The Village Elder
Староста. (сценка)
Headnote
1 The Village Elder (“Starosta,” subtitled “a sketch”) appeared in 1885, one of the many short comic scenes Chekhov produced at speed for the humor press in his mid-twenties. It is built almost entirely as a monologue: a self-satisfied, filthy-fingered peasant fixer named Shelma sits in a provincial tavern, working through kasha and vodka, and boasts to the tavern-keeper of his own cunning in “settling peasant affairs.”
The story he tells is a small satire of rural bureaucracy and the informal power of village legal fixers in late Imperial Russia. A prosperous foreman named Yevdokim Petrov, grown genteel after twenty years at a bell foundry near Moscow, returns to his home village for a nostalgic visit and refuses to bankroll the commune’s drinking. In retaliation the villagers trick him into accepting the post of village elder, a position that by law cannot be resigned before three years except by court order – and Shelma proceeds to walk him through every rung of the district administration, showing that no official, not even the governor, has the power to release him. The resolution is Shelma’s crowning bit of cynicism: he advises the trapped Yevdokim to get himself convicted of a petty theft, since a criminal conviction is the one legal loophole that disqualifies a man from serving. Chekhov’s target is less Yevdokim than the closed, self-perpetuating machinery of rural administration and the parasitic cleverness that thrives in its gaps – Shelma is proud, vulgar, and utterly without scruple, and the comedy lies in his total unselfconsciousness about it.
(A SKETCH)
(СЦЕНКА)
In one of the filthy little taverns of the district town of N., the village elder Shelma sits at a table eating fatty kasha. He eats, and after every three spoonfuls drinks "one last" glass.
В одном из грязных трактирчиков уездного городишка N сидит за столом староста Шельма и ест жирную кашу. Он ест и после каждых трех ложек выпивает "последнюю".
"That’s how it is, my dear soul, peasant affairs are a heavy business to manage!" he says to the tavern-keeper, buttoning up under the table the buttons that keep coming undone. "Yes, my friend! Peasant affairs are such politics that Bismarck himself would be at a loss. To manage them you need a special kind of cleverness, a special knack. Why do you suppose the muzhiks love me so? Why do they cling to me like flies? Eh? For what reason do I eat my kasha with butter, while other lawyers eat theirs without? Because there’s talent in this head of mine, a gift."
– Так-то, душа ты моя, тяжело вести крестьянские дела! – говорит он трактирщику, застегивая под столом пуговки, которые то и дело расстегиваются. – Да, милаша! Крестьянские дела это такая политика, что Бисмарка мало. Чтобы вести их, нужно иметь особую умственность, сноровку. Почему вот меня мужики любят? Почему они ко мне, как мухи, льнут? А? По какой это причине я ем кашу с маслом, а другие адвокаты без масла? А потому, что в моей голове талант есть, дар.
Shelma drinks off a glass with a snuffle and stretches his dirty neck with dignity. It isn’t only his neck that’s dirty on this man. His hands, his shirt, his trousers, his napkin, his ears – everything is filthy.
Шельма выпивает с сопеньем рюмку и с достоинством вытягивает свою грязную шею. Не одна шея грязна у этого человека. Руки, сорочка, брюки, салфетка, уши... всё грязно.
"I’m no scholar. Why lie about it? I never finished any courses, never walked about scholarly-like in a tailcoat, but, brother, I can tell you without false modesty or any reprisals that you won’t find another lawyer like me for a million rubles. That is to say, I won’t undertake to settle the Skopin affair for you, and I won’t take on the Sarah Becker case, but when it comes to peasant business, no defense counsel, no prosecutors... nobody can hold a candle to me. God’s truth. I’m the only one who can settle peasant affairs, and nobody else. Be you Lomonosov himself, or Beethoven, but if you haven’t got my talent, better not even try. Take, for instance, the affair of the Replovo village elder. Have you heard of that business?"
– Я не ученый. Зачем врать? Курсов я не кончал, во фраках по-ученому не ходил, но, брат, могу без скромности и всяких там репрессалий сказать тебе, что и за миллион не найдешь другого такого юриста. То есть скопинского дела я тебе не решу и за Сарру Беккер не возьмусь, но ежели что по крестьянской части, то никакие защитники, никакие там прокуроры... никто супротив меня не годится. Ей-богу. Один только я могу крестьянские дела решать, а больше никто. Будь ты хоть Ломоносов, хоть Бетховен, но ежели в тебе нет моего таланта, то лучше и не суйся. К примеру взять хоть дело репловского старосты. Слыхал ты про это дело?
"No, I haven’t heard."
– Нет, не слыхал.
"A fine business, a political one! Plevako himself would have stumbled, but I pulled it off. Yes indeed. There is, brother mine, not far from Moscow a bell foundry. At that foundry, my dear soul, our own Replovo peasant Yevdokim Petrov serves as head foreman. He’s served there some twenty years now. By his passport, of course, he’s a peasant, a bast-shoe man, a Katsap, but his outward appearance isn’t peasant-like at all. In twenty years he’s been smoothed and polished. He walks about, mind you, in a tricot suit, rings on his fingers, a gold chain stretched clear across his belly – don’t you dare come near! Not a peasant at all. And why not, brother mine! A salary of fifteen hundred, lodging, board, the master treats him like an equal, so naturally you climb into being a fine gentleman. And his mug, you know, has that certain – (the speaker takes a drink) – impressiveness. Only then, brother mine, this Yevdokim Petrov took it into his head to visit his home village, that is, our Replovo. He lived and lived, and suddenly grew homesick. Life at the bell foundry is sweet as honey, there’d seem no cause for a head foreman to pine, but, you know, the smoke of the fatherland. Go off to America, sit up to your throat in hundred-ruble notes, and still you’ll be drawn back to your own tavern. So it was with him too, the dear soul, he was drawn back. Well then. He got a week’s leave from his master and went. He arrives in Replovo. First thing, he goes to his relatives. ’Here,’ he says, ’is where I once lived. Here’s where I herded my father’s flocks, here’s where I slept, and so on’... memories of childhood, in a word. Not without a bit of boasting too: ’Look here, brothers! I was as much a bast-shoe man as you, but through labor and sweat I’ve risen in rank, I’m rich and well-fed. Labor, says I, and so shall you’... The clodhoppers listened at first and made much of him, but then they got to thinking: ’That may all be so, dear fellow, all very splendid, but what good is it to us? A week now you’ve been living off us, and not so much as a drop to drink.’ They sent the constable to him... ’Give us, Yevdokim, a hundred rubles!’ – ’What for?’ – ’For the commune’s drink... the commune wants to celebrate your health...’"
– Хорошее дело, политичное! Плевако бы осекся, а у меня выгорело. Да-с. Есть, братец ты мой, недалече от Москвы колокольный завод. На этом заводе, душа ты моя, служит старшим мастером наш репловский мужик Евдоким Петров. Служит он там уж лет двадцать. По пачпорту он, конечно, мужик, лапотник, кацап, но вид наружности у него совсем не мужицкий. За двадцать лет и обтесался и обшлифовался. Ходит, понимаешь, в триковом костюме, на руках кольцы, через всё пузо золотая цепка перетянута – не подходи! Совсем не мужик. Еще бы, братец ты мой! Тыщи полторы жалованья, квартира, харчи, хозяин с ним запанибрата, так поневоле в баре полезешь. И физиомордия, знаешь, этакая тово... (говорящий выпивает) внушительная. Только вот, братец ты мой, вздумалось этому Евдокиму Петрову съездить в гости к себе на родину, то есть в наше Реплово. Жил-жил, да вдруг соскучился. Житье на колокольном заводе медовое, не с чего, кажись бы, старшему мастеру скучать, но, знаешь, дым отечества. Поезжай ты в Америку, сядь там по горло в сторублевки, а тебя всё в твой трактир тянуть будет. Так вот и его, сердечного, потянуло. Ну-с. Отпросился у своего хозяина на недельку и поехал. Приезжает в Реплово. Первым делом идет к родственникам. "Тут, говорит, я когда-то жил. Тут вот пас стада отца моего, тут вот я спал и проч."... воспоминания детства, одним словом. Ну, не без того, чтоб и похвастать: "Вот, братцы, глядите! Таким лапотником был, как и вы, а трудом и потом достиг степеней, богат и сыт. Трудитесь, мол, и вы"... Косолапые сначала слушали и величали, а потом и думают: "Так-то так, милый человек, всё это оченно даже великолепно, только какой нам с тебя толк? Неделя уж, как у нас живешь, а хоть бы косушку"... Послали к нему сотского... "Давай, Евдоким, сто рублей денег!" – "Почему такое?" – "Миру на водку... Мир за твое здоровье погулять хочет..."
But Yevdokim is a sober, God-fearing man. He drinks no vodka, smokes no tobacco, and won’t allow it in others either. "For drink," says he, "I won’t give even a farthing." – "How’s that! By what right? Aren’t you one of ours?" – "What of it, that I’m yours? I’ve no arrears against me... it’s all as it should be. Why on earth should I pay?"
А Евдоким человек степенный, божественный. Ни водки не пьет, ни табаку не курит и другим этого не дозволяет. "На водку, говорит, и полушки не дам". – "Как так! По какому полному праву? Нешто ты не наш?" – "Что ж такое, что ваш? Недоимки за мной не значится... всё как следовает. С какой же стати мне платить?"
And so it went on and on. Yevdokim held to his own, the commune to theirs. The commune grew angry. You know what fools are like! There’s no talking sense into them. They wanted to celebrate, and you could explain to them in twelve languages, fire off cannons at them, they’d understand nothing. They want to drink, and that’s that! And it was galling besides: a rich countryman, and not so much as a hair of wool or a drop of milk to be had from him! They began inventing pretexts, some way to wheedle a hundred rubles out of Yevdokim. They thought and thought, the whole commune together, and thought up nothing. They hang about his hut and only make threats: we’ll show you, we’ll show you! But he sits there and doesn’t turn a hair. "I’m clean," he thinks, "before God, before the law, and before the commune, what have I to fear? I’m a free bird!" Well and good. The muzhiks see there’s no getting the money, no more than seeing their own ears, so they set to thinking how to pluck the wings off this free bird for his disrespect. They’ve no wits of their own, so they send for me. I arrive in Replovo. ’So and so,’ they say, ’Denis Semyonych, he won’t give the money! Think up some trick for us!’ Well, brother mine? There’s nothing to think up, it’s all plain as the palm of your hand, all of Yevdokim’s rights are right there in plain sight. No prosecutor could dream up a trick here, not if he thought on it three years... the devil himself couldn’t get a grip on it."
И пошло, и пошло. Евдоким свое, мир ему свое. Озлобился мир. Знаешь дураков-то! Им не втолкуешь. Захотели погулять, так ты тут хоть на двунадесяти языках объясняй им, хоть из пушек пали, ничего не поймут. Выпить хочется, и шабаш! Да и досадно: богатый земляк и вдруг ни шерсти, ни молока! Стали придирки выдумывать, как из Евдокима сто рублей выцыганить. Думали всем миром, думали и ничего не выдумали. Ходят около избы и только пужают: мы тебя, да я тебя! А он сидит себе и в ус не дует. "Чист я, думает, и перед богом, и перед законом, и перед миром, чего ж мне бояться? Вольная я птица!" Хорошо. Видят мужики, что денег им не видать, как ушей своих, стали думать, как бы этой вольной птице за неуважение крылья ощипать. Своего ума нет, посылают за мной. Приезжаю в Реплово. "Так и так, говорят, Денис Семеныч, денег не дает! Выдумай-ка закорючку!" Что ж, братец ты мой? Ничего выдумать нельзя, всё как на ладони видно, все Евдокимовы права налицо. Никакой прокурор тут закорючки не выдумает, хоть три года он думай... сам чёрт не прицепится.
Shelma drinks off a glass and winks.
Шельма выпивает рюмку и подмигивает глазом.
"But I found something to get a grip on!" he chuckles. "Yes indeed! Guess what I thought up! Not in a thousand years will you guess! ’Here’s what,’ I say, ’lads, elect him as your village elder.’ They caught on and elected him. Now listen. They bring Yevdokim the elder’s badge. He laughs. ’You’re joking,’ he says, ’I don’t want to be your elder.’ – ’But we want you to be!’ – ’And I don’t want to! I’ll leave tomorrow!’ – ’No, you won’t leave. You’ve no right. By law an elder can’t abandon his post.’ – ’Then,’ says Yevdokim, ’I resign the title.’ – ’You’ve no right to. An elder is obliged to remain in his post no less than three years, and only by court order can he be relieved of the title. Once you’ve been elected, neither you nor we... nobody can remove you!’"
– А я нашел, к чему прицепиться! – хихикает он. – Да-с! Угадай-ка, что я придумал! Во веки веков не угадаешь! "Вот что, говорю, ребята, выбирайте вы его в свои сельские старосты". Те смекнули и выбрали. Слушай же. Приносят Евдокиму старостову бляху. Тот смеется. "Шутите, говорит, не желаю я быть вашим старостой". – "А мы желаем!" – "А я не желаю! Завтра же уеду!" – "Нет, не уедешь. Права не имеешь. Староста не может, по закону, свое место бросать". – "Так я, – говорит Евдоким, – слагаю с себя это звание". – "Не имеешь права. Староста обязан пробыть на месте не менее трех лет и только по суду лишается сего звания. Уж раз тебя выбрали, так ни ты, ни мы... никто не может тебя отставить!"
My Yevdokim let out a howl. He flies like a madman to the district elder. He and the clerk lay out all the laws for him.
Взвыл мой Евдоким. Летит, как угорелый, к волостному старшине. Тот с писарем ему все законы.
"By such and such statutes you cannot give up this title before three years. Serve your three years, then go!" – "What do you mean, three years! I can’t even wait a month! Without me the master is helpless! He’s losing thousands! Besides the foundry, I’ve a house there, a family!"
"По таким-то и таким-то статьям раньше трех лет не можешь оставить этого звания. Послужи три года, тогда и езжай!" – "Какое тут три года! И месяца мне ждать нельзя! Без меня хозяин как без рук! Он тысячные убытки терпит! Дай, кроме завода, у меня там дом, семейство!"
And so on. A month passes. Yevdokim offers the commune not a hundred now but three hundred rubles, only let him go, for Christ’s sake. They’d be glad to take the money, but there’s nothing to be done now, it’s too late. Yevdokim goes to the district official.
И прочее. Проходит месяц. Евдоким сует миру уж не сто, а триста рублей, только отпустите Христа ради. Те рады бы деньги взять, да уж поделать нечего, поздно. Едет Евдоким к господину непременному члену.
"So and so, Your Honor, on account of family circumstances I cannot serve. Release me, I beg you in God’s name!" – "I’ve no right to. There are no lawful grounds for dismissal. In the first place you’re not ill, and in the second there are no disqualifying circumstances. You must serve."
"Так и так, ваше высокоблагородие, по домашним обстоятельствам не могу служить. Отпустите, богом молю!" – "Не имею права. Нет законных причин для увольнения. Ты, во-первых, не болен и, во-вторых, нет опорачивающих обстоятельств. Ты должен служить".
Now I should tell you, out there everyone is addressed familiarly, with "thou." A district elder or a village elder is no small potato in the state, of more weight and consequence than any clerk, and yet he’s addressed with "thou" like a lackey. Just imagine how it feels for Yevdokim in his tricot suit to hear himself thou’d like that! He implores the official by Christ and God.
А надо тебе сказать, там на всех тыкают. Волостной старшина или сельский староста не малая шишка в государстве, почище и поважнее любого канцелярского, а меж тем на него тыкают, словно на лакея. Каково-то Евдокиму в триковом костюме это тыканье слышать! Молит он непременного члена Христом богом.
"I’ve no right to," says the official. "If you don’t believe me, ask the district board yourself. They’ll all tell you the same. Not only I, but even the governor cannot dismiss you. A verdict of the village assembly, so long as the form hasn’t been violated, is not subject to appeal."
"Не имею права, – говорит член. – Ежели не веришь, то спроси вот уездное присутствие. Все тебе скажут. Не только я, но даже и губернатор не может тебя уволить. Приговор мирского схода, ежели форма не нарушена, не подлежит кассации".
Yevdokim goes to the marshal of nobility, from the marshal to the police captain. He’s traveled the whole district over, and everywhere it’s the same: "Serve on, we’ve no right." What’s to be done? And from the foundry letter after letter, telegram after telegram. His relations advised Yevdokim to send for me. So he – believe it or not – didn’t just send, he came galloping himself. He arrives, and without a word, thrusts a ten-ruble note into my hand. His one hope, so to speak."
Едет Евдоким к предводителю, от предводителя к исправнику. Весь уезд объездил, и все ему одно и то же: "Служи, не имеем права". Что тут делать? А из завода письмо за письмом, депеша за депешей. Посоветовала родня Евдокиму послать за мной. Так он – веришь ли? – не то что послал, а сам прискакал. Приехали, ни слова не говоря, сует мне в руки красненькую. Одна, мол, надежда.
"Well?" say I. "If you please, for a hundred rubles I’ll arrange your discharge."
"Что ж? – говорю. – Извольте, за сто рублей устрою вам увольнение".
He took the hundred rubles and arranged it.
Взял сто рублей и устроил.
"How?" asks the tavern-keeper.
– Как? – спрашивает трактирщик.
"Just try and guess. The little box opens quite simply. The riddle is solved right in the law itself."
– Угадай-ка. Ларчик просто открывается. В самом законе загадка разгадывается.
Shelma leans close to the tavern-keeper and, chuckling, whispers in his ear:
Шельма подходит к трактирщику и, хохоча, шепчет ему на ухо:
"I advised him to steal something, to get himself brought to trial. Eh? What a trick, wasn’t it? At first, brother mine, he was taken aback. ’What do you mean, steal?’ – ’Just that,’ I say, ’steal this very empty pocketbook of mine, and there’s your month and a half in jail.’ At first he balked: his good name, and all that. ’What the devils do you need your good name for,’ I say. ’It’s not as if you’ve got a service record, is it? You’ll sit a month and a half in jail, and that’ll be the end of it, but you’ll have your disqualifying circumstances, and they’ll take the badge off you!’ The fellow thought it over, waved his hand, and stole my pocketbook. Now he’s served out his term and prays to God for me. So there you have it, brother mine, what cleverness is! In the whole wide world you won’t find another such politics as in peasant affairs, and if anyone can settle these matters, it’s me alone. Nobody else can overturn a verdict, but I can. Yes."
– Посоветовал ему украсть что-нибудь, под суд попасть. А? Какова закорючка? Сначала, братец ты мой, он опешил. "Как так украсть?" – "Да так, говорю, украдь у меня вот этот самый пустой портмонет, вот тебе и тюрьма на полтора месяца". Сначала он фордыбачился: доброе имя и прочее. "На чертей тебе, говорю, твое доброе имя? Нешто у тебя, говорю, формуляр, что ли? Отсидишь в тюрьме полтора месяца, тем дело и кончится, да зато опорачивающие обстоятельства у тебя будут, бляху снимут!" Подумал человечина, махнул рукой и украл у меня портмонет. Теперь он уж отсидел свой срок и за меня бога молит. Так вот, братец ты мой, какая умственность! Во всем вселенном шаре другой такой политики не найдешь, как в крестьянских делах, и. ежели кто может решать эти дела, так только я. Никто не может кассировать, а я могу. Да.
Shelma calls for another bottle of vodka and begins a new tale – about how the Replovo peasants drank away another man’s standing grain.
Шельма требует себе еще бутылку водки и начинает другой рассказ – о пропитии репловскими мужиками чужого хлеба на корню.
Notes
Примечания