A Remedy for the Drink
Средство от запоя
Headnote
1 A Remedy for the Drink (“Sredstvo ot zapoya” in the original) is a short comic sketch from 1885, part of Chekhov’s prolific early output of quick, magazine-length humor pieces. It belongs to the same theatrical-world vein as his backstage sketches: a touring celebrity actor, a harried provincial impresario terrified of losing his box-office receipts, and the seedy, threadbare glamour of the road-show circuit.
The plot is simple and broad. A visiting star comedian goes on a drinking bout (zapoi – the extended, ruinous binge of Russian folk understanding, distinct from ordinary drunkenness) on the eve of his opening night. The desperate impresario, egged on by a cashier, turns to the theater’s barber, who claims a local reputation for "curing" drink. The barber’s cure turns out to be a mix of beatings and a vile home-brewed purgative laced with soap, hardware-shop chemicals, and burnt rag ash – administered by main force over the course of a day, alternating blows with doses until the patient is reduced to a stupor. The actor survives, is performing again within the week, and – in the story’s final ironic twist – is grateful to his tormentor.
The story is played entirely for slapstick, and Chekhov gives it his characteristic deadpan reporting: the narrator does not pass judgment on the casual brutality of the "treatment," and the impresario’s operatic self-pitying monologues (complete with rhetorical threats of suicide) are themselves a target of the comedy, in the vein of his stage-melodrama parodies from this period.
Into the town of D., in a private first-class compartment, arrived on tour the celebrated reciter and comic actor Mr. Feniksov-Dikobrazov II. Everyone who met him at the station knew that the first-class ticket had been bought "for show" only at the second-to-last stop, and that up until then the celebrity had been riding third class; everyone saw, too, that despite the cold autumn weather, the celebrity was wearing nothing but a summer cape and a threadbare sealskin cap – but nonetheless, when the dusky, sleep-swollen countenance of Dikobrazov II appeared from the carriage, everyone felt a certain thrill and a longing to make his acquaintance. The impresario Pochechuev, by Russian custom, kissed the arriving guest three times on the cheek and drove him off to his own lodgings.
В город Д., в отдельном купе первого класса, прибыл на гастроли известный чтец и комик г. Фениксов-Дикобразов 2-й. Все встречавшие его на вокзале знали, что билет первого класса был куплен "для форса" лишь на предпоследней станции, а до тех пор знаменитость ехала в третьем; все видели, что, несмотря на холодное, осеннее время, на знаменитости были только летняя крылатка да ветхая котиковая шапочка, но, тем не менее, когда из вагона показалась сизая, заспанная физиономия Дикобразова 2-го, все почувствовали некоторый трепет и жажду познакомиться. Антрепренер Почечуев, по русскому обычаю, троекратно облобызал приезжего и повез его к себе на квартиру.
The celebrity was to begin performing some two days after his arrival, but fate decreed otherwise; the day before the show, the impresario came running into the theater box office, pale and disheveled, and announced that Dikobrazov II could not perform.
Знаменитость должна была начать играть дня через два после приезда, но судьба решила иначе; за день до спектакля в кассу театра вбежал бледный, взъерошенный антрепренер и сообщил, что Дикобразов 2-й играть не может.
"He cannot!" declared Pochechuev, clutching at his hair. "How do you like that? For a whole month we’ve been printing it in letters a yard high, that we’d have Dikobrazov, boasting, putting on airs, taking in the subscription money – and now such a rotten trick! Eh? For this a man ought to be hanged!"
– Не может! – объявил Почечуев, хватая себя за волосы. – Как вам это покажется? Месяц, целый месяц печатали аршинными буквами, что у нас будет Дикобразов, хвастали, ломались, забрали абонементные деньги, и вдруг этакая подлость! А? Да за это повесить мало!
"But what’s the matter? What’s happened?"
– Но в чем дело? Что случилось?
"He’s gone on a bender, damn him!"
– Запил, проклятый!
"What of it! He’ll sleep it off."
– Экая важность! Проспится.
"He’ll sooner drop dead than sleep it off! I’ve known him since Moscow: once he starts guzzling vodka, he goes two months without a sober day after that. A drinking bout! This is a real bout! No, such is my luck! And what did I do to deserve it! And into whom, damn it, was I born so unfortunate! Why... why has heaven’s curse hung over my head my whole life long?" (Pochechuev was a tragedian both by profession and by nature: strong language, accompanied by fist-thumps to the chest, suited him very well.) "And how vile, base, and contemptible I am, slavishly holding out my head for fate’s blows! Would it not be more dignified to put an end, once and for all, to the shameful role of the scapegoat on whom every misfortune falls, and put a bullet through my own forehead? What am I waiting for? God, what am I waiting for?"
– Скорей издохнет, чем проспится! Я его еще с Москвы знаю: как начнет водку лопать, так потом месяца два без просыпа. Запой! Это запой! Нет, счастье мое такое! И за что я такой несчастный! И в кого я, окаянный, таким несчастным уродился! За что... за что над моей головой всю жизнь висит проклятие неба? (Почечуев трагик и по профессии и по натуре: сильные выражения, сопровождаемые биением по груди кулаками, ему очень к лицу.) И как я гнусен, подл и презренен, рабски подставляя голову под удары судьбы! Не достойнее ли раз навсегда покончить с постыдной ролью Макара, на которого все шишки валятся, и пустить себе пулю в лоб? Чего же жду я? Боже, чего я жду?
Pochechuev covered his face with his hands and turned to the window. In the box office, besides the cashier, there were present many actors and theater-goers, so there was no shortage of advice, consolation, and reassurance; but all of it had a philosophical or prophetic character; beyond "vanity of vanities," "spit on it," and "never mind, it’ll work out," no one ventured. Only the cashier, a plump, dropsical little man, took a more practical view of the matter.
Почечуев закрыл ладонями лицо и отвернулся к окну. В кассе, кроме кассира, присутствовало много актеров и театралов, а потому дело не стало за советами, утешениями и обнадеживаниями; но всё это имело характер философский или пророческий; дальше "суеты сует", "наплюйте" и "авось" никто не пошел. Один только кассир, толстенький, водяночный человек, отнесся к делу посущественней.
"And you, Prokl Lvovich," he said, "why not try having him treated?"
– А вы, Прокл Львович, – сказал он, – попробуйте полечить его.
"No devil on earth can cure a drinking bout!"
– Запой никаким чёртом не вылечишь!
"Don’t say that, sir. Our barber cures people of drink wonderfully well. The whole town goes to him for it."
– Не говорите-с. Наш парикмахер превосходно от запоя лечит. У него весь город лечится.
Pochechuev was glad of the chance to clutch at even a straw, and within some five minutes there stood before him the theater barber Fyodor Grebeshkov. Picture to yourself a tall, bony figure with sunken eyes, a long, sparse beard, and brown hands; add to this a striking resemblance to a skeleton made to move on screws and springs; dress the figure in an utterly worn-out black suit – and you have a portrait of Grebeshkov.
Почечуев обрадовался возможности ухватиться хоть за соломинку, и через какие-нибудь пять минут перед ним уже стоял театральный парикмахер Федор Гребешков. Представьте вы себе высокую, костистую фигуру со впалыми глазами, длинной жидкой бородой и коричневыми руками, прибавьте к этому поразительное сходство со скелетом, которого заставили двигаться на винтах и пружинах, оденьте фигуру в донельзя поношенную черную пару, и у вас получится портрет Гребешкова.
"Greetings, Fedya!" Pochechuev addressed him. "I’ve heard, my friend, that you, well... that you cure people of drink. Do me a kindness, not as a service but as a favor between friends, cure Dikobrazov for me! You know, he’s gone on a bender!"
– Здорово, Федя! – обратился к нему Почечуев. – Я слышал, дружок, что ты того... лечишь от запоя. Сделай милость, не в службу, а в дружбу, полечи ты Дикобразова! Ведь, знаешь, запил!
"God be with him," Grebeshkov intoned gloomily in his bass voice. "Actors of the simpler sort, merchants, and clerks – those I do indeed treat, but this one’s a celebrity, known across all Russia!"
– Бог с ним, – пробасил уныло Гребешков. – Актеров, которые попроще, купцов и чиновников я, действительно, пользую, а тут ведь знаменитость, на всю Россию!
"Well, what of it?"
– Ну, так что ж?
"To drive the drink out of him, one has to work a revolution in every organ and joint of his body. I’ll work the revolution in him, and then he’ll recover and take offense... ’How dare you, you dog,’ he’ll say, ’lay a hand on my face?’ We know these celebrities!"
– Чтоб запой из него выгнать, надо во всех органах и суставах тела переворот произвесть. Я произведу в нем переворот, а он выздоровеет и в амбицию... "Как ты смел, – скажет, – собака, до моего лица касаться?" Знаем мы этих знаменитых!
"No, no... don’t wriggle out of it, brother! In for a penny, in for a pound! Put on your cap, let’s go!"
– Ни-ни... не отвиливай, братец! Назвался груздем – полезай в кузов! Надевай шапку, пойдем!
When, a quarter of an hour later, Grebeshkov entered Dikobrazov’s room, the celebrity lay on his bed, glaring with fury at the hanging lamp. The lamp hung perfectly still, but Dikobrazov II could not tear his eyes from it and muttered:
Когда через четверть часа Гребешков входил в комнату Дикобразова, знаменитость лежала у себя на кровати и со злобой глядела на висячую лампу. Лампа висела спокойно, но Дикобразов 2-й не отрывал от нее глаз и бормотал:
"You’ll spin for me yet! I’ll show you, damn you, how to spin! I smashed the carafe, and I’ll smash you too, just you wait! A-a-ah... and the ceiling’s spinning too... I understand: it’s a conspiracy! But the lamp, the lamp! Smallest of them all, the vile thing, but spinning worst of all! Just you wait..."
– Ты у меня повертишься! Я тебе, анафема, покажу, как вертеться! Разбил графин, и тебя разобью, вот увидишь! А-а-а... и потолок вертится... Понимаю: заговор! Но лампа, лампа! Меньше всех, подлая, но больше всех вертится! Постой же...
The comic actor rose, and dragging the sheet behind him, knocking glasses off the nightstand and swaying, made for the lamp, but halfway there he ran into something tall and bony...
Комик поднялся и, потянув за собой простыню, сваливая со столика стаканы и покачиваясь, направился к лампе, но на полпути наткнулся на что-то высокое, костистое...
"What’s this!?" he bellowed, rolling his wandering eyes. "Who are you? Where did you come from? Eh?"
– Что такое!? – заревел он, поводя блуждающими глазами. – Кто ты? Откуда ты? А?
"I’ll show you who I am... Get to bed!"
– А вот я тебе покажу, кто я... Пошел на кровать!
And without waiting for the comic actor to go to bed of his own accord, Grebeshkov swung and landed a blow with his fist on the back of his head with such force that the man went flying head over heels onto the bed. The comic actor, in all likelihood, had never been struck before, for despite his heavy drunkenness he looked at Grebeshkov with astonishment and even curiosity.
И не дожидаясь, когда комик пойдет к кровати, Гребешков размахнулся и трахнул его кулаком по затылку с такой силой, что тот кубарем полетел на постель. Комика, вероятно, раньше никогда не били, потому что он, несмотря на сильную хмель, поглядел на Гребешкова с удивлением и даже с любопытством.
"You... you struck me? Wa... wait, did you strike me?"
– Ты... ты ударил? По... постой, ты ударил?
"I struck you. Want some more?"
– Ударил. Нешто еще хочешь?
And the barber struck Dikobrazov again, across the teeth. I do not know what did it – whether it was the force of the blows, or the novelty of the sensation – but the comic actor’s eyes stopped wandering, and something sensible flickered in them. He jumped up and began examining, not so much with fury as with curiosity, the pale face and filthy frock coat of Grebeshkov.
И парикмахер ударил Дикобразова еще раз, по зубам. Не знаю, что тут подействовало, сильные ли удары, или новизна ощущения, но только глаза комика перестали блуждать и в них замелькало что-то разумное. Он вскочил и не столько со злобой, сколько с любопытством стал рассматривать бледное лицо и грязный сюртук Гребешкова.
"You... you’re fighting me?" he began to mutter. "You... you dare?"
– Ты... ты дерешься? – забормотал он. – Ты... ты смеешь?
"Silence!"
– Молчать!
And again a blow to the face. The stunned comic actor tried to defend himself, but one of Grebeshkov’s hands pinned his chest while the other went to work on his countenance.
И опять удар по лицу. Ошалевший комик стал было защищаться, но одна рука Гребешкова сдавила ему грудь, другая заходила по физиономии.
"Easy! Easy!" came Pochechuev’s voice from the next room. "Easy, Fedenka!"
– Легче! Легче! – послышался из другой комнаты голос Почечуева. – Легче, Феденька!
"It’s nothing, sir, Prokl Lvovich! They’ll thank me for it themselves later!"
– Нпчего-с, Прокл Львович! Сами же потом благодарить станут!
"Still, go easier on him!" Pochechuev said in a tearful voice, peering into the comic actor’s room. "It’s nothing to you, but it sends chills down my own spine. Just think: in broad daylight a man is being beaten – a man of full legal rights, an educated man, a famous man, and in his own lodgings besides... Ah!"
– Все-таки ты полегче! – проговорил плачущим голосом Почечуев, заглядывая в комнату комика. – Тебе-то ничего, а меня мороз по коже дерет. Ты подумай: среди бела дня бьют человека правоспособного, интеллигентного, известного, да еще на собственной квартире... Ах!
"I am not beating him, Prokl Lvovich, but the devil that sits in him. Go away, do me a kindness, and don’t worry yourself. Lie still, devil!" Fyodor lunged at the comic actor. "Don’t move! Wha-a-at?"
– Я, Прокл Львович, бью не их, а беса, что в них сидит. Уходите, сделайте милость, и не беспокойтесь. Лежи, дьявол! – набросился Федор на комика. – Не двигайся! Что-о-о?
Dikobrazov was seized with terror. It began to seem to him that everything which had earlier been spinning and been smashed by him had now conspired together and flown as one upon his head.
Дикобразовым овладел ужас. Ему стало казаться, что всё то, что раньше кружилось и было им разбиваемо, теперь сговорилось и единодушно полетело на его голову.
"Help!" he cried. "Save me! Help!"
– Караул! – закричал он. – Спасите! Караул!
"Cry all you like, you devil! This is nothing yet, just wait, the real fun’s still to come! Now listen: if you say so much as one more word or so much as twitch, I’ll kill you! I’ll kill you and not think twice! There’s no one to stand up for you, brother! No one will come even if you fire a cannon. But if you calm down and hold your tongue, I’ll give you some vodka. Here it is, the vodka!"
– Кричи, кричи, леший! Это еще цветки, а вот погоди, ягодки будут! Теперь слушай: ежели ты скажешь еще хоть одно слово или пошевельнешься, убью! Убью и не пожалею! Заступиться, брат, некому! Не придет никто, хоть из пушки пали. А ежели смиришься и замолчишь, водочки дам. Вот она, водка-то!
Grebeshkov drew a half-bottle of vodka from his pocket and flashed it before the comic actor’s eyes. The drunk man, at the sight of the object of his passion, forgot all about the beating and even snorted with pleasure. Grebeshkov took a bit of dirty soap from his waistcoat pocket and dropped it into the half-bottle. When the vodka foamed and clouded, he began pouring all manner of filth into it. Into the half-bottle went saltpeter, sal ammoniac, alum, Glauber’s salt, sulfur, resin, and other "spices" sold in hardware shops. The comic actor stared wide-eyed at Grebeshkov and followed the movements of the half-bottle with passionate attention. Finally the barber burned a scrap of rag, tipped the ash into the vodka, stirred it, and came up to the bed.
Гребешков вытащил из кармана полуштоф водки и блеснул им перед глазами комика. Пьяный, при виде предмета своей страсти, забыл про побои и даже заржал от удовольствия. Гребешков вынул из жилетного кармана кусочек грязного мыла и сунул его в полуштоф. Когда водка вспенилась и замутилась, он принялся всыпать в нее всякую дрянь. В полуштоф посыпались селитра, нашатырь, квасцы, глауберова соль, сера, канифоль и другие "специи", продаваемые в москательных лавочках. Комик пялил глаза на Гребешкова и страстно следил за движениями полуштофа. В заключение парикмахер сжег кусок тряпки, высыпал пепел в водку, поболтал и подошел к кровати.
"Drink!" he said, pouring out half a tea glass. "All at once!"
– Пей! – сказал он, наливая пол-чайного стакана. – Разом!
The comic actor drank it with relish, grunted, but at once his eyes bulged. His face suddenly went pale, and sweat broke out on his forehead.
Комик с наслаждением выпил, крякнул, но тотчас же вытаращил глаза. Лицо у него вдруг побледнело, на лбу выступил пот.
"Drink more!" Grebeshkov offered.
– Еще пей! – предложил Гребешков.
"No... I don’t want to! Wa... wait..."
– Не... не хочу! По... постой...
"Drink, damn you!.. Drink! I’ll kill you!"
– Пей, чтоб тебя!.. Пей! Убью!
Dikobrazov drank, and, groaning, collapsed onto the pillow. A minute later he raised himself up, and Fyodor could see that his concoction was taking effect.
Дикобразов выпил и, застонав, повалился на подушку. Через минуту он приподнялся, и Федор мог убедиться, что его специя действует.
"Drink more! Let it turn your insides clean out, that’s good for you. Drink!"
– Пей еще! Пущай у тебя все внутренности выворотит, это хорошо. Пей!
And a time of torment began for the comic actor. His insides were quite literally being turned inside out. He would leap up, thrash about on the bed, and watch in horror the slow movements of his merciless, tireless enemy, who did not leave his side for a single minute and beat him untiringly whenever he refused the concoction. Blows gave way to the concoction, the concoction to blows. Never at any other time had the poor body of Feniksov-Dikobrazov II endured such insults and humiliations, and never had the celebrity been so weak and defenseless as now. At first the comic actor shouted and cursed, then he began to beg, and finally, convinced that protest only led to more blows, he began to weep. Pochechuev, who had been standing behind the door listening, at last could bear it no longer and ran into the comic actor’s room.
И для комика наступило время мучений. Внутренности его буквально переворачивало. Он вскакивал, метался на постели и с ужасом следил за медленными движениями своего беспощадного и неугомонного врага, который не отставал от него ни на минуту и неутомимо колотил его, когда он отказывался от специи. Побои сменялись специей, специя побоями. Никогда в другое время бедное тело Фениксова-Дикобразова 2-го не переживало таких оскорблений и унижений, и никогда знаменитость не была так слаба и беззащитна, как теперь. Сначала комик кричал и бранился, потом стал умолять, наконец, убедившись, что протесты ведут к побоям, стал плакать. Почечуев, стоявший за дверью и подслушивавший, в конце концов не выдержал и вбежал в комнату комика.
"To the devil with you!" he said, waving his arms. "Better the subscription money go to waste, better let him drink his vodka, only don’t torment him so, do me a kindness! He’ll die at this rate! Look at him: he’s half dead already! If I’d known, so help me God, I’d never have gotten mixed up in this..."
– А ну тебя к чёрту! – сказал он, махая руками. – Пусть лучше пропадают абонементные деньги, пусть он водку пьет, только не мучь ты его, сделай милость! Околеет ведь, ну тебя к чёрту! Погляди: совсем ведь околел! Знал бы, ей-богу не связывался...
"It’s nothing, sir... They’ll thank me for it yet, you’ll see, sir... Now then, what’s this?" Grebeshkov turned back to the comic actor. "You’ll get it!"
– Ничего-с... Сами еще благодарить будут, увидите-с... Ну, ты что еще там? – повернулся Гребешков к комику. – Влетит!
He fussed over the comic actor until nightfall. He wore himself out, and he wore the other man out too. It ended with the comic actor growing terribly weak, losing even the strength to groan, and freezing into a rigid state with an expression of horror on his face. After the rigidity came something resembling sleep.
До самого вечера провозился он с комиком. И сам умаялся, и его заездил. Кончилось тем, что комик страшно ослабел, потерял способность даже стонать и окаменел с выражением ужаса на лице. За окаменением наступило что-то похожее на сон.
The next day the comic actor, to Pochechuev’s great astonishment, woke up – so he had not died after all. Waking, he looked about dully, ran his wandering gaze around the room, and began to remember.
На другой день комик, к великому удивлению Почечуева, проснулся, – стало быть, не умер. Проснувшись, он тупо огляделся, обвел комнату блуждающим взором и стал припоминать.
"Why does everything hurt so?" he wondered. "As if a train had run over me. Suppose I have a drink of vodka? Hey, who’s there? Vodka!"
– Отчего это у меня всё болит? – недоумевал он. – Точно по мне поезд прошел. Нешто водки выпить? Эй, кто там? Водки!
At that moment Pochechuev and Grebeshkov were standing behind the door.
В это время за дверью стояли Почечуев и Гребешков.
"He’s asking for vodka, so he hasn’t recovered!" Pochechuev said in horror.
– Водки просит, стало быть, не выздоровел! – ужаснулся Почечуев.
"What are you saying, dear sir, Prokl Lvovich!" the barber said in surprise. "Do you suppose one cures a man in a single day? God grant he’s better within a week, let alone a day. A weaker man you might cure in five days, but this one, by his build, is as sturdy as a merchant. He won’t come round quickly."
– Что вы, батюшка, Прокл Львович! – удивился парикмахер. – Да нешто в один день вылечишь? Дай бог, чтобы в неделю поправился, а не то что в день. Иного слабенького и в пять дней вылечишь, а это ведь по комплекции тот же купец. Не скоро его проймешь.
"Then why didn’t you tell me this before, damn you?" Pochechuev groaned. "And into whom was I born so unfortunate! And what more, damn it, am I still waiting for from fate? Would it not be wiser to end it all at once, by putting a bullet through my forehead, and so on and so forth."
– Что же ты мне раньше не сказал этого, анафема? – застонал Почечуев. – И в кого я несчастным таким уродился! И чего я, окаянный, жду еще от судьбы? Не разумнее ли кончить разом, всадив себе пулю в лоб, и т. д.
However darkly Pochechuev viewed his own fate, within a week Dikobrazov II was performing again, and the subscription money did not have to be refunded. Grebeshkov did the comic actor’s makeup, and did so with such deference, touching his head so respectfully, that you would never have recognized in him the former tormentor.
Как ни мрачно глядел на свою судьбу Почечуев, однако через неделю Дикобразов 2-й уже играл и абонементных денег не пришлось возвращать. Гримировал комика Гребешков, причем так почтительно касался к его голове, что вы не узнали бы в нем прежнего заушателя.
"What a tough fellow!" Pochechuev marveled. "I very nearly died myself, watching his agonies, and here he is as if nothing had happened, even thanking that devil Fedka, wanting to take him along to Moscow! Wonders never cease!"
– Живуч человек! – удивлялся Почечуев. – Я чуть не помер, на его муки глядючи, а он как ни в чем не бывало, даже еще благодарит этого чёрта Федьку, в Москву с собой хочет взять! Чудеса, да и только!
Notes
Примечания