The Boredom of Life
Скука жизни
Headnote
1 "The Boredom of Life" (1886) opens with a mock-clinical epigraph on the deathbed vices of the elderly, borrowed from a manual for parish priests, and then delivers a story that quietly interrogates it. Anna Mikhailovna Lebedeva, a colonel’s widow, loses her only daughter and, reeling from the sudden nearness of death, seizes on an accidental act of nursing – treating her cook’s scalded feet – as a revelation of purpose. She reinvents herself as an amateur country doctor, and her estranged husband Arkady Petrovich, an irascible retired general, eventually joins her there after decades of separation.
2 What follows is less a plot than a study of the improvised "illusions" by which two old people fill out a life that has lost its center: her medical practice, his brief turns to religion, society, and hectoring the peasants who come to be treated, and finally their shared descent into a gluttonous, almost childlike obsession with food. Chekhov treats their self-deceptions with a comic tenderness that never quite tips into mockery – the couple’s late reconciliation, their shared grief over their daughter, and the general’s rambling nighttime meditations on how old age ought to be spent are genuinely moving even as they are absurd. The story ends on an ambiguous, almost throwaway death, followed by the widow’s helpless return to the same restless, purpose-seeking motion that opened the story.
3 The general’s tirades against the peasants he treats as an undifferentiated, morally suspect mass ("ces moujiks") reflect a real and documented strain of gentry condescension in the period; Chekhov does not endorse this view but stages it, and the wife’s quiet rebuke ("It’s not for us to teach them... We might learn something from them") functions as a counterweight within the text.
According to the observation of experienced people, it is not easy
По наблюдению опытных людей, нелегко
for old men and women to part with this earthly life;
расстаются с здешнею жизнью и старцы;
and in doing so they not infrequently display
при этом они нередко обнаруживают
the traits proper to their age – avarice and
свойственные их возрасту – скупость и
greed, as well as suspiciousness,
жадность, а также мнительность,
faintheartedness, obstinacy,
малодушие, строптивость,
discontent, and so on.
неудовольствие и т. д.
("A Practical Guide
("Практическое руководство
for the Clergy." P. Nechayev)
для священнослужителей". П. Нечаев)
The colonel’s widow Anna Mikhailovna Lebedeva had lost her only daughter, a girl of marriageable age. This death drew another death in its wake: the old woman, stunned by God’s visitation, felt that her whole past had died beyond recall and that another life was now beginning for her, one that had very little in common with the first...
У полковницы Анны Михайловны Лебедевой умерла единственная дочь, девушка-невеста. Эта смерть повлекла за собою другую смерть: старуха, ошеломленная посещением бога, почувствовала, что всё ее прошлое безвозвратно умерло и что теперь начинается для нее другая жизнь, имеющая очень мало общего с первою...
She began fussing about in disorder. First of all she sent a thousand roubles to Mount Athos and donated half the household silver to the cemetery church. A little later she gave up smoking and took a vow not to eat meat. But none of this brought her the least relief; on the contrary, the sense of old age and of the nearness of death grew ever sharper and more distinct. Then Anna Mikhailovna sold her town house for next to nothing and, with no definite purpose at all, hurried off to her country estate.
Она беспорядочно заторопилась. Прежде всего она послала на Афон тысячу рублей и пожертвовала на кладбищенскую церковь половину домашнего серебра. Немного погодя она бросила курить и дала обет не есть мяса. Но от всего этого ей нисколько не полегчало, а напротив, чувство старости и близости смерти становилось всё острее и выразительней. Тогда Анна Михайловна продала за бесценок свой городской дом и без всякой определенной цели поспешила к себе в усадьбу.
Once the question of the purpose of existence rises up in a person’s consciousness, in whatever form, and there arises a living need to peer beyond the grave, then no sacrifice, no fast, no shifting from place to place will satisfy it any longer. But, fortunately for Anna Mikhailovna, no sooner had she arrived in Zhenino than fate brought her an occasion that made her forget for a long while about old age and approaching death. It happened that on the very day of her arrival the cook Martyn scalded both his legs with boiling water. They galloped off for the district doctor but did not find him at home. Then Anna Mikhailovna, squeamish and sensitive as she was, washed Martyn’s wounds with her own hands, dressed them with liniment, and bandaged both legs. She sat up all night at the cook’s bedside. When, thanks to her efforts, Martyn stopped groaning and fell asleep, something, as she related afterward, "came over" her soul. It suddenly seemed to her that the purpose of her life had opened up before her as plain as on the palm of her hand... Pale, with moist eyes, she reverently kissed the sleeping Martyn on the brow and began to pray.
Раз в сознании человека, в какой бы то ни было форме, поднимается запрос о целях существования и является живая потребность заглянуть по ту сторону гроба, то уж тут не удовлетворят ни жертва, ни пост, ни мыканье с места на место. Но, к счастью для Анны Михайловны, тотчас по приезде ее в Женино, судьба навела ее на случай, который заставил ее надолго забыть о старости и близкой смерти. Случилось, что в день ее приезда повар Мартын облил кипятком себе обе ноги. Поскакали за земским доктором, но дома его не застали. Тогда Анна Михайловна, брезгливая и чувствительная, собственноручно омыла раны Мартына, смазала их спуском и наложила на обе ноги повязки. Всю ночь просидела она у постели повара. Когда, благодаря ее стараниям, Мартын перестал стонать и уснул, душу ее, как потом она рассказывала, что-то "осенило". Ей вдруг показалось, что перед нею, как на ладони, открылась цель ее жизни... Бледная, с влажными глазами, она благоговейно поцеловала в лоб спящего Мартына и стала молиться.
After this Lebedeva took up doctoring. In the days of her sinful, slovenly life, which she now recalled only with revulsion, she had had, for want of anything better to do, a great deal of occasion to be treated for one ailment or another. Besides, among her lovers there had been doctors, from whom she had picked up a thing or two. Both came in useful now as could not have been more timely. She sent for a medicine chest, several books, the newspaper "The Physician," and boldly set about her treatments. At first only the inhabitants of Zhenino alone came to her for treatment; then the public began flocking to her from all the surrounding villages.
После этого Лебедева занялась лечением. В дни греховной, неряшливой жизни, о которой она вспоминала теперь не иначе как с отвращением, ей, от нечего делать, приходилось много лечиться. Кроме того, в числе ее любовников были доктора, от которых она кое-чему научилась. То и другое пригодилось ей теперь как нельзя кстати. Она выписала аптечку, несколько книг, газету "Врач" и смело приступила к лечению. Сначала у нее лечились обитатели одного только Женино, потом же к ней стала стекаться публика изо всех окрестных деревень.
"Just imagine, my dear!" she boasted to priest-na-strastnoy-nedele/">the priest’s wife some three months after her arrival, "yesterday I had sixteen patients, and today a full twenty! I’m so worn out with them I can hardly stand on my feet. All my opium has run out, just imagine! There’s an epidemic of dysentery in Guryino!"
– Представьте, моя милая! – хвалилась она попадье месяца через три после приезда, – вчера у меня было шестнадцать больных, а сегодня так целых двадцать! Так я утомилась с ними, что едва на ногах стою. Весь опий у меня вышел, представьте! В Гурьине эпидемия дизентерии!
Every morning, on waking, she remembered that patients were waiting for her, and her heart flooded with a pleasant chill. Having dressed and hastily drunk her tea, she would begin the reception. The procedure of receiving patients afforded her inexpressible delight. First, slowly, as though wishing to prolong the pleasure, she would enter the patients in a notebook, then call each one in turn. The more severely a patient suffered, the dirtier and more repulsive his ailment, the sweeter the work seemed to her. Nothing gave her such satisfaction as the thought that she was struggling against her own squeamishness and sparing herself nothing, and she would deliberately linger over festering wounds. There were moments when, as though intoxicated by the foulness and stench of the sores, she fell into a kind of rapturous cynicism, when an unbearable desire arose to violate her own nature, and in these moments it seemed to her that she stood at the very summit of her calling. She adored her patients. Her feelings told her that these were her saviors, while rationally she wished to see in them not separate individuals, not peasants, but something abstract – the People! That was why she was extraordinarily gentle and timid with them, blushed before them for her mistakes, and at her receptions always wore the look of one who feels herself in the wrong...
Каждое утро, просыпаясь, она вспоминала, что ее ждут больные, и сердце ее обливалось приятным холодком. Одевшись и наскоро напившись чаю, она начинала приемку. Процедура приемки доставляла ей невыразимое наслаждение. Сначала она медленно, как бы желая продлить наслаждение, записывала больных в тетрадку, потом вызывала каждого по очереди. Чем тяжелее страдал больной, чем грязнее и отвратительнее был его недуг, тем слаще казалась ей работа. Ничто ей не доставляло такого удовольствия, как мысль, что она борется со своею брезгливостью и не щадит себя, и она нарочно старалась подольше копаться в гнойных ранах. Бывали минуты, что она, словно упоенная безобразием и зловонием ран, впадала в какой-то восторженный цинизм, когда являлось нестерпимое желание насиловать свою природу, и в эти минуты ей казалось, что она стоит на высоте своего призвания. Она обожала своих пациентов. Чувство подсказывало ей, что это ее спасители, а рассудочно она хотела видеть в них не отдельных личностей, не мужиков, а нечто абстрактное – народ! Потому-то она была с ними необыкновенно мягка, робка, краснела перед ними за свои ошибки и на приемках всегда имела вид виноватой...
After each reception, which took up more than half the day, she, exhausted, flushed from the strain, and unwell, would hasten to occupy herself with reading. She read medical books, or else those Russian authors who best suited her mood.
После каждой приемки, которая отнимала больше полудня, она, утомленная, красная от напряжения и больная, спешила занять себя чтением. Читала она медицинские книги или тех из русских авторов, которые наиболее подходили к ее настроению.
Living this new life, Anna Mikhailovna felt herself refreshed, content, and almost happy. She wanted no greater fullness of life than this. And then, as though to crown her happiness, as though for dessert, circumstances arranged themselves so that she was reconciled with her husband, before whom she had felt herself deeply guilty. Some seventeen years before, shortly after the birth of their daughter, she had been unfaithful to her husband Arkady Petrovich and had had to part from him. Since then she had not seen him. He had served somewhere in the south in the artillery as a battery commander, and now and then, twice a year, had sent his daughter letters, which she had carefully hidden from her mother. After the daughter’s death Anna Mikhailovna unexpectedly received from him a long letter. In an old man’s feeble hand he wrote that with the death of his only daughter he had lost the last thing that bound him to life, that he was old, sick, and longed for death even while fearing it. He complained that everything had grown tiresome and repugnant to him, that he had ceased to get along with people, and could not wait for the time when he would hand over his battery and get away from all its petty squabbles. In closing he begged his wife, for God’s sake, to pray for him, to take care of herself, and not to give way to despondency. The old couple fell into an assiduous correspondence. So far as could be gathered from the letters that followed, all equally tearful and gloomy, the colonel was having a hard time of it not only from his ailments and the loss of his daughter: he had run into debt, had fallen out with his superiors and fellow officers, and had let his battery run down to the point where it was impossible to hand it over in proper order, and so on. The correspondence between husband and wife continued for about two years and ended with the old man’s putting in for retirement and coming to settle in Zhenino.
Зажив новой жизнью, Анна Михайловна почувствовала себя свежей, довольной и почти счастливой. Большей полноты жизни она и не хотела. А тут еще, точно в довершение счастья, как бы вместо десерта, обстоятельства сложились так, что она помирилась со своим мужем, перед которым чувствовала себя глубоко виноватой. Лет 17 тому назад, вскоре после рождения дочери, она изменила своему мужу Аркадию Петровичу и должна была разойтись с ним. С тех пор она его не видала. Служил он где-то на юге в артиллерии батарейным командиром и изредка, раза два в год, присылал дочери письма, которые та старательно прятала от матери. После же смерти дочери Анна Михайловна неожиданно получила от него большое письмо. Старческим, расслабленным почерком писал он ей, что со смертью единственной дочери он потерял последнее, что привязывало его к жизни, что он стар, болен и жаждет смерти, которой в то же время боится. Он жаловался, что всё ему надоело и опротивело, что он перестал ладить с людьми и ждет не дождется того времени, когда сдаст батарею и уйдет подальше от дрязг. В заключение он просил жену бога ради молиться за него, беречь себя и не предаваться унынию. У стариков завязалась усердная переписка. Насколько можно было понять из последующих писем, которые все были одинаково слезливы и мрачны, полковнику приходилось жутко не от одних только болезней и лишения дочери: он залез в долги, перессорился с начальством и с офицерством, запустил свою батарею до невозможности сдать ее и т. д. Переписка между супругами продолжалась около двух лет и кончилась тем, что старик подал в отставку и приехал на житье в Женино.
He arrived on a February afternoon, when the Zhenino buildings hid behind high snowdrifts and, in the clear, blue air, together with a sharp, crackling frost, a deathly stillness hung over everything.
Приехал он в февральский полдень, когда женинские стройки прятались за высокими сугробами и в прозрачном, голубом воздухе вместе с крепким, трескучим морозом стояла мертвая тишина.
Watching through the window as he climbed out of the sledge, Anna Mikhailovna did not recognize her husband in him. He was a small, bent little old man, quite decrepit and unhinged already. What struck Anna Mikhailovna first were the old man’s folds of skin on his long neck and his thin little legs, stiffly bending at the knee, like artificial legs. Settling up with the driver, he argued something at length with him and finally spat angrily.
Глядя в окно, как он вылезал из саней, Анна Михайловна не узнала в нем своего мужа. Это был маленький, сгорбленный старичок, совсем уже дряхлый и развинченный. Анне Михайловне прежде всего бросились в глаза старческие складки на его длинной шее и тонкие ножки с туго сгибаемыми коленями, похожие на искусственные ноги. Расплачиваясь с ямщиком, он долго ему что-то доказывал и в заключение сердито плюнул.
"It’s even disgusting to talk with you people!" Anna Mikhailovna heard his old man’s grumbling. "Understand, it’s immoral to ask for a tip! Everyone should get only what he’s earned, yes!"
– Даже говорить с вами противно! – услышала Анна Михайловна старческое брюзжанье. – Пойми, что просить на чай безнравственно! Каждый должен получать только то, что он заработал, да!
When he came into the hall, Anna Mikhailovna saw a sallow face, not even reddened by the frost, with bulging crab-like eyes and a thin little beard in which grey hairs mingled with red. Arkady Petrovich put one arm around his wife and kissed her on the brow. Looking at each other, the old couple seemed to take fright at something and grew terribly flustered, as though ashamed of their own old age.
Когда он вошел в переднюю, Анна Михайловна увидела желтое лицо, не подрумяненное даже морозом, с выпуклыми рачьими глазами и с жидкой бородкой, в которой седые волосы мешались с рыжими. Аркадий Петрович одной рукой обнял свою жену и поцеловал ее в лоб. Взглянув друг на друга, старики как будто чего-то испугались и страшно сконфузились, точно им стало стыдно своей старости.
"You’ve come just in time!" Anna Mikhailovna hurried to say. "They’ve only just laid the table! You’ll eat splendidly after your journey!"
– Ты как раз вовремя! – поспешила заговорить Анна Михайловна. – Только сию минуту на стол собрали! Отлично ты покушаешь с дороги!
They sat down to dinner. The first course they ate in silence. Arkady Petrovich took a fat wallet out of his pocket and examined some slips of paper in it, while his wife carefully prepared the salad. Behind both of their backs lay heaps of material for conversation, but neither one nor the other touched those heaps. Both felt that the memory of their daughter would bring on a sharp pain and tears, and from the past, as from a deep vinegar cask, there came a breath of stifling darkness...
Сели обедать. Первое блюдо съели молча. Аркадий Петрович вынул из кармана толстый бумажник и рассматривал какие-то записочки, а его жена старательно приготовляла салат. У обоих за спинами были груды материала для разговора, но ни тот, ни другая не касались этих груд. Оба чувствовали, что воспоминание о дочери вызовет острую боль и слезы, а от прошлого, как из глубокой, уксусной бочки, веяло духотой и мраком...
"Ah, you don’t eat meat!" Arkady Petrovich remarked.
– А, ты не ешь мяса! – заметил Аркадий Петрович.
"Yes, I took a vow not to eat anything made of meat..." his wife answered quietly.
– Да, я дала обет не есть ничего мясного... – тихо ответила жена.
"Well, what of it? It won’t harm your health... If you break it down chemically, fish and everything else that’s Lenten fare consists of the very same elements as meat. In fact, there’s nothing truly Lenten at all... (’Why on earth am I saying this?’ the old man thought.) Take this cucumber here, for instance – it’s just as much meat as any chicken..."
– Что ж? Это не повредит здоровью... Если химически разобрать, то рыба и всё вообще постное состоит из тех же элементов, как и мясо. В сущности, ничего нет постного... ("Для чего это я говорю?" – подумал старик.) Этот, например, огурец так же скоромен, как и цыпленок...
"No... When I eat a cucumber, I know it wasn’t deprived of life, that no blood was shed for it..."
– Нет... Когда я ем огурец, то знаю, что его не лишали жизни, не проливали крови...
"That, my dear, is an optical illusion. With a cucumber you eat a great many infusoria, and besides, didn’t the cucumber itself live? Plants are organisms too, after all! And fish?"
– Это, моя милая, оптический обман. С огурцом ты съедаешь очень много инфузорий, да и сам огурец разве не жил? Растения ведь тоже организмы! А рыба?
"Why am I talking such nonsense?" Arkady Petrovich thought again, and at once began rapidly telling of the advances that chemistry was now making.
"К чему я эту чепуху говорю?" – подумал еще раз Аркадий Петрович и тотчас же начал быстро рассказывать об успехах, которые делает теперь химия.
"Simply wonders!" he said, laboriously chewing his bread. "Soon they’ll be preparing milk chemically, and they’ll get to meat too, most likely! Yes indeed! In a thousand years, instead of a kitchen, every house will have a chemical laboratory, where out of worthless gases and the like they’ll prepare whatever you please!"
– Просто чудеса! – говорил он, с трудом пережевывая хлеб. – Скоро химически будут приготовлять молоко и дойдут, пожалуй, до мяса! Да! Через тысячу лет в каждом доме вместо кухни будет химическая лаборатория, где из ничего не стоящих газов и тому подобное будут приготовлять всё что хочешь!
Anna Mikhailovna watched his restlessly darting crab-like eyes and listened. She felt that the old man was talking about chemistry only so as not to have to speak of something else, but nonetheless his theory of Lenten and non-Lenten fare had caught her interest.
Анна Михайловна глядела на его беспокойно бегающие рачьи глаза и слушала. Она чувствовала, что старик говорит о химии только для того, чтобы не заговорить о чем-нибудь другом, но, тем не менее, его теория о постном и скоромном заняла ее.
"Did you retire with the rank of general?" she asked, when he suddenly fell silent and began to blow his nose.
– Ты генералом вышел в отставку? – спросила она, когда он вдруг умолк и начал сморкаться.
"Yes, a general... Your Excellency..."
– Да, генералом... Ваше превосходительство...
The general talked the whole dinner through without pausing, revealing in this way an excessive talkativeness – a trait Anna Mikhailovna had never known in him in the old days, in his youth. Her head began to ache from his chatter.
Генерал говорил весь обед, не умолкая, и обнаружил таким образом чрезмерную болтливость – свойство, какого во времена оны, в молодости, Анна Михайловна не знала за ним. От его болтовни у старухи разболелась голова.
After dinner he went off to his room to rest, but despite his weariness he could not manage to fall asleep. When the old woman came in to him before evening tea, he was lying doubled up under the blanket, staring wide-eyed at the ceiling, and letting out broken sighs.
После обеда он отправился к себе в комнату на отдых, но, несмотря на утомление, ему не удалось уснуть. Когда перед вечерним чаем вошла к нему старуха, он лежал, скорчившись, под одеялом, таращил глаза на потолок и испускал прерывистые вздохи.
"What’s the matter with you, Arkady?" Anna Mikhailovna cried in alarm, glancing at his grey, drawn face.
– Что с тобой, Аркадий? – ужаснулась Анна Михайловна, взглянув на его посеревшее и вытянутое лицо.
"No... nothing..." he said. "Rheumatism."
– Ни... ничего... – проговорил он. – Ревматизм.
"Then why didn’t you say so? Perhaps I can help you!"
– Отчего же ты не скажешь? Может быть, я могу помочь тебе!
"There’s no helping it..."
– Нельзя помочь...
"If it’s rheumatism, iodine ought to be rubbed on... salicylate of soda taken internally..."
– Если ревматизм, то йодом помазать... салицилового натра внутрь...
"Nonsense, all of it... Eight years I’ve been treated for it... Don’t stamp your feet like that!" the general suddenly shouted at the old maidservant, glaring wickedly at her. "Stamping like a horse!"
– Чепуха всё это... Восемь лет лечился... Не стучи так ногами! – крикнул вдруг генерал на старуху-горничную, злобно вытаращив на нее глаза. – Стучит, как лошадь!
Anna Mikhailovna and the maid, long since unused to such a tone, exchanged glances and flushed. Noticing their confusion, the general frowned and turned to the wall.
Анна Михайловна и горничная, давно уже отвыкшие от такого тона, переглянулись и покраснели. Заметив их смущение, генерал поморщился и отвернулся к стене.
"I must warn you, Anyuta..." he groaned. "I have an unbearable character! In my old age I’ve become a grumbler..."
– Я должен предупредить тебя, Анюта... – простонал он. – У меня несноснейший характер! К старости я брюзгой стал...
"You must master yourself..." Anna Mikhailovna sighed.
– Переломить себя надо... – вздохнула Анна Михайловна.
"Easy to say: must! One must also see to it that there’s no pain, but alas, nature doesn’t heed our ’musts’! Oh! Now, Anyuta, go on out... The presence of people irritates me while the pain is on... It’s hard to talk..."
– Легко сказать: надо! Надо, чтоб и боли не было, да вот не слушается природа нашего "надо"! Ох! А ты, Анюта, выйди... Во время боли присутствие людей меня раздражает... Говорить тяжело...
Days, weeks, months passed, and Arkady Petrovich gradually settled into his new home: he grew used to it, and it grew used to him. At first he lived indoors without stirring out, but his old age and the burden of his unbearable character made themselves felt throughout Zhenino. Ordinarily he woke very early, about four in the morning; his day began with a piercing old man’s cough that woke Anna Mikhailovna and the whole household. To kill the long stretch of time from early morning until dinner, if his rheumatism did not chain his legs, he would wander through all the rooms finding fault with the disorders that appeared to him everywhere. Everything irritated him: the servants’ laziness, loud footsteps, the crowing of cocks, smoke from the kitchen, the church bells... He grumbled, scolded, chased the servants about, but after every abusive word he would clutch his head and say in a tearful voice:
Протекли дни, недели, месяцы, и Аркадий Петрович мало-помалу освоился на новом месте: он привык и к нему привыкли. На первых порах он жил в доме безвыходно, но старость и тяжесть его несноснейшего характера чувствовались во всем Женине. Обыкновенно просыпался он очень рано, часа в четыре утра; день его начинался с пронзительного старческого кашля, будившего Анну Михайловну и всю прислугу. Чтобы убить чем-нибудь длинное время от раннего утра до обеда, он, если ревматизм не сковывал его ног, бродил по всем комнатам и придирался к беспорядкам, которые виделись ему всюду. Его раздражало всё: леность прислуги, громкие шаги, пение петухов, дым из кухни, церковный звон... Он брюзжал, бранился, гонял прислугу, но после каждого бранного слова хватал себя за голову и говорил плачущим голосом:
"Good Lord, what a character I have! An unbearable character!"
– Боже, какой у меня характер! Невыносимый характер!
But at dinner he ate a great deal and talked without stopping. He talked of socialism, of the new military reforms, of hygiene, while Anna Mikhailovna listened and felt that all this was being said only so as not to speak of their daughter and of the past. Both still felt awkward, as though somehow ashamed, in each other’s presence. Only in the evenings, when twilight lay in the rooms and behind the stove a cricket chirped mournfully, did this awkwardness vanish. They would sit side by side, silent, and at such times their souls seemed to whisper of what neither of them dared say aloud. At such times, warming each other with the remnants of life’s warmth, they understood perfectly what each other was thinking. But then the maid would bring in the lamp, and the old man would start chattering or grumbling about disorders again. He had no occupation whatsoever. Anna Mikhailovna had tried to draw him into her doctoring, but at the very first reception he yawned and grew bored. Nor did she succeed in getting him attached to reading. Long hours of reading were something he, accustomed in the service to reading in snatches, simply could not manage. It was enough for him to read five or six little pages before he grew weary and took off his spectacles.
А за обедом он много ел и без умолку болтал. Говорил он о социализме, о новых военных реформах, о гигиене, а Анна Михайловна слушала и чувствовала, что всё это говорилось для того только, чтобы не говорить о дочери и о прошедшем. Обоим всё еще в присутствии друг друга было неловко и как будто чего-то стыдно. Только вечерами, когда в комнатах стояли сумерки и за печкой уныло покрикивал сверчок, эта неловкость исчезала. Они сидели рядом, молчали, и в это время души их словно шептались о том, чего они оба не решались высказывать вслух. В это время они, согревая друг друга остатками жизненной теплоты, отлично понимали, о чем думает каждый из них. Но вносила горничная лампу, и старик опять принимался болтать или брюзжать на беспорядки. Дела у него не было никакого. Анна Михайловна хотела было втянуть его в свою медицину, но на первой же приемке он зевал и хандрил. Привязать его к чтению тоже не удалось. Читать долго, часами, он, привыкший на службе к чтению урывками, не умел. Достаточно ему было прочесть 5 – 6 страничек, чтобы он утомлялся и снимал очки.
But spring came, and the general abruptly changed his way of life. When freshly trodden paths began running from the estate into the green fields and toward the village, and birds stirred restlessly in the trees before the windows, he unexpectedly, to Anna Mikhailovna’s surprise, began going to church. He went to church not only on feast days but on weekdays too. This religious zeal began with a memorial service which the old man, in secret from his wife, had held said for their daughter. During the service he knelt, made prostrations, wept, and it seemed to him that he was praying fervently. But it was not prayer. Given over entirely to paternal feeling, picturing in his memory the features of his beloved daughter, he gazed at the icons and whispered:
Но наступила весна, и генерал резко изменил свой образ жизни. Когда от усадьбы в зеленое поле и к деревне забегали свежепротоптанные тропинки и на деревьях перед окнами закопошились птицы, он неожиданно для Анны Михайловны стал ходить в церковь. Ходил он в церковь не только по праздникам, но и в будни. Такое религиозное усердие началось с панихиды, которую старик тайком от жены отслужил по дочери. Во время панихиды он стоял на коленях, клал земные поклоны, плакал, и ему казалось, что он горячо молился. Но то была не молитва. Отдавшись весь отеческому чувству, рисуя в памяти черты любимой дочери, он глядел на иконы и шептал:
It was a fit of an old man’s grief, but the old man imagined that a reaction, a whole transformation, was taking place within him. The next day he was again drawn to church, the day after that too... He would return from church fresh and beaming, a smile over his whole face. At dinner the theme of his ceaseless chatter was now religion and questions of theology. Anna Mikhailovna, coming into his room, several times found him leafing through the Gospels. But, unfortunately, this religious enthusiasm did not last long. After one especially severe attack of rheumatism, which lasted a whole week, he no longer went to church: he simply, somehow, forgot that he was supposed to go to the liturgy...
Это был припадок старческой грусти, но старик вообразил, что в нем происходит реакция, переворот. На другой день его опять потянуло в церковь, на третий тоже... Из церкви возвращался он свежий, сияющий, с улыбкой во всё лицо. За обедом темою для его неумолкаемой болтовни служила уже религия и богословские вопросы. Анна Михайловна, входя к нему в комнату, несколько раз заставала его за перелистыванием Евангелия. Но, к сожалению, это религиозное увлечение продолжалось недолго. После одного особенно сильного припадка ревматизма, который продолжался целую неделю, он уже не пошел в церковь: как-то не вспомнил, что ему нужно идти к обедне...
He suddenly took a longing for society.
Ему вдруг захотелось общества.
"I don’t understand how one can live without society!" he began to grumble. "I must pay calls on the neighbors! Let it be foolish, empty, but so long as I live, I must submit to the conventions of the world!"
– Не понимаю, как это можно жить без общества! – стал он брюзжать. – Я должен сделать соседям визиты! Пусть это глупо, пусто, но, пока я жив, я должен подчиняться условиям света!
Anna Mikhailovna offered him the horses. He paid calls on the neighbors, but did not go to them a second time. His need to be in the society of people found satisfaction in his trotting about the village and finding fault with the peasants.
Анна Михайловна предложила ему лошадей. Он сделал соседям визиты, но уж во второй раз к ним не поехал. Потребность быть в обществе людей удовлетворялась тем, что он семенил по деревне и придирался к мужикам.
One morning he was sitting in the dining room before the open window, drinking tea. Outside the window, in the front garden among the lilac and gooseberry bushes, sat peasants on benches, who had come to Anna Mikhailovna to be treated. The old man narrowed his eyes at them for a long while, then began to grumble:
Однажды утром он сидел в столовой перед открытым окном и пил чай. Перед окном в палисаднике около кустов сирени и крыжовника сидели на скамьях мужики, пришедшие к Анне Михайловне лечиться. Старик долго щурил на них глаза, потом забрюзжал:
"Ces moujiks These peasants (French).... objects of civic sorrow... Instead of going somewhere to be cured of their diseases, they’d do better to go somewhere and be cured of their meannesses and vileness."
– Ces moujiks Эти мужики (франц.).... Объекты гражданской скорби... Чем от болезней лечиться, вы бы лучше пошли куда-нибудь от подлостей и гадостей полечиться.
Anna Mikhailovna, who adored her patients, stopped pouring the tea and looked at the old man in mute astonishment. The patients, who had seen nothing in the Lebedev house but kindness and warm concern, were also astonished and rose from their seats.
Анна Михайловна, обожавшая своих пациентов, оставила разливать чай и с немым удивлением поглядела на старика. Пациенты, не видавшие в доме Лебедева ничего, кроме ласки и теплого участия, тоже удивились и поднялись с мест.
"Yes, good sirs, moujiks... ces moujiks..." the general went on. "You astonish me. You astonish me greatly! Well, aren’t you beasts? he turned to Anna Mikhailovna. "The district zemstvo lent them money to buy oats for sowing, and they took it and drank the oats away! Not one man, not two, but all of them! The tavern-keepers had nowhere left to pour the oats! Is that a fine thing?" he turned to the peasants. "Eh? Fine, is it?"
– Да, господа мужички... ces moujiks... – продолжал генерал. – Удивляете вы меня. Очень удивляете! Ну, не скоты ли? – повернулся старик к Анне Михайловне. – Уездное земство дало им взаймы для посева овса, а они взяли да и пропили этот овес! Не один пропил, не двое, а все! Кабатчикам некуда было овес ссыпать... Хорошо это? – повернулся генерал к мужикам. – А? Хорошо?
"Leave off, Arkady!" Anna Mikhailovna whispered.
– Оставь, Аркадий! – прошептала Анна Михайловна.
"Do you suppose the zemstvo got those oats for nothing? What sort of citizens are you, then, if you have no respect for your own property, nor for another’s, nor for the commune’s? The oats, you drank away... you cut down the forest and drank that away too... you steal everything and anything... my wife treats you, and you steal her fence... Is that a fine thing?"
– Вы думаете, земству этот овес даром достался? Какие же вы после этого граждане, если вы не уважаете ни своей, ни чужой, ни общественной собственности? Овес вот вы пропили... лес вырубили и тоже пропили... воруете всё и вся... Моя жена вас лечит, а вы у нее забор разворовали... Хорошо это?
"Enough!" the general’s wife groaned.
– Довольно! – простонала генеральша.
"It’s time you came to your senses..." Lebedev went on grumbling. "It’s shameful to look at you! You there, the red-headed one, you’ve come to be cured – your leg hurts, does it? – and you didn’t even trouble to wash your legs at home... A whole inch of filth! You count on it, ignoramus, that they’ll wash you clean here! You’ve got it into your heads that because you’re ces moujiks, you can go riding roughshod over people. The priest married off some Fyodor fellow, the local carpenter. The carpenter didn’t pay him a single kopeck. ’Poverty!’ he says. ’I can’t!’ Very well. But then the priest orders a little shelf for books from this same Fyodor... And what do you think? He came to the priest five times to collect for it! Eh? Isn’t that a beast for you? Never paid the priest himself, and yet..."
– Пора за ум взяться... – продолжал брюзжать Лебедев. – Глядеть на вас стыдно! Ты вот, рыжий, пришел лечиться – нога у тебя болит? – а не позаботился дома ноги помыть... На вершок грязи! Надеешься, невежа, что тут обмоют! Вбили себе в голову, что они ces moujiks, ну и воображают, что уж могут верхом на людях ездить. Венчал поп какого-то Федора, здешнего столяра. Столяр ему ни копейки не заплатил. "Бедность! – говорит. – Не могу!" Ну ладно. Только поп заказывает этому Федору полочку для книг... Что ж ты думаешь? Раз пять он к попу за получением приходил! А? Ну, не скотина ли? Сам попу не заплатил, а...
"The priest has plenty of money without that..." one of the patients grumbled in a low bass.
– У попа и без того денег много... – угрюмо пробасил один из пациентов.
"And how do you know that?" the general flared up, jumping to his feet and leaning out the window. "Have you gone peeking into the priest’s pocket? Even if he were a millionaire, you’ve no right to profit from his labor for nothing! If you yourself don’t give things away for nothing, then don’t take things for nothing either! You can’t imagine what abominations go on among them!" he turned to Anna Mikhailovna. "You ought to attend their courts and their assemblies! They’re brigands!"
– А ты почем знаешь? – вспыхнул генерал, вскакивая и высовываясь в окно. – Ты нешто заглядывал попу в карман? Да будь он хоть миллионер, а ты не должен пользоваться даром его трудами! Сам не даешь даром, так и не бери даром! Ты не можешь себе представить, какие у них мерзости творятся! – повернулся генерал к Анне Михайловне. – Ты побывала бы на их судах да на сходах! Это разбойники!
The general did not calm down, not even when the reception of patients began. He found fault with every patient, mimicked them, and put every ailment down to drunkenness and debauchery.
Генерал не унялся, даже когда началась приемка. Он придирался к каждому больному, передразнивал, объяснял все болезни пьянством и распутством.
"Just look how thin he is!" he jabbed one man in the chest with a finger. "And why is that? Nothing to eat! Drank it all away! Didn’t you drink away the zemstvo’s oats?"
– Ишь какой худой! – ткнул он одного пальцем в грудь. – А отчего? Есть нечего! Пропил всё! Ведь ты овес земский пропил?
"There’s no denying it," the patient sighed, "things were better under the old masters..."
– Что и говорить, – вздохнул больной, – прежде при господах лучше было...
"You’re lying! Lying!" the general flared up. "You don’t mean a word of that, you’re only saying it to flatter!"
– Врешь! Лжешь! – вспылил генерал. – Ведь ты говоришь это не искренно, а чтобы лесть сказать!
The next day the general again sat by the window, roasting the patients. The occupation had drawn him in, and he took to sitting by the window every day. Anna Mikhailovna, seeing that her husband would not desist, began receiving her patients in the barn, but the general made his way even to the barn. The old woman bore this "trial" with meekness and expressed her protest only by blushing and handing out money to the patients who had been scolded; but when the patients whom the general had taken a particular dislike to began coming to her ever more rarely, she could bear it no longer. Once at dinner, when the general made some jibe about her patients, her eyes suddenly filled with blood and spasms ran across her face.
На другой день генерал опять сидел у окна и пропекал больных. Это занятие увлекло его, и он стал сидеть у окна ежедневно. Анна Михайловна, видя, что ее супруг не унимается, начала принимать больных в амбаре, но генерал добрался и до амбара. Старуха со смирением сносила это "испытание" и выражала свой протест только тем, что краснела и раздавала обруганным больным деньги; когда же больные, которым генерал пришелся сильно не по вкусу, стали ходить к ней всё реже и реже, она не выдержала. Однажды за обедом, когда генерал сострил что-то насчет больных, глаза ее вдруг налились кровью и по лицу забегали судороги.
"I would ask you to leave my patients in peace..." she said sternly. "If you feel the need to vent your temper on someone, then abuse me, but leave them be... Thanks to you they’ve stopped coming to be treated."
– Я просила бы тебя оставить моих больных в покое... – сказала она строго. – Если ты чувствуешь потребность изливать на ком-нибудь свой характер, то брани меня, а их оставь... Благодаря тебе они перестали ходить лечиться.
"Aha, so they’ve stopped!" the general smirked. "Offended! Jupiter, you are angry, therefore you are wrong. Ho-ho... But it’s all to the good, Anyuta, that they’ve stopped coming. I’m very glad of it... Your doctoring does nothing but harm, you know! Instead of being treated by a proper doctor at the zemstvo hospital, according to the rules of science, they come to you to be cured of every ailment with soda and castor oil. A great deal of harm!"
– Ага, перестали! – ухмыльнулся генерал. – Обиделись! Юпитер, ты сердишься, значит, ты не прав. Хо-хо... А это, Анюта, хорошо, что они перестали ходить. Я очень рад... Ведь твое лечение не приносит ничего, кроме вреда! Вместо того чтоб лечиться в земской больнице у врача, по правилам науки, они ходят к тебе от всех болезней содой да касторкой лечиться. Большой вред!
Anna Mikhailovna stared intently at the old man, thought a moment, and suddenly turned pale.
Анна Михайловна пристально поглядела на старика, подумала и вдруг побледнела.
"Naturally!" the general went on chattering. "In medicine, first of all one needs knowledge, and only after that philanthropy; without knowledge it’s nothing but quackery... And besides, by law you have no right to practice medicine. To my mind you’d do a sick man far more good by roughly driving him off to a doctor than by treating him yourself."
– Конечно! – продолжал болтать генерал. – В медицине прежде всего нужны знания, а потом уж филантропия, без знаний же она – шарлатанство... Да и по закону ты не имеешь права лечить. По-моему, ты гораздо больше принесешь пользы больному, если грубо погонишь его к врачу, чем сама начнешь лечить.
The general fell silent a moment and went on:
Генерал помолчал и продолжал:
"If you don’t like my manner with them, then very well, I’ll stop talking to them, though, mind you... if one reasons honestly, sincerity toward them is far better than silence and worship. Alexander of Macedon was a great man, but there’s no need to go smashing chairs; so too the Russian people are a great people, but it doesn’t follow from that that one mustn’t speak the truth to their faces. One mustn’t make a lapdog out of the people. These ces moujiks are people just like you and me, with the same failings, and so they’re not to be worshiped, not coddled, but taught, corrected... instructed..."
– Если тебе не нравится мое обращение с ними, то изволь, я прекращу разговоры, хотя, впрочем... если рассуждать по совести, искренность по отношению к ним гораздо лучше молчания и поклонения. Александр Македонский великий человек, но стульев ломать не следует, так и русский народ – великий народ, но из этого не следует, что ему нельзя в лицо правду говорить. Нельзя из народа болонку делать. Эти ces moujiks такие же люди, как и мы с тобой, с такими же недостатками, а потому не молиться на них, не няньчиться, а учить их нужно, исправлять... внушать...
"It’s not for us to teach them..." the general’s wife murmured. "We might learn something from them."
– Не нам их учить... – пробормотала генеральша. – Мы у них поучиться можем.
"What, pray?"
– Чему это?
"All sorts of things... Take, say... diligence in labor..."
– Мало ли чему... Да хоть бы... трудолюбию...
"Diligence in labor? Eh? You said: diligence in labor?"
– Трудолюбию? А? Ты сказала: трудолюбию?
The general choked, leapt up from the table, and began pacing the room.
Генерал поперхнулся, вскочил из-за стола и зашагал по комнате.
"And haven’t I labored, then?" he flared up. "Though, mind you... I’m an educated man, I’m not a moujik, where should I be laboring? I’m... I’m an educated man!"
– А я разве не трудился? – вспыхнул он. – Впрочем... я интеллигент, я не moujik, где же мне трудиться? Я... я интеллигент!
The old man had taken real offense, and his face took on a childishly petulant expression.
Старик не на шутку обиделся, и его лицо приняло мальчишески-капризное выражение.
"Thousands of soldiers have passed through my hands... I nearly perished in the war, caught rheumatism for life, and... and I haven’t labored! Or do you say I ought to learn to suffer from this people of yours? Naturally, have I never suffered? I lost my own daughter... the one thing that still bound me to life in this accursed old age! And I haven’t suffered!"
– Через мои руки тысячи солдат прошло... я околевал на войне, схватил на всю жизнь ревматизм и... и я не трудился! Или, скажешь, мне у этого твоего народа страдать поучиться? Конечно, разве я страдал когда-нибудь? Я потерял родную дочь... то, что привязывало еще к жизни в этой проклятой старости! И я не страдал!
At this sudden memory of their daughter the old couple suddenly burst into tears and began wiping their eyes with their napkins.
При внезапном воспоминании о дочери старики вдруг заплакали и стали утираться салфетками.
"And we don’t suffer!" the general sobbed, giving free rein to his tears. "They have a purpose in life... faith, while we have nothing but questions... questions and dread! We don’t suffer!"
– И мы не страдаем! – всхлипывал генерал, давая волю слезам. – У них есть цель жизни... вера, а у нас одни вопросы... вопросы и ужас! Мы не страдаем!
Both old people felt a sudden pity for each other. They sat down side by side, pressed close together, and wept together for a good two hours. After that they could look each other boldly in the eye, and spoke boldly of their daughter, of the past, and of the future that threatened them.
Оба старика почувствовали друг к другу жалость. Они сели рядом, прижались друг к другу и проплакали вместе часа два. После этого они смело уже глядели в глаза один другому и смело говорили о дочери, о прошедшем и о грозившем будущем.
That evening they went to bed in the same room. The old man talked without ceasing and kept his wife from sleeping.
Вечером легли они спать в одной комнате. Старик говорил без умолку и мешал жене спать.
"Good Lord, what a character I have!" he was saying. "Now why did I go telling you all that? It was all illusions, after all, and it’s natural for a man, especially in old age, to live on illusions. With my chatter I’ve taken away your last comfort. If you’d only known, you’d have gone on doctoring the peasants and eating no meat until you died, but no, the devil had to tug at my tongue! One can’t do without illusions... Whole states, it happens, live on illusions... Even famous writers, clever as they seem, can’t do without them either. That favorite of yours wrote seven whole volumes about ’the people’!"
– Боже, какой у меня характер! – говорил он. – Ну, к чему я говорил тебе всё это? Ведь то были иллюзии, а человеку, особенно в старости, естественно жить иллюзиями. Своей болтовней я отнял у тебя последнее утешение. Знала бы себе до смерти лечила мужиков да не ела мяса, так нет же, дергал меня чёрт за язык! Без иллюзий нельзя... Бывает, что целые государства живут иллюзиями... Знаменитые писатели на что, кажется, умны, но и то без иллюзий не могут. Вот твой любимец семь томов про "народ" написал!
An hour later the general was tossing and turning and saying:
Час спустя генерал ворочался и говорил:
"And why is it that it’s precisely in old age that a man watches his own sensations and sits in judgment on his own actions? Why shouldn’t he do that in his youth? Old age is unbearable enough as it is... Yes... In youth a man’s whole life passes by leaving hardly a trace, barely touching his consciousness, but in old age every smallest sensation sits in his head like a nail and raises up a whole host of questions..."
– И почему это именно в старости человек следит за своими ощущениями и критикует свои поступки? Отчего бы в молодости ему не заниматься этим? Старость и без того невыносима... Да... В молодости вся жизнь проходит бесследно, едва зацепляя сознание, в старости же каждое малейшее ощущение гвоздем сидит в голове и поднимает уйму вопросов...
The old couple fell asleep late but rose early. In general, ever since Anna Mikhailovna had given up doctoring, they slept little and badly, so that life seemed to them twice as long... They passed the nights in talk, and by day, with nothing to do, wandered idly through the rooms or about the garden, glancing questioningly into each other’s eyes.
Старики уснули поздно, но встали рано. Вообще, после того, как Анна Михайловна оставила лечение, спали они мало и плохо, отчего жизнь казалась им вдвое длиннее... Ночи коротали они разговорами, а днем без дела слонялись по комнатам или по саду и вопросительно заглядывали в глаза друг другу.
Toward the end of summer fate sent the old couple one more "illusion." Anna Mikhailovna, coming in to her husband one day, found him engaged in an interesting occupation: he sat at the table greedily eating grated radish with hempseed oil. Every little vein in his face was working, and at the corners of his mouth the saliva was fairly gushing.
К концу лета судьба послала старикам еще одну "иллюзию". Анна Михайловна, войдя однажды к мужу, застала его за интересным занятием: он сидел за столом и с жадностью ел тертую редьку с конопляным маслом. На его лице ходуном ходили все жилки и около углов рта всхлипывали слюнки.
"Try some, Anyuta!" he offered. "Magnificent!"
– Покушай-ка, Анюта! – предложил он. – Великолепие!
Anna Mikhailovna hesitantly tried the radish and began to eat. Soon an expression of greed appeared on her own face too...
Анна Михайловна нерешительно попробовала редьку и стала есть. Скоро и на ее лице появилось выражение жадности...
"It would be good, you know, if..." the general was saying that same day, going to bed. "It would be good, the way the Jews do it, to slit open a pike’s belly, take out the roe, and, you know, with green onion... fresh..."
– Хорошо бы, знаешь, тово... – говорил генерал в тот же день, ложась спать. – Хорошо бы, как это жиды делают, распороть щуке брюхо, взять из нее икру и, знаешь, с зеленым луком... свежую...
"Well, what of it? A pike’s not hard to catch!"
– А что же? Щуку нетрудно поймать!
The general, undressed, set off barefoot for the kitchen, woke the cook, and ordered him to catch a pike. The next morning Anna Mikhailovna suddenly took a fancy for balyk, and Martyn had to gallop off to town for it.
Раздетый генерал отправился босиком в кухню, разбудил повара и заказал ему поймать щуку. Наутро Анне Михайловне захотелось вдруг балыка, и Мартын должен был скакать в город за балыком.
"Ah," the old woman cried in alarm, "I forgot to tell him to buy some peppermint gingerbread while he was at it! I’ve a sudden craving for something sweet."
– Ах, – испугалась старуха, – забыла я сказать ему, чтобы кстати он и мятных пряников купил! Мне что-то сладенького захотелось.
The old couple gave themselves over to their sense of taste. Both sat indoors in the kitchen without stirring, vying with each other in inventing dishes. The general racked his brains, recalling his bachelor days in camp, when he had had to see to the cooking himself, and invented away... Of the dishes he invented, one in particular pleased them both, made of rice, grated cheese, eggs, and the juice of well-fried meat. A great deal of pepper and bay leaf went into this dish.
Старики отдались вкусовым ощущениям. Оба сидели безвыходно в кухне и взапуски изобретали кушанья. Генерал напрягал свой мозг, вспоминал лагерную, холостецкую жизнь, когда самому приходилось заниматься кулинарией, и изобретал... Из числа изобретенных им кушаний обоим понравилось в особенности одно, приготовляемое из риса, тертого сыра, яиц и сока пережаренного мяса. В эту еду входит много перца и лаврового листа.
This piquant dish brought their last "illusion" to a close. It was fated to be the final delight of both their lives.
Пикантным блюдом закончилась последняя "иллюзия". Ему суждено было быть последнею прелестью обеих жизней.
"There’ll be rain, most likely," the general was saying one September night, when an attack was coming on. "I shouldn’t have eaten so much of that rice today... A heaviness!"
– Вероятно, дождь будет, – говорил в одну сентябрьскую ночь генерал, у которого начинался припадок. – Не следовало бы мне сегодня есть так много этого рису... Тяжело!
The general’s wife lay stretched out on the bed, breathing heavily. She felt stifled... And, like the old man, she felt a gnawing under her breastbone.
Генеральша раскинулась на постели и тяжело дышала. Ей было душно... И у нее, как у старика, сосало под ложечкой.
"And on top of it all, devil take them, my legs itch..." the old man grumbled. "From heel to knee there’s some sort of itch going on... Pain and itching... Unbearable, devil take it! Though, mind you, I’m keeping you from sleeping... Forgive me..."
– А тут еще, чёрт их побери, ноги чешутся... – брюзжал старик. – От пяток до колен какой-то зуд стоит... Боль и зуд... Невыносимо, чёрт бы его взял! Впрочем, я мешаю тебе спать... Прости...
More than an hour passed in silence... Anna Mikhailovna, little by little, grew used to the heaviness under her breastbone and dozed off. The old man sat up in bed, laid his head on his knees, and sat that way a long while. Then he began to scratch his shins. The more zealously his nails worked, the fiercer the itching grew.
Прошло больше часа в молчании... Анна Михайловна мало-помалу привыкла к тяжести под ложечкой и забылась. Старик сел в постеле, положил голову на колени и долго сидел в таком положении. Потом он стал чесать себе голени. Чем усерднее работали его ногти, тем злее становился зуд.
A little later the wretched old man got out of bed and limped about the room. He looked out the window... There, beyond the window, in the bright moonlight, the autumn cold was gradually gripping the dying countryside. One could see the grey, cold mist enveloping the fading grass, and how the numbing forest, not asleep, shivered with the remnants of its yellow foliage.
Немного погодя несчастный старик слез с постели и захромал по комнате. Он поглядел в окно... Там за окном при ярком свете луны осенний холод постепенно сковывал умиравшую природу. Видно было, как серый, холодный туман заволакивал блекнувшую траву и как зябнувший лес не спал и вздрагивал остатками желтой листвы.
The general sat down on the floor, put his arms around his knees, and laid his head upon them.
Генерал сел на полу, обнял колени и положил на них голову.
"Anyuta!" he called.
– Анюта! – позвал он.
The light-sleeping old woman stirred and opened her eyes.
Чуткая старуха заворочалась и открыла глаза.
"Here’s what I’m thinking, Anyuta," the old man began. "You’re not asleep? I think that the most natural content of old age ought to be children... What do you say? But since there are no children, a man must occupy himself with something else... It’s good, in one’s old age, to be a writer... an artist, a scholar... They say Gladstone, when he has nothing to do, studies the ancient classics and – gets absorbed in it. Even if they turn him out of office, he’ll have something to fill his life with. It’s also good to fall into mysticism, or... or..."
– Я вот что думаю, Анюта, – начал старик. – Ты не спишь? Я думаю, что самым естественным содержанием старости должны быть дети... Как по-твоему? Но раз детей нет, человек должен занять себя чем-нибудь другим... Хорошо под старость быть писателем... художником, ученым... Говорят, Гладстон, когда делать ему нечего, древних классиков изучает и – увлекается. Если и со службы его прогонят, то будет у него чем жизнь наполнить. Хорошо также в мистицизм впасть, или... или...
The old man scratched his legs and went on:
Старик почесал ноги и продолжал:
"And then it happens sometimes that old people fall into second childhood, when one takes a fancy, you know, to planting little trees, wearing one’s medals... dabbling in spiritism..."
– А то случается, что старики впадают в детство, когда хочется, знаешь, деревца сажать, ордена носить... спиритизмом заниматься...
A light snore was heard from the old woman. The general rose and looked out the window again. The cold pressed sullenly at the room, while the mist crept on toward the forest, wrapping itself round the tree trunks.
Послышался легкий храп старухи. Генерал поднялся и опять взглянул в окно. Холод угрюмо просился в комнату, а туман полз уже к лесу и обволакивал его стволы.
"How many months still till spring?" the old man thought, pressing his forehead to the cold glass. "October... November... December... Six months!"
"До весны еще сколько месяцев? – думал старик, припадая лбом к холодному стеклу. – Октябрь... ноябрь... декабрь... Шесть месяцев!"
And these six months seemed to him, for some reason, endlessly long, long as his own old age. He limped about the room and sat down on the bed.
И эти шесть месяцев показались ему почему-то бесконечно длинными, длинными, как его старость. Он похромал по комнате и сел на кровать.
"Anyuta!" he called.
– Анюта! – позвал он.
"Well?"
– Ну?
"Is your medicine chest locked?"
– У тебя аптека заперта?
"No, why?"
– Нет, а что?
"Nothing... I want to rub some iodine on my legs."
– Ничего... Хочу себе ноги йодом помазать.
Silence fell again.
Наступило опять молчание.
"Anyuta!" the old man woke his wife again.
– Анюта! – разбудил старик жену.
"What?"
– Что?
"Are there labels on the little bottles?"
– На стклянках есть надписи?
"There are, there are."
– Есть, есть.
The general slowly lit a candle and went out.
Генерал медленно зажег свечку и вышел.
For a long while the drowsy Anna Mikhailovna heard the shuffling of bare feet and the clinking of little bottles. At last he came back, grunted, and lay down.
Долго сонная Анна Михайловна слышала шлепанье босых ног и звяканье склянок. Наконец он вернулся, крякнул и лег.
In the morning he did not wake. Whether he had simply died, or whether it was because he had gone to the medicine chest, Anna Mikhailovna did not know. Nor, indeed, did she trouble herself to seek the cause of that death...
Утром он не проснулся. Просто ли он умер, или же оттого, что ходил в аптеку, Анна Михайловна не знала. Да и не до того ей было, чтобы искать причину этой смерти...
Once again she began fussing about in disorder, convulsively. There began donations, fasting, vows, collections for pilgrimages...
Она опять беспорядочно, судорожно заторопилась. Начались пожертвования, пост, обеты, сборы на богомолье...
"To the convent!" she whispered, pressing herself in fright against the old maidservant. "To the convent!"
– В монастырь! – шептала она, прижимаясь от страха к старухе-горничной. – В монастырь!