слева. Все кушанья, даже ветчина с горошком, пахнут пудрой и монпансье. Всё невкусно, приторно, мизерно... Нет и тени добрых щей и каши, которые я ел, когда был холостяком. Теща и жена всё время говорят по-французски, но когда речь заходит обо мне, то теща начинает говорить по-русски, ибо такой бесчувственный, бессердечный, бесстыдный, грубый человек, как я, недостоин, чтобы о нем говорили на нежном французском, языке... "Бедный Мишель, вероятно, проголодался, – говорит жена. – Выпил утром стакан чаю без хлеба, так и побежал в суд..." – "Не беспокойся, матушка! – злорадствует теща. – Такой не проголодается! Небось, уж пять раз в буфет бегал. Устроили себе в суде буфет и каждые пять минут просят у председателя, нельзя ли перерыв сделать". После обеда теща и жена толкуют о сокращении расходов... Считают, записывают и находят в конце концов, что расходы безобразно велики. Приглашается кухарка, начинают считать с ней вместе, попрекают ее, поднимается брань из-за пятака... Слезы, ядовитые слова... Потом уборка комнат, перестановка мебели – и всё от нечего делать".
"Collegiate Assessor Cherepkov testified," drones the clerk, "that although receipt No. 811 had indeed been sent to him, he nevertheless never received the 46 rubles 2 kopecks owing him, of which he lodged a complaint at the time..."
– Коллежский асессор Черепков показал, – жужжит секретарь, – что хотя ему и была прислана квитанция N 811, но, тем не менее, следуемые ему 46 р. 2 к. он не получал, о чем и заявил тогда же...
"When you think it over, and weigh it, and consider all the circumstances," the counsel’s thoughts go on, "you really do end up waving your hand at everything and sending it all to the devil... When you’ve worn yourself out, gone half mad, grown sick with fumes from a whole day of this haze of boredom and vulgarity, you can’t help wanting to give your soul at least one bright minute of rest. You go off to Natasha’s, or, when there’s money, to the Gypsies – and forget everything... on my word, you forget everything! Devil knows where, far outside the city, in a private room, you sprawl out on the sofa, the Asiatics sing, dance, clamor, and you feel your whole soul turned over by the voice of that enchanting, that terrifying, that wild Gypsy girl Glasha... Glasha! Dear, lovely, wonderful Glasha! What teeth, what eyes... what a figure!"
"Как подумаешь, да рассудишь, да взвесишь все обстоятельства, – продолжает думать защитник, – и, право, махнешь на всё рукой и всё пошлешь к чёрту... Как истомишься, ошалеешь, угоришь за весь день в этом чаду скуки и пошлости, то поневоле захочешь дать своей душе хоть одну светлую минуту отдыха. Заберешься к Наташе или, когда деньги есть, к цыганам – и всё забудешь... честное слово, всё забудешь! Чёрт его знает где, далеко за городом, в отдельном кабинете, развалишься на софе, азиаты поют, скачут, галдят, и чувствуешь, как всю душу твою переворачивает голос этой обаятельной, этой страшной, бешеной цыганки Глаши... Глаша! Милая, славная, чудесная Глаша! Что за зубы, глаза... спина!"
And the clerk drones on, drones on, drones on... Before the counsel’s eyes everything begins to blur and jump. The judges and jurors withdraw into themselves, the public ripples, the ceiling now sinks, now rises... His thoughts, too, are jumping, and at last break off entirely... Nadya, his mother-in-law, the bailiff’s long nose, the defendant, Glasha – it all jumps, spins, and drifts far away, far, far away...
А секретарь жужжит, жужжит, жужжит... В глазах защитника начинает всё сливаться и прыгать. Судьи и присяжные уходят в самих себя, публика рябит, потолок то опускается, то поднимается... Мысли тоже прыгают и наконец обрываются... Надя, теща, длинный нос судебного пристава, подсудимый, Глаша – всё это прыгает, вертится и уходит далеко, далеко, далеко...
"Good... good..." the counsel murmurs softly, drifting off to sleep. "Lying on the sofa, and all around it’s cozy... warm... Glasha is singing..."
"Хорошо... – тихо шепчет защитник, засыпая. – Хорошо... Лежишь на софе, а кругом уютно... тепло... Глаша поет..."
"Counsel for the defense!" a sharp call rings out.
– Господин защитник! – раздается резкий оклик.
"Good... warm... There’s no mother-in-law, no nurse... no soup that reeks of powder... Glasha is kind, good..."
"Хорошо... тепло... – Нет ни тещи, ни кормилицы... ни супа, от которого пахнет пудрой... Глаша добрая, хорошая..."
"Counsel for the defense!" the same sharp voice rings out.
– Господин защитник! – раздается тот же резкий голос.
The counsel gives a start and opens his eyes. Directly before him, staring straight at him, are the black eyes of the Gypsy Glasha; her full lips are smiling, her dark, handsome face glows. Stunned, not yet quite awake, supposing this to be a dream or an apparition, he rises slowly and stares at the Gypsy woman, his mouth agape.
Защитник вздрагивает и открывает глаза. Прямо, в упор, на него глядят черные глаза цыганки Глаши, улыбаются сочные губы, сияет смуглое, красивое лицо. Ошеломленный, еще не совсем проснувшийся, полагая, что это сон или привидение, он медленно поднимается и, разинув рот, смотрит на цыганку.
"Counsel for the defense, do you wish to put any questions to the witness?" asks the presiding judge.
– Господин защитник, не желаете ли спросить что-нибудь у свидетельницы? – спрашивает председатель.
"Ah... yes! This is the witness... No, I do not... do not wish to. I have nothing to ask."
– Ах... да! Это свидетельница... Нет, не... не желаю. Ничего не имею.
The counsel gives his head a shake and wakes up completely. Now he understands that this is indeed the Gypsy Glasha standing there, that she has been summoned as a witness.
Защитник встряхивает головой и окончательно просыпается. Теперь ему понятно, что это в самом деле стоит цыганка Глаша, что она вызвана сюда в качестве свидетельницы.
"However, I beg your pardon, I do have something to ask," he says loudly. "Witness," he turns to Glasha, "you sing in Kuzmichov’s Gypsy chorus – tell me, how often did the accused carouse at your restaurant? I see... And do you not recall whether he paid for himself each time, or whether it happened that others paid for him? Thank you... that will do."
– Впрочем, виноват, я имею кое-что спросить, – говорит он громко. – Свидетельница, – обращается он к Глаше, – вы служите в цыганском хоре Кузьмичова, скажите, как часто в вашем ресторане кутил обвиняемый? Так-с... А не помните ли, сам ли он за себя платил всякий раз, или же случалось, что и другие платили за него? Благодарю вас... достаточно.
He drinks two glasses of water, and the drowsy stupor passes off entirely...
Он выпивает два стакана воды, и сонная одурь проходит совсем...
Notes
Примечания