OLD AGE

СТАРОСТЬ

Uzelkov, an architect and a state councillor, had come to his home town, where he had been summoned to restore the cemetery church. He had been born in this town, had gone to school here, had grown up and married here – yet, stepping down from the railway carriage, he barely recognized it. Everything had changed. Eighteen years ago, when he moved to Petersburg, boys used to hunt gophers on the very spot where the station now stood; now, at the entrance to the main street, a four-storey "Vienna, with Rooms" towered up, where in those days an ugly grey fence had run. But it was not the fences or the houses that had changed so much as the people. From questioning the hotel’s aged porter Uzelkov learned that more than half of the people he remembered had died, grown poor, or been forgotten.

Архитектор, статский советник Узелков, приехал в свой родной город, куда он был вызван для реставрации кладбищенской церкви. В этом городе он родился, учился, вырос и женился, но, вылезши из вагона, он едва узнал его. Всё изменилось... Восемнадцать лет тому назад, когда он переселился в Питер, на том, например, месте, где теперь стоит вокзал, мальчуганы ловили сусликов; теперь при въезде на главную улицу высится четырехэтажная "Вена с номерами", тогда же тут тянулся безобразный серый забор. Но ни заборы, ни дома – ничто так не изменилось, как люди. Из допроса номерного лакея Узелков узнал, что больше чем половина тех людей, которых он помнил, вымерло, обедняло, забыто.

"And do you remember Uzelkov?" he asked the old porter, as if of himself. "Uzelkov, the architect, who was divorcing his wife... He had a house, too, on Sviribeyevskaya Street... Surely you remember!"

– А Узелкова ты помнишь? – спросил он про себя у старика лакея. – Узелкова, архитектора, что с женой разводился... У него еще дом был на Свиребеевской улице... Наверное, помнишь!

"I don’t recall, sir..."

– Не помню-с...

"Come now, how could you not remember! It was a famous case, even the cabmen all knew of it. Think back! It was the pettifogger Shapkin who handled his divorce – a rogue, a notorious card-sharp, the very one who was thrashed at the club..."

– Ну, как не помнить! Громкое было дело, даже извозчики все знали. Припомни-ка! Разводил его с женой стряпчий Шапкин, мошенник... известный шулер, тот самый, которого в клубе высекли...

"Ivan Nikolaich?"

– Иван Николаич?

"Yes, yes, that’s the one... Well, is he alive? Or dead?"

– Ну да, да... Что, он жив? Умер?

"Alive, sir, thank God. He’s a notary now, keeps an office. Lives well. Two houses on Kirpichnaya Street. Married off his daughter not long ago..."

– Живы-с, слава богу-с. Они теперь нотариусом, контору держат. Хорошо живут. Два дома на Кирпичной улице. Недавно дочь замуж выдали...

Uzelkov paced from corner to corner, thought it over, and decided, for want of anything better to do, to pay Shapkin a visit. It was midday when he left the hotel and strolled unhurriedly toward Kirpichnaya Street. He found Shapkin in his office and hardly knew him. The once slender, nimble pettifogger, with his mobile, insolent, perpetually drunken face, had turned into a modest, grey-haired, feeble old man.

Узелков пошагал из угла в угол, подумал и решил, скуки ради, повидаться с Шапкиным. Когда он вышел из гостиницы и тихо поплелся на Кирпичную улицу, был полдень. Шапкина он застал в конторе и еле узнал его. Из когда-то стройного, ловкого стряпчего с подвижной, нахальной, вечно пьяной физиономией Шапкин превратился в скромного, седовласого, хилого старца.

"You don’t recognize me, you’ve forgotten..." Uzelkov began. "I’m an old client of yours, Uzelkov..."

– Вы меня не узнаете, забыли... – начал Узелков. – Я ваш давнишний клиент, Узелков...

"Uzelkov? What Uzelkov? Ah!"

– Узелков? Какой Узелков? Ах!

Shapkin remembered, recognized him, and was thunderstruck. Exclamations, questions, reminiscences came pouring out.

Шапкин вспомнил, узнал и обомлел. Посыпались восклицания, расспросы, воспоминания.

"Well, I never expected this! I never dreamed of it!" Shapkin clucked. "What shall I treat you to? Would you like champagne? Perhaps some oysters? My dear fellow, I squeezed such a fortune out of you in my time that I can’t even think what would be fitting..."

– Вот не ожидал! Вот не думал! – кудахтал Шапкин. – Угощать-то чем? Шампанского хотите? Может, устриц желаете? Голубушка моя, столько я от вас деньжищ перебрал в свое время, что и угощения не подберу...

"Please, don’t trouble yourself," said Uzelkov. "I haven’t the time. I must go to the cemetery directly, to look over the church. I’ve taken the commission."

– Пожалуйста, не беспокойтесь, – сказал Узелков. – Мне некогда. Сейчас нужно мне на кладбище ехать, церковь осматривать. Я заказ взял.

"Excellent! We’ll have a bite, a drink, and go together. I have splendid horses! I’ll drive you there myself, and introduce you to the warden – I’ll arrange everything... But why do you hold back, my angel, as though you were afraid of me? Sit closer! There’s nothing to be afraid of now... Heh, heh... In the old days, true enough, I was a sharp fellow, a slippery customer – nobody dared come near me – but now I’m quieter than water, lower than grass; I’ve grown old, become a family man... children, and all. Time to be dying!"

– И отлично! Закусим, выпьем и поедем вместе. У меня отличные лошади! И свезу вас, и со старостой познакомлю... всё устрою... Да что вы, ангел, словно сторонитесь меня, боитесь? Сядьте поближе! Теперь уж нечего бояться... Хе-хе... Прежде, действительно, ловкий парень был, жох мужчина... никто не подходи близко, а теперь тише воды, ниже травы; постарел, семейным стал... дети есть. Умирать пора!

The two friends had a bite, drank, and set off out of town in a pair-horse sledge, to the cemetery.

Приятели закусили, выпили и на паре поехали за город, на кладбище.

"Ah, those were the days!" Shapkin reminisced, sitting in the sledge. "One remembers, and simply doesn’t believe it. Do you recall how you and your wife got your divorce? It must be nearly twenty years now, and no doubt you’ve forgotten it all, but I remember it as though I arranged it yesterday. Lord, how much blood that cost me then! I was a sharp fellow in those days, a pettifogging casuist, a hook of a man, reckless as they come... I’d fairly throw myself at any tricky case, especially when the fee was good – as it was, for instance, in your affair. What did you pay me then? Five or six thousand! Well, how was blood not to be spilled over that? You went off to Petersburg then and left the whole matter in my hands: do as you see fit! But your late wife, Sofya Mikhailovna, though she came of a merchant family, was proud, self-respecting. To bribe her into taking the blame on herself was hard – terribly hard! I’d call on her, you know, to negotiate, and she’d catch sight of me and shout to the maid: ’Masha, didn’t I tell you not to receive scoundrels!’ I tried this way and that... wrote her letters, contrived to meet her as though by chance – she wouldn’t have it! I had to work through a third party. I fussed with her a long while, and only when you agreed to give her ten thousand did she yield... Ten thousand she couldn’t hold out against, couldn’t stand firm... She wept, spat in my face, but agreed, took the blame upon herself!"

– Да, было времечко! – вспоминал Шапкин, сидя в санях. – Вспоминаешь и просто не веришь. А помните, как вы с вашей супругой разводились? Уж почти двадцать лет прошло и, небось, вы всё забыли, а я помню, словно вчера разводил вас. Господи, сколько я крови тогда испортил! Парень я был ловкий, казуист, крючок, отчаянная голова... Так, бывало, и рвусь ухватиться за какое-нибудь казусное дело, особливо ежели гонорарий хороший, как, например, в вашем процессе. Что вы мне тогда заплатили? Пять-шесть тысяч! Ну, как тут крови не испортить? Вы тогда уехали в Петербург и всё дело мне на руки бросили: делай как знаешь! А покойница супруга ваша, Софья Михайловна, была хоть и из купеческого дома, но гордая, самолюбивая. Подкупить ее, чтоб она на себя вину приняла, было трудно... ужасно трудно! Прихожу к ней, бывало, для переговоров, а она завидит меня и кричит горничной: "Маша, ведь я приказала тебе не принимать подлецов!" Уж я и так, и этак... и письма ей пишу, и нечаянно норовлю встретиться – не берет! Пришлось через третье лицо действовать. Долго я возился с ней, и только тогда, когда вы десять тысяч согласились дать ей, поддалась... Десяти тысяч не выдержала, не устояла... Заплакала, в лицо мне плюнула, но согласилась, приняла вину!

"I believe she took not ten but fifteen thousand from me," said Uzelkov.

– Кажется, она взяла с меня не десять, а пятнадцать тысяч, – сказал Узелков.

"Yes, yes... fifteen, my mistake!" Shapkin grew flustered. "Still, it’s all in the past, no use hiding the sin now. I gave her ten, and kept the other five back for myself. I cheated the both of you... It’s all past, no shame in it now... And whom else was I to take it from, Boris Petrovich, if not you, judge for yourself... You were a rich man, a well-fed man. You married out of caprice, you divorced out of caprice. You were raking it in by the heap... I remember, you cleared twenty thousand on a single contract. From whom was I to squeeze it, if not from you? And, I’ll admit, envy tormented me too... You had only to grab a bit and people were doffing their caps to you, while I, as often as not, got thrashed for a few roubles and slapped across the face at the club... Well, why remember it! Time to forget."

– Да, да... пятнадцать, ошибся! – смутился Шапкин. – Впрочем, дело прошлое, нечего греха таить. Ей я десять дал, а остальные пять я у вас на свою долю выторговал. Обоих вас обманул... Дело прошлое, стыдиться нечего... Да и с кого же мне было брать, Борис Петрович, ежели не с вас, судите сами... Человек вы были богатый, сытый... С жиру вы женились, с жиру разводились. Наживали вы пропасть... Помню, с одного подряда дерябнули двадцать тысяч. С кого же и тянуть, как не с вас? Да и, признаться, зависть мучила... Вы ежели хапнете, перед вами шапки ломают, меня же, бывало, за рубли и секут и в клубе по щекам бьют... Ну, да что вспоминать! Забыть пора.

"Tell me, please, how did Sofya Mikhailovna live afterward?"

– Скажите, пожалуйста, как потом жила Софья Михайловна?

"With her ten thousand? Wretchedly. God knows whether it was some recklessness that seized her, or whether conscience and pride began to torment her for having sold herself for money, or perhaps she loved you – only, you know, she took to drink... She got the money and began careering about with officers, three horses to a sledge. Drunkenness, carousing, dissipation... She’d drive off to a tavern with the officers, and it wasn’t port or anything mild she wanted, but the strongest brandy she could get, so it would burn, so it would send her into a stupor."

– С десятью тысячами-то? Плохиссиме... Бог ее знает, азарт ли на нее такой напал, или совесть и гордость стали мучить, что себя за деньги продала, или, может быть, любила вас, только, знаете ли, запила... Получила деньги и давай на тройках с офицерами разъезжать. Пьянство, гульба, беспутство... Заедет с офицерами в трактир и не то, чтобы портвейнцу или чего-нибудь полегче, а норовит коньячищу хватить, чтоб жгло, в одурь бросало.

"Yes, she was eccentric... I suffered a great deal from her. She’d take offense at some trifle and start working herself into a state... And what happened after that?"

– Да, она эксцентричная была... Натерпелся я от нее. Бывало, обидится на что-нибудь и начнет нервничать... А потом что было?

"A week passes, then another... I’m sitting at home, scribbling away at something. Suddenly the door opens and in she comes... drunk. ’Take back your cursed money!’ she says, and flings the bundle in my face. Couldn’t stand it, you see! I picked up the money, counted it... Five hundred was missing. Only five hundred had she managed to squander."

– Проходит неделя, другая... Сижу я у себя дома и что-то строчу. Вдруг отворяется дверь и входит она... пьяная. "Возьмите, говорит, назад проклятые ваши деньги!" и бросила мне в лицо пачку. Не выдержала, значит! Я подобрал деньги, сосчитал... Пятисот не хватало. Только пятьсот и успела прокутить.

"Where did you put the money?"

– Куда же вы девали деньги?

"It’s all past – no use concealing it now... To myself, of course! Why do you look at me like that? Wait, there’s more to come... A whole novel, a case for the mad-doctors! Some two months later, I come home one night, drunk, in a foul state. I light the lamp, and there she is, sitting on my divan – drunk too, in a wild disorder of feeling, some sort of savage creature, as though she’d escaped from Bedlam. ’Give me back my money,’ she says, ’I’ve thought better of it. If I’m to fall, let me fall properly, all the way down! Turn round, you scoundrel, hand over the money!’ A disgrace!"

– Дело прошлое... таиться незачем... Конечно, себе! Что вы на меня так поглядели? Погодите, что еще дальше будет... Роман целый, психиатрия! Этак месяца через два прихожу я однажды ночью к себе домой пьяный, скверный... Зажигаю огонь, гляжу, а у меня на диване сидит Софья Михайловна, и тоже пьяная, в растрепанных чувствах, дикая какая-то, словно из Бедлама бежала... "Давайте, говорит, мне назад мои деньги, я раздумала. Падать, так уж падать, как следует, в засос! Поворачивайтесь же, подлец, давайте деньги!" Безобразие!

"And you... gave it to her?"

– И вы... дали?

"I gave her ten roubles, I recall..."

– Дал, помню, десять рублей...

"Ah, how could you!" Uzelkov winced. "If you yourself couldn’t or wouldn’t give her more, you might at least have written to me... And I never knew! Eh? I never knew!"

– Ах! ну можно ли? – поморщился Узелков. – Если вы сами не могли или не хотели дать ей, то написали бы мне, что ли... И я не знал! А? И я не знал!

"My dear fellow, why should I have written, when she wrote to you herself, later, when she was lying in the hospital?"

– Голубчик мой, да зачем мне писать, если она сама вам писала, когда потом в больнице лежала?

"Well, I was so taken up with my new marriage at the time, so caught up in it all, that letters were the last thing on my mind... But you, a private person, you felt no ill will toward Sofya... why didn’t you lend her a hand?"

– Впрочем, я так был занят тогда новым браком, так кружился, что мне не до писем было... Но вы, частный человек, вы антипатии к Софье не чувствовали... отчего не подали ей руки?

"You mustn’t measure it by today’s yardstick, Boris Petrovich. We think one way now, but in those days we thought quite differently... Now I might give her, say, a thousand roubles – but back then even those ten I didn’t give for nothing. A shabby business! Best to forget it... But here we are, we’ve arrived."

– На теперешний аршин нельзя мерить, Борис Петрович. Теперь мы так думаем, а тогда совсем иначе думали... Теперь я ей, может быть, и тысячу рублей дал бы, а тогда и те десять... не задаром отдал. Скверная история! Забыть надо... Но вот и приехали...

The sledge drew up at the cemetery gates. Uzelkov and Shapkin climbed down and went in through the gates, walking along a long, broad avenue. The bare cherry trees and acacias, the grey crosses and monuments, were silvered with hoarfrost. Every snowflake caught the clear sunny day. It smelled, as every cemetery smells, of incense and freshly turned earth.

Сани остановились у кладбищенских ворот. Узелков и Шапкин вылезли из саней, вошли в ворота и направились по длинной, широкой аллее. Оголенные вишневые деревья и акации, серые кресты и памятники серебрились инеем. В каждой снежинке отражался ясный солнечный день. Пахло, как вообще пахнет на всех кладбищах: ладаном и свежевскопанной землей...

"We’ve a pretty cemetery here," said Uzelkov. "Quite a garden!"

– Хорошенькое у нас кладбище, – сказал Узелков. – Совсем сад!

"Yes, though it’s a pity thieves steal the monuments... And there, behind that iron monument, on the right, is where Sofya Mikhailovna is buried. Would you care to see?"

– Да, но жалко, воры памятники воруют... А вон за тем чугунным памятником, что направо, Софья Михайловна похоронена. Хотите посмотреть?

The two friends turned to the right and made their way through the deep snow toward the iron monument.

Приятели повернули направо и по глубокому снегу направились к чугунному памятнику.

"Here it is..." said Shapkin, pointing to a small monument of white marble. "Some ensign or other put up a stone on her grave."

– Вот тут... – сказал Шапкин, указывая на маленький памятник из белого мрамора. – Прапорщик какой-то памятник на ее могилке поставил.

Uzelkov slowly removed his hat, baring his bald head to the sun. Shapkin, watching him, took off his own hat too, and another bald head gleamed in the sunlight. The stillness around them was the stillness of the grave, as though the very air had died. The two friends looked at the monument, said nothing, and thought.

Узелков медленно снял шапку и показал солнцу свою плешь. Шапкин, глядя на него, тоже снял шапку, и другая плешь заблестела на солнце. Тишина кругом была могильная, точно и воздух был мертв. Приятели глядели на памятник, молчали и думали.

"Sleeping away, isn’t she!" Shapkin broke the silence. "And little enough grief to her that she took the blame on herself and drank brandy. Confess it, Boris Petrovich!"

– Спит себе! – прервал молчание Шапкин. – И горя ей мало, что вину она на себя приняла и коньяк пила. Сознайтесь, Борис Петрович!

"Confess what?" Uzelkov asked sullenly.

– В чем? – угрюмо спросил Узелков.

"Why, that... However hateful the past may be, it’s better than this."

– А в том... Как ни противно прошлое, но оно лучше, чем это.

And Shapkin pointed to his own grey hair.

И Шапкин указал на свои седины.

"There was a time I never gave a thought to my dying hour... Let death meet me then, and I daresay I’d have given it ten points’ start and still won, or so it seemed – but now... Ah, well, what’s the use!"

– Бывало, и не думал о смертном часе... Встреться со смертью, так, кажется, десять очков вперед дал бы ей, а теперь... Ну, да что!

A sadness came over Uzelkov. He suddenly wanted to weep, as passionately as he had once wanted love... and he felt that the weeping would come out of him rich and refreshing. Moisture rose to his eyes and a lump was already climbing to his throat, but – Shapkin stood beside him, and Uzelkov was ashamed to show weakness before a witness. He turned sharply about and walked off toward the church.

Узелковым овладела грусть. Ему вдруг захотелось плакать, страстно, как когда-то хотелось любви... И он чувствовал, что плач этот вышел бы у него вкусный, освежающий. На глазах выступила влага и уже к горлу подкатил ком, но... рядом стоял Шапкин, и Узелков устыдился малодушествовать при свидетеле. Он круто повернул назад и пошел к церкви.

Only some two hours later, having spoken with the warden and gone over the church, did he find a free moment – while Shapkin fell into talk with priest-na-strastnoy-nedele/">the priest – and hurry off to weep. He crept up to the monument stealthily, like a thief, glancing about him every instant. The small white monument gazed back at him, pensive, sorrowful, and so innocent, as though a young girl lay beneath it, and not a dissolute, divorced wife.

Только часа два спустя, переговорив со старостой и осмотрев церковь, он улучил минутку, когда Шапкин заговорился со священником, и побежал плакать... Подкрался он к памятнику тайком, воровски, ежеминутно оглядываясь. Маленький белый памятник глядел на него задумчиво, грустно итак невинно, словно под ним лежала девочка, а не распутная, разведенная жена.

"Weep, weep!" Uzelkov thought.

"Плакать, плакать!" – думал Узелков.

But the moment for weeping had already passed. However much the old man blinked his eyes, however much he worked himself up, no tears would flow and no lump would rise to his throat. After standing there some ten minutes, Uzelkov waved his hand and went off to find Shapkin.

Но момент для плача был уже упущен. Как ни мигал глазами старик, как ни настраивал себя, а слезы не текли и ком не подступал к горлу... Постояв минут десять, Узелков махнул рукой и пошел искать Шапкина.

Notes

Примечания

Old Age

Cite this passage

Support this project