Words, Words, and Words
Слова, слова и слова
Headnote
"Words, Words, and Words" appeared in 1883, one of the hundreds of brief comic and satirical sketches the young Antosha Chekhonte turned out for the humor weeklies during his medical-student years. It belongs to the fast, broad early manner: a single scene, a single absurdity, no room for the doubled tenderness-and-irony of the mature stories still a few years off.
The scene is a cheap hotel room, a fallen woman, and a young man playing the rescuer. Gruzdev, a telegraphist, has taken Katya in and delivers himself of a long speech urging her to reform – warm, trembling, apparently sincere. Chekhov gives the genre away in its title: the tale turns on the gap between the words a man offers and the thing he actually wants, a gap Katya herself half-recognizes, mid-scene, when she remembers a novel with exactly this plot – the noble rescuer who saves the fallen woman only to make her his mistress.
Nothing is moralized. The narrator does not condemn Gruzdev or pity Katya in his own voice; he simply lets the buttons come undone at the end, and lets the wind and the bad guitar overhead have the last word. The title itself is doing the moral work the prose declines to do.
Watch for the weather and the room noise doing the emotional labor Chekhov’s mature stories are famous for – the shrieking wind, the hysterical weeping through the thin partition walls, the "vulgar music" of the closing line – techniques the twenty-three-year-old author was already reaching for even inside a comic sketch built to be read in five minutes.
On the big numbered divan lay the telegraphist Gruzdev. Propping his fair-haired head on his fists, he studied the little red-haired girl and sighed.
На большом номерном диване лежал телеграфист Груздев. Подперев кулаками свою белокурую голову, он рассматривал маленькую рыжеволосую девушку и вздыхал.
"Katya, what made you fall so low? Tell me!" Gruzdev sighed, among other things. "And how cold you are!"
– Катя, что заставило тебя так пасть? Скажи мне! – вздохнул между прочим Груздев. – Как ты озябла, однако!
Outside it was one of the foulest of March evenings. The dim lamplight barely lit the dirty, half-melted snow. Everything was wet, filthy, grey... The wind sang low, timid, as if afraid it might be forbidden to sing. There came the slap of feet through the mud... Nature was sick to her stomach!
На дворе был один из самых скверных мартовских вечеров. Тусклые фонарные огни едва освещали грязный, разжиженный снег. Всё было мокро, грязно, серо... Ветер напевал тихо, робко, точно боялся, чтобы ему не запретили петь. Слышалось шлепанье по грязи... Тошнило природу!
"Katya, what made you fall so low?" Gruzdev asked once more.
– Катя, что заставило тебя так пасть? – спросил еще раз Груздев.
Katya glanced timidly into Gruzdev’s eyes. Honest eyes, warm, sincere – so they seemed to her. And these fallen creatures do so climb toward honest eyes, climbing and swarming like moths to a flame. Feed them nothing, only look at them a little warmly. Katya, plucking at the fringe of the tablecloth, told Gruzdev her wretched story, embarrassed. The most ordinary story, the basest: him, a promise, a swindle, and so on.
Катя робко поглядела в глаза Груздеву. Глаза честные, теплые, искренние – так показалось ей. А эти падшие создания так и лезут на честные глаза, лезут и налетают, как мотыльки на огонь. Кашей их не покорми, а только взгляни на них потеплей. Катя, теребя бахрому от скатерти, конфузливо рассказала Груздеву свою жалкую повесть. Повесть самая обыкновенная, подлая: он, обещание, надувательство и проч.
"What a scoundrel he is!" Gruzdev muttered, indignant. "That such villains exist, damn them entirely! Is he rich, then?"
– Какой же он подлец! – проворчал Груздев, негодуя. – Есть же такие мерзавцы, чёрт бы их взял совсем! Богат он, что ли?
"Yes, rich..."
– Да, богат...
"Just as I thought... And you’re a fine one too, I must say. Why is it you women love money so! What good is it to you?"
– Так и знал... И вы-то хороши, нечего сказать. Зачем вы, бабы, деньги так любите! На что они вам?
"He swore he’d provide for me my whole life," Katya whispered. "And is that so bad? And I was flattered... I have an old mother."
– Он побожился, что на всю жизнь обеспечит, – прошептала Катя. – А разве это плохо? Я и польстилась... У меня мать старуха.
"Hm... Unhappy creatures, unhappy! And all from foolishness, from emptiness... Weak-willed, the whole lot of you women!.. Unhappy, pitiful... Listen, Katya! It’s not my affair, I don’t like meddling in other people’s business, but your face is so unhappy that I haven’t the strength not to meddle! Katya, why don’t you mend your ways? Aren’t you ashamed? Anyone can see you’re not entirely lost yet, that a return is still possible... Why don’t you try to set yourself on the true path? You could, Katya! You have such a good face, kind eyes, sorrowful eyes... And there’s something particularly winning in the way you smile...
– Гм... Несчастные вы, несчастные! А всё по глупости, по пустоте... Малодушны все вы, бабы!.. Несчастные, жалкие... Послушай, Катя! Не мое это дело, не люблю вмешиваться в чужие дела, но лицо у тебя такое несчастное, что нет сил не вмешаться! Катя, отчего ты не исправишься? Как тебе не стыдно? По всему ведь видно, что ты еще не совсем погибла, что возврат еще возможен... Отчего же ты не постараешься стать на путь истинный? Могла бы, Катя! Лицо у тебя такое хорошее, глаза добрые, грустные... И улыбаешься ты как-то особенно симпатично...
Gruzdev took Katya by both hands, and, gazing through her eyes into her very soul, spoke many good words. He spoke softly, in a trembling tenor, with tears in his eyes... His hot breath fell over her whole face, her neck...
Груздев взял Катю за обе руки и, заглядывая ей сквозь глаза в самую душу, сказал много хороших слов. Говорил он тихо, дрожащим тенором, со слезами на глазах... Его горячее дыхание обдавало всё ее лицо, шею...
"You can mend your ways, Katya! You’re still so young... Try!"
– Можно исправиться, Катя! Ты так молода еще... Попробуй!
"I have tried already, but... nothing came of it. It was all... Once I even went into service as a maid, even though... I’m a gentlewoman! I thought I’d reform. Better the filthiest labor than our trade. I went to work for a merchant... I lived a month, and it was all right, one could live... But the mistress grew jealous of the master, though I paid him no attention at all, grew jealous, threw me out, no place left and... it all began again from the start... Again!"
– Я уже пробовала, но... ничего не вышло. Всё было... Раз пошла даже в горничные, хоть... и дворянка я! Думалось исправиться. Лучше самый грязный труд, чем наше дело. Я к купцу поступила... Жила месяц, и ничего, можно жить... Но хозяйка приревновала к хозяину, хотя я и внимания на него не обращала, приревновала, прогнала, места нет и... опять пошло сначала... Опять!
Katya’s eyes went wide, she turned pale, and suddenly shrieked. In the next room someone had dropped something: startled, evidently. A thin, hysterical weeping carried through all the flimsy partition walls. Gruzdev rushed for water. Ten minutes later Katya lay on the divan, sobbing:
Катя сделала большие глаза, побледнела и вдруг взвизгнула. В соседнем номере кто-то уронил что-то: испугался, должно быть. Мелкий, истерический плач понесся сквозь все тонкие номерные перегородки. Груздев бросился за водой. Через десять минут Катя лежала на диване и рыдала:
"I’m vile, disgusting! Worse than anyone alive! I’ll never mend my ways, never mend my ways, never become decent! How could I? Vulgar creature! Are you ashamed, does it hurt? Serves you right, wretch!"
– Подлая я, гадкая! Хуже всех на свете! Никогда я не исправлюсь, никогда не исправлюсь, никогда не сделаюсь порядочной! Разве я могу? Пошлая! Стыдно тебе, больно? Так тебе и следует, мерзкая!
Katya said little, less than Gruzdev, but much could be understood. She had wanted to deliver a whole confession, the kind so familiar to every "honest debauchee," but nothing came of her speech beyond moral slaps to her own face. She had scratched her whole soul raw!
Катя сказала немного, меньше Груздева, но понять можно было многое. Она хотела прочесть целую исповедь, так хорошо знакомую каждому "честному развратнику", но не получилось из ее речи ничего, кроме нравственных самопощечин. Всю душу себе исцарапала!
"I’ve tried already, but nothing comes of it! Nothing! It’s all one – ruin!" she finished with a sigh, and straightened her hair.
– Пробовала уже, но ничего не выходит! Ничего! Всё одно погибать! – кончила она со вздохом и поправила свои волосы.
The young man glanced at his watch.
Молодой человек взглянул на часы.
"There’ll be no good come of me! But thank you... This is the first time in my life I’ve heard such tender words. You’re the only one who’s ever treated me like a human being, though I’m disorderly, disgusting..."
– Не быть из меня толку! А вам спасибо... Я первый раз в жизни слышу такие ласковые слова. Вы один только обошлись со мной по-человечески, хоть я и беспорядочная, гадкая...
And Katya suddenly stopped speaking. Through her mind flashed, like lightning, a little novel she had read once, somewhere... The hero of that novel takes a fallen woman home and, having poured out a whole basketful of words to her, turns her onto the path of truth, and having turned her, makes her his mistress... Katya grew thoughtful. Wasn’t this fair-haired Gruzdev the hero of just such a novel? Something like it... Very like it, even. With her heart pounding she began to study his face. Tears, apropos of nothing, again poured from her eyes.
И Катя вдруг остановилась говорить. Сквозь ее мозг молнией пробежал один маленький роман, который она читала когда-то, где-то... Герой этого романа ведет к себе падшую и, наговорив ей с три короба, обращает ее на путь истины, обратив же, делает ее своей подругой... Катя задумалась. Не герой ли подобного романа этот белокурый Груздев? Что-то похоже... Даже очень похоже. Она с стучащим сердцем стала смотреть на его лицо. Слезы ни к селу ни к городу опять полились из ее глаз.
"Now, now, Katya, take comfort!" sighed Gruzdev, glancing at his watch. "You’ll mend your ways, God willing, if only you want to."
– Ну, полно, Катя, утешься! – вздохнул Груздев, взглянув на часы. – Исправишься, бог даст, коли захочешь.
Weeping, Katya slowly undid the top three buttons of her coat. The novel with its eloquent hero faded from her head...
Плачущая Катя медленно расстегнула три верхние пуговки шубки. Роман с красноречивым героем стушевался из ее головы...
In the ventilation shaft the wind shrieked in despair, as though seeing for the first time in its life the violence that a crust of daily bread can sometimes drive a person to. Somewhere far off overhead, beyond the ceiling, someone struck up on a bad guitar. Vulgar music!
В вентиляцию отчаянно взвизгнул ветер, точно он первый раз в жизни видел насилие, которое может совершать иногда насущный кусок хлеба. Наверху, где-то далеко за потолком, забренчали на плохой гитаре. Пошлая музыка!