The Swedish Match
Шведская спичка (уголовный рассказ)
Headnote
1 The Swedish Match (Shvedskaya spichka), subtitled by Chekhov himself “a detective story” (ugolovny rasskaz), appeared in 1883 in Strekoza (The Dragonfly), signed “Antosha Chekhonte.” It is one of the longest and most structurally ambitious pieces of Chekhov’s earliest period, and it is also a deliberate exercise in a genre he found absurd: the detective story then in vogue, above all through the enormously popular French writer \’Emile Gaboriau, whose novels supply both a model and, within the story itself, a punchline.
The setup is classic sensation fiction: a retired cornet of the Guards, Mark Ivanovich Klyauzov, is found to have vanished from his locked bedroom under every sign of violent murder – rumpled bedclothes, a missing boot, bloodstains in the garden, a burnt match of a foreign brand no local peasant would own. Investigating it are two officials pitched as a comic pair: the veteran magistrate Chubikov, plodding, skeptical, and secretly quite ordinary, and his young clerk Dyukovsky, a would-be seminarian turned amateur criminologist who has read too much detective fiction and sees a masterwork of deduction in every stray thread and footprint. Dyukovsky’s chain of inferences – each one more confident and more wrong than the last – builds an entire conspiracy, several confessions, and a scandalous accusation against a respectable woman, all from a single match.
The joke Chekhov is playing becomes clear only at the end, and it is worth letting the story deliver it unannounced: the whole apparatus of clues, alibis, and virtuoso reasoning turns out to explain nothing at all, because the crime itself never happened. Chekhov is parodying the genre’s central promise – that a sufficiently brilliant observer can reconstruct the truth from physical evidence alone – by having his brilliant observer construct an increasingly elaborate and increasingly false truth out of exactly the kind of evidence the genre prizes. The digression into a real historical occasion, the Serbian unrest that draws the indifferent Dr. Tyutyuev’s only remarks, dates the story precisely to its moment and adds a second, quieter joke: the world’s actual disorders go on unremarked while the county’s finest minds solve a murder that was never a murder.
Formally the story sits at the edge of what the early "Antosha Chekhonte" pieces usually attempt – most of them are a page or two, built on a single comic premise, where this one sustains a plotted mystery across two parts and roughly forty scenes. It shows the young Chekhov already capable of narrative architecture he would rarely need again once his mature manner, built on compression and the unstated, took over. The comedy here is still the fast, broad kind of the early sketches – deduction escalating past absurdity, a real corpse produced by narrative expectation rather than any actual crime – but the control of incident and the patience with a long setup already point toward the writer to come.
(A detective story)
(Уголовный рассказ)
I
I
On the morning of October 6, 1885, a decently dressed young man appeared at the office of the district police superintendent of the second precinct of S— county and reported that his employer, Mark Ivanovich Klyauzov, a retired cornet of the Guards, had been murdered. In making this report the young man was pale and extremely agitated. His hands were trembling and his eyes were full of terror.
Утром 6 октября 1885 г. в канцелярию станового пристава 2-го участка С-го уезда явился прилично одетый молодой человек и заявил, что его хозяин, отставной гвардии корнет Марк Иванович Кляузов, убит. Заявляя об этом, молодой человек был бледен и крайне взволнован. Руки его дрожали и глаза были полны ужаса.
"Whom do I have the honor of addressing?" the superintendent asked him.
– С кем я имею честь говорить? – спросил его становой.
"Psekov, Klyauzov’s manager. Agronomist and mechanic."
– Псеков, управляющий Кляузова. Агроном и механик.
The superintendent and the witnesses who arrived at the scene together with Psekov found the following. Around the lodge where Klyauzov lived a great crowd of people had gathered. News of the incident had flown round the neighborhood with the speed of lightning, and because it was a holiday, people streamed toward the lodge from every surrounding village. There was noise and talk everywhere. Here and there pale, tear-stained faces could be seen. The door to Klyauzov’s bedroom was found locked. The key was sticking out on the inside.
Становой и понятые, прибывшие вместе с Псековым на место происшествия, нашли следующее. Около флигеля, в котором жил Кляузов, толпилась масса народу. Весть о происшествии с быстротою молнии облетела окрестности, и народ, благодаря праздничному дню, стекался к флигелю со всех окрестных деревень. Стоял шум и говор. Кое-где попадались бледные, заплаканные физиономии. Дверь в спальню Кляузова найдена была запертой. Изнутри торчал ключ.
"Clearly the villains got to him through the window," Psekov remarked, examining the door.
– Очевидно, злодеи пробрались к нему через окно, – заметил при осмотре двери Псеков.
They went out to the garden, onto which the bedroom window looked. The window had a grim, sinister look. It was hung with a faded green curtain. One corner of the curtain was slightly turned back, giving a view into the bedroom.
Пошли в сад, куда выходило окно из спальни. Окно глядело мрачно, зловеще. Оно было занавешено зеленой полинялой занавеской. Один угол занавески был слегка заворочен, что давало возможность заглянуть в спальню.
"Did any of you look in the window?" the superintendent asked.
– Смотрел ли кто-нибудь из вас в окно? – спросил становой.
"No, Your Honor," said the gardener Yefrem, a small, gray-haired old man with the face of a retired sergeant. "There’s no time for looking, sir, when your knees are knocking under you!"
– Никак нет, ваше высокородие, – сказал садовник Ефрем, маленький седовласый старичок с лицом отставного унтера. – Не до гляденья тут, коли все поджилки трясутся!
"Ah, Mark Ivanych, Mark Ivanych!" the superintendent sighed, looking at the window. "I told you you’d come to a bad end! I told you, poor devil, and you wouldn’t listen! Debauchery leads nowhere good!"
– Эх, Марк Иваныч, Марк Иваныч! – вздохнул становой, глядя на окно. – Говорил я тебе, что ты плохим кончишь! Говорил я тебе, сердяге, – не слушался! Распутство не доводит до добра!
"Thank Yefrem," said Psekov, "without him we shouldn’t even have guessed. It was he who first thought there was something wrong here. He comes to me this morning and says: ’Why is it our master hasn’t woken up all this time? A whole week now he hasn’t come out of the bedroom!’ The moment he said that to me, it was as if someone had struck me with the flat of an axe... The thought flashed at once... He hadn’t shown himself since last Saturday, and here it is Sunday! Seven days — that’s no joke!"
– Спасибо Ефрему, – сказал Псеков, – без него мы и не догадались бы. Ему первому пришло на мысль, что здесь что-то не так. Приходит сегодня ко мне утром и говорит: "А отчего это наш барин так долго не просыпается? Целую неделю из спальни не выходит!" Как сказал он мне это, меня точно кто обухом... Мысль сейчас мелькнула... Он не показывался с прошлой субботы, а ведь сегодня воскресенье! Семь дней – шутка сказать!
"Yes, poor fellow..." the superintendent sighed again. "A clever lad, educated, kind, too. In company, you might say, the first man there. But a rake, God rest his soul! I expected everything of him! Stepan," the superintendent turned to one of the witnesses, "ride over to my place this minute and send Andryushka to the police captain — let him report it! Tell him: Mark Ivanych has been murdered! And run by the district constable — what’s he loafing about for? Let him come here! And you yourself go, as fast as you can, to the investigating magistrate Nikolai Yermolaich, and tell him to come here! Wait, I’ll write him a letter."
– Да, бедняга... – вздохнул еще раз становой. – Умный малый, образованный, добрый такой. В компании, можно сказать, первый человек. Но распутник, царствие ему небесное! Я всего ожидал! Степан, – обратился становой к одному из понятых, – съезди сию минуту ко мне и пошли Андрюшку к исправнику, пущай доложит! Скажи: Марка Иваныча убили! Да забеги к уряднику – чего он там прохлаждается? Пущай сюда едет! А сам ты поезжай, как можно скорее, к следователю Николаю Ермолаичу и скажи ему, чтобы ехал сюда! Постой, я ему письмо напишу.
The superintendent posted guards around the lodge, wrote the magistrate a letter, and went to the manager’s to drink tea. Ten minutes later he was sitting on a stool, carefully biting his sugar and swallowing tea as hot as coal.
Становой расставил вокруг флигеля сторожей, написал следователю письмо и пошел к управляющему пить чай. Минут через десять он сидел на табурете, осторожно кусал сахар и глотал горячий, как уголь, чай.
"Well now..." he was saying to Psekov. "Well now... A nobleman, a rich man... a favorite of the gods, you might say, as Pushkin put it, and what came of him? Nothing! He drank, he whored, and... well now!.. murdered."
– Вот-с... – говорил он Псекову. – Вот-с... Дворянин, богатый человек... любимец богов, можно сказать, как выразился Пушкин, а что из него вышло? Ничего! Пьянствовал, распутничал и... вот-с!.. убили.
Two hours later the magistrate arrived. Nikolai Yermolaevich Chubikov (that is the magistrate’s name), a tall, stout old man of about sixty, had labored in his calling for a quarter of a century already. He was known throughout the county as an honest man, intelligent, energetic, and devoted to his work. Arriving at the scene with him was his inseparable companion, assistant, and clerk, Dyukovsky, a tall young man of about twenty-six.
Через два часа прикатил следователь. Николай Ермолаевич Чубиков (так зовут следователя), высокий, плотный старик лет шестидесяти, подвизается на своем поприще уже четверть столетия. Известен всему уезду как человек честный, умный, энергичный и любящий свое дело. На место происшествия прибыл с ним и его непременный спутник, помощник и письмоводитель Дюковский, высокий молодой человек лет двадцати шести.
"Surely not, gentlemen?" Chubikov began, entering Psekov’s room and hastily shaking everyone’s hand. "Surely not? Mark Ivanych? Murdered? No, that’s impossible! Im-pos-sible!"
– Неужели, господа? – заговорил Чубиков, входя в комнату Псекова и наскоро пожимая всем руки. – Неужели? Марка Иваныча? Убили? Нет, это невозможно! Не-воз-мож-но!
"There you have it..." the superintendent sighed.
– Подите же вот... – вздохнул становой.
"Good God! Why, I saw him myself last Friday at the fair in Tarabankovo! I drank vodka with him, if you’ll excuse me!"
– Господи ты боже мой! Да ведь я же его в прошлую пятницу на ярмарке в Тарабанькове видел! Я с ним, извините, водку пил!
"There you have it..." the superintendent sighed once more.
– Подите же вот... – вздохнул еще раз становой.
They sighed a while, marveled a while, drank a glass of tea apiece, and went to the lodge.
Повздыхали, поужасались, выпили по стакану чаю и пошли к флигелю.
"Make way!" the constable shouted at the crowd.
– Расступись! – крикнул урядник народу.
Entering the lodge, the magistrate occupied himself first of all with examining the bedroom door. The door turned out to be pine, painted yellow, and undamaged. No particular marks that might serve as any kind of clue were found. They proceeded to break it down.
Войдя во флигель, следователь занялся прежде всего осмотром двери в спальню. Дверь оказалась сосновою, выкрашенной в желтую краску и неповрежденной. Особых примет, могущих послужить какими-либо указаниями, найдено не было. Приступлено было ко взлому.
"I ask that anyone not needed here withdraw, gentlemen!" the magistrate said, when after long knocking and splintering the door yielded to the axe and chisel. "I ask this in the interests of the investigation... Constable, let no one in!"
– Прошу, господа, лишних удалиться! – сказал следователь, когда после долгого стука и треска дверь уступила топору и долоту. – Прошу это в интересах следствия... Урядник, никого не впускать!
Chubikov, his assistant, and the superintendent opened the door and entered the bedroom hesitantly, one after another. The following sight met their eyes. By the single window stood a large wooden bed with an enormous feather mattress. On the rumpled mattress lay a crumpled, twisted blanket. A pillow in a chintz case, also badly crumpled, lay on the floor. On a little table before the bed lay a silver watch and a silver twenty-kopeck coin. There too lay some sulfur matches. Besides the bed, the little table, and a single chair, there was no other furniture in the bedroom. Looking under the bed, the superintendent saw some twenty empty bottles, an old straw hat, and a quarter-bottle of vodka. Under the little table lay a single boot, covered in dust. Casting his eyes about the room, the magistrate frowned and reddened.
Чубиков, его помощник и становой открыли дверь и нерешительно, один за другим, вошли в спальню. Их глазам представилось следующее зрелище. У единственного окна стояла большая деревянная кровать с огромной пуховой периной. На измятой перине лежало скомканное измятое одеяло. Подушка в ситцевой наволочке, тоже сильно помятая, валялась на полу. На столике перед кроватью лежали серебряные часы и серебряная монета двадцатикопеечного достоинства. Тут же лежали и серные спички. Кроме кровати, столика и единственного стула, другой мебели в спальне не было. Заглянув под кровать, становой увидел десятка два пустых бутылок, старую соломенную шляпу и четверть водки. Под столиком валялся один сапог, покрытый пылью. Окинув взглядом комнату, следователь нахмурился и покраснел.
"Scoundrels!" he muttered, clenching his fists.
– Мерзавцы! – пробормотал он, сжимая кулаки.
"And where is Mark Ivanych?" Dyukovsky asked quietly.
– А где же Марк Иваныч? – тихо спросил Дюковский.
"Kindly do not interfere!" Chubikov said to him roughly. "Be so good as to examine the floor! This is the second such case in my practice, Yevgraf Kuzmich," he turned to the superintendent, lowering his voice. "In 1870 I had a case just like it. You must remember it... The murder of the merchant Portretov. There too it was the same. The scoundrels killed him and dragged the body out through the window..."
– Прошу вас не вмешиваться! – грубо сказал ему Чубиков. – Извольте осмотреть пол! Это второй такой случай в моей практике, Евграф Кузьмич, – обратился он к становому, понизив голос. – В 1870 году был у меня тоже такой случай. Да вы, наверное, помните... Убийство купца Портретова. Там тоже так. Мерзавцы убили и вытащили труп через окно...
Chubikov went to the window, drew the curtain aside, and carefully pushed at the window. The window opened.
Чубиков подошел к окну, отдернул в сторону занавеску и осторожно пихнул окно. Окно отворилось.
"It opens — so it wasn’t latched... Hm!.. Marks on the sill. Do you see? Here’s the trace of a knee... Someone climbed out from here... The window will need a proper examination."
– Отворяется, значит не было заперто... Гм!.. Следы на подоконнике. Видите? Вот след от колена... Кто-то лез оттуда... Нужно будет как следует осмотреть окно.
"There’s nothing particular to notice on the floor," said Dyukovsky. "No stains, no scratches. I found just one burnt Swedish match. Here it is! As far as I recall, Mark Ivanych didn’t smoke; in his household he used sulfur matches, never Swedish ones. This match may serve as evidence..."
– На полу ничего особенного не заметно, – сказал Дюковский. – Ни пятен, ни царапин. Нашел одну только обгоревшую шведскую спичку. Вот она! Насколько я помню, Марк Иваныч не курил; в общежитии же он употреблял серные спички, отнюдь же не шведские. Эта спичка может служить уликой...
"Ah... be quiet, please!" the magistrate waved his hand. "Off he goes with his match! I can’t abide hotheads! Instead of hunting for matches, you’d do better to examine the bed!"
– Ах... замолчите, пожалуйста! – махнул рукой следователь. – Лезет со своей спичкой! Не терплю горячих голов! Чем спички искать, вы бы лучше постель осмотрели!
Having examined the bed, Dyukovsky reported:
По осмотре постели Дюковский отрапортовал:
"No blood, no other stains of any kind... No fresh tears, either. On the pillow, tooth marks. The blanket is soaked in a liquid smelling and tasting of beer... The general state of the bed gives grounds to think that a struggle took place on it."
– Ни кровяных, ни каких-либо других пятен... Свежих разрывов также нет. На подушке следы зубов. Одеяло облито жидкостью, имеющею запах пива и вкус его же... Общий вид постели дает право думать, что на ней происходила борьба.
"I know without you that there was a struggle! No one’s asking you about the struggle. Instead of hunting for a struggle, you’d do better..."
– Без вас знаю, что борьба! Вас не о борьбе спрашивают. Чем борьбу-то искать, вы бы лучше...
"One boot is here, the other is not to be found."
– Один сапог здесь, другого же нет налицо.
"Well, and what of it?"
– Ну, так что же?
"It means he was strangled while he was taking off his boots. He hadn’t managed to remove the other boot when..."
– А то, что его задушили, когда он снимал сапоги. Не успел он снять другого сапога, как...
"There he goes!.. And how do you know he was strangled?"
– Понес!.. И почем вы знаете, что его задушили?
"There are tooth marks on the pillow. The pillow itself is badly crumpled and has been thrown two and a half arshins from the bed."
– На подушке следы зубов. Сама подушка сильно помята и отброшена от кровати на два с половиной аршина.
"He rattles on, the windbag! Let’s go to the garden instead. You’d do better to look in the garden than to go rooting about in here... That much I can do without you."
– Толкует, пустомеля! Пойдемте-ка лучше в сад. Вы бы лучше в саду посмотрели, чем здесь рыться... Это я и без вас сделаю.
Coming into the garden, the investigation occupied itself first with an examination of the grass. The grass beneath the window was trampled. A burdock bush beneath the window, right against the wall, was likewise found trampled. Dyukovsky managed to find on it a few broken twigs and a bit of cotton wadding. On the upper burrs were found thin threads of dark-blue wool.
Придя в сад, следствие прежде всего занялось осмотром травы. Трава под окном была помята. Куст репейника под окном у самой стены оказался тоже помятым. Дюковскому удалось найти на нем несколько поломанных веточек и кусочек ваты. На верхних головках были найдены тонкие волоски темно-синей шерсти.
"What color was his last suit?" Dyukovsky asked Psekov.
– Какого цвета был его последний костюм? – спросил Дюковский у Псекова.
"Yellow, sailcloth."
– Желтый, парусинковый.
"Excellent. Then they were wearing blue."
– Отлично. Они, значит, были в синем.
Several burdock burrs were cut off and carefully wrapped in paper. At this moment the police captain Artsybashev-Svistakovsky and Dr. Tyutyuev arrived. The captain exchanged greetings and at once set about satisfying his own curiosity; the doctor, a tall and extremely thin man with sunken eyes, a long nose, and a sharp chin, without greeting anyone or asking anything, sat down on a tree stump, sighed, and said:
Несколько головок репейника было срезано и старательно заворочено в бумагу. В это время приехали исправник Арцыбашев-Свистаковский и доктор Тютюев. Исправник поздоровался и тотчас же принялся удовлетворять свое любопытство; доктор же, высокий и в высшей степени тощий человек со впалыми глазами, длинным носом и острым подбородком, ни с кем не здороваясь и ни о чем не спрашивая, сел на пень, вздохнул и проговорил:
The examination of the window from outside yielded absolutely nothing; but the examination of the grass and the nearest bushes to the window gave the investigation a great many useful indications. Dyukovsky succeeded, for instance, in tracing on the grass a long dark streak, made up of spots and running from the window several sazhens into the depths of the garden. The streak ended beneath a lilac bush in a large dark-brown stain. Under that same bush a boot was found, which turned out to be the match of the boot found in the bedroom.
Осмотр окна снаружи не дал решительно ничего; осмотр же травы и ближайших к окну кустов дал следствию много полезных указаний. Дюковскому удалось, например, проследить на траве длинную темную полосу, состоявшую из пятен и тянувшуюся от окна на несколько сажен в глубь сада. Полоса заканчивалась под одним из сиреневых кустов большим темно-коричневым пятном. Под тем же кустом был найден сапог, который оказался парой сапога, найденного в спальне.
"This is old blood!" said Dyukovsky, examining the stains.
– Это давнишняя кровь! – сказал Дюковский, осматривая пятна.
At the word "blood" the doctor rose and glanced lazily, in passing, at the stains.
Доктор при слове "кровь" поднялся и лениво, мельком взглянул на пятна.
"Yes, blood," he muttered.
– Да, кровь, – пробормотал он.
"So he wasn’t strangled, if it’s blood!" said Chubikov, glancing sardonically at Dyukovsky.
– Значит, не задушен, коли кровь! – сказал Чубиков, язвительно поглядев на Дюковского.
"He was strangled in the bedroom, and here, for fear he might come back to life, they struck him with something sharp. The stain under the bush shows that he lay there for a comparatively long time, while they cast about for a way and a means to carry him out of the garden."
– В спальне его задушили, здесь же, боясь, чтобы он не ожил, его ударили чем-то острым. Пятно под кустом показывает, что он лежал там относительно долгое время, пока они искали способов, как и на чем вынести его из сада.
"Well, and the boot?"
– Ну, а сапог?
"This boot only further confirms my thought that he was killed while he was taking off his boots before bed. He got one boot off, and the other, that is this one, he managed to get only halfway off. A boot half taken off comes the rest of the way off by itself, in the shaking and the falling..."
– Этот сапог еще более подтверждает мою мысль, что его убили, когда он снимал перед сном сапоги. Один сапог он снял, другой же, то есть этот, он успел снять только наполовину. Наполовину снятый сапог во время тряски и падения сам снялся...
"Quite the reasoner, aren’t you!" Chubikov smirked. "He carves it up so neat, so neat! And when will you give up rushing at me with your theories? Instead of theorizing, you’d do better to take a little of that bloody grass for analysis!"
– Сообразительность, посмотришь! – усмехнулся Чубиков. – Так и режет, так и режет! И когда вы отучитесь лезть со своими рассуждениями? Чем рассуждать, вы бы лучше взяли для анализа немного травы с кровью!
After examining and sketching a plan of the grounds, the investigation went off to the manager’s to write up the report and have breakfast. Over breakfast, conversation started up.
По осмотре и снятии плана местности следствие отправилось к управляющему писать протокол и завтракать. За завтраком разговорились.
"The watch, the money, and so on — all untouched," Chubikov began the conversation. "Two and two make four: the murder was not committed for gain."
– Часы, деньги и прочее... всё цело, – начал разговор Чубиков. – Как дважды два четыре, убийство совершено не с корыстными целями.
"It was committed by an educated man," Dyukovsky put in.
– Совершено человеком интеллигентным, – вставил Дюковский.
"And what do you conclude that from?"
– Из чего же это вы заключаете?
"At my service, the Swedish match, which the local peasants don’t even know the use of yet. Such matches are used only by landowners, and not even all of them. The killing, I might add, was not done by one man but by at least three: two held him, and a third strangled him. Klyauzov was strong, and the murderers must have known it."
– К моим услугам шведская спичка, употребления которой еще не знают здешние крестьяне. Употребляют этакие спички только помещики, и то не все. Убивал, кстати сказать, не один, а минимум трое: двое держали, а третий душил. Кляузов был силен, и убийцы должны были знать это.
"What use could his strength have been to him, supposing he was asleep?"
– К чему могла послужить ему его сила, ежели он, положим, спал?
"The murderers caught him taking off his boots. If he was taking off his boots, he wasn’t asleep."
– Убийцы застали его за сниманием сапог. Снимал сапоги, значит не спал.
"No need to invent things! Better eat!"
– Нечего выдумывать! Ешьте лучше!
"And to my way of thinking, Your Honor," said the gardener Yefrem, setting the samovar on the table, "this dirty business was done by none other than Nikolashka."
– А по моему понятию, ваше высокоблагородие, – сказал садовник Ефрем, ставя на стол самовар, – пакость эту самую сделал никто другой, как Николашка.
"Quite possible," said Psekov.
– Весьма возможно, – сказал Псеков.
"And who is this Nikolashka?"
– А кто этот Николашка?
"The master’s valet, Your Honor," Yefrem answered. "Who else, if not him? A robber, Your Honor! Such a drunkard and rake, God preserve us! He always carried the master his vodka, he always put the master to bed... Who else, if not him? And besides, if I may make so bold, Your Honor, he boasted once, the rogue, in a tavern, that he’d kill the master. It was all over Akulka, over the woman... There was this soldier’s wife of his... The master took a fancy to her, they took her in close to themselves, and, well, he... naturally, took it hard... He’s lying drunk in the kitchen now. Crying... Lying that he’s sorry for the master..."
– Баринов камердинер, ваше высокоблагородие, – отвечал Ефрем. – Кому другому, как не ему? Разбойник, ваше высокоблагородие! Пьяница и распутник такой, что и не приведи царица небесная! Барину он водку завсегда носил, барина он укладывал в постелю... Кому же, как не ему? А еще тоже, смею предположить вашему высокоблагородию, похвалялся раз, шельма, в кабаке, что барина убьет. Из-за Акульки всё вышло, из-за бабы... Была у него солдатка такая... Барину она пондравилась, они ее к себе приблизили, ну, а он... известно, осерчал... На кухне пьяный валяется теперь. Плачет... Врет, что барина жалко...
"And it’s true, one might well take it hard over Akulka," said Psekov. "She’s a soldier’s wife, a peasant woman, but... it’s not for nothing Mark Ivanych nicknamed her Nana. There’s something about her that recalls Nana... something attractive..."
– А действительно, из-за Акульки можно осерчать, – сказал Псеков. – Она солдатка, баба, но... Недаром Марк Иваныч прозвал ее Наной. В ней есть что-то, напоминающее Нану... привлекательное...
"I’ve seen... I know..." said the magistrate, blowing his nose into a red handkerchief.
– Видал... Знаю... – сказал следователь, сморкаясь в красный платок.
Dyukovsky reddened and lowered his eyes. The superintendent drummed his finger on his saucer. The police captain coughed and reached for some reason into his portfolio. Only the doctor, it seemed, was unmoved by this mention of Akulka and Nana. The magistrate ordered Nikolashka brought in. Nikolashka, a young, gangling fellow with a long, pockmarked nose and a hollow chest, in a jacket cast off from his master’s shoulder, came into Psekov’s room and bowed to the magistrate’s feet. His face was sleepy and tear-stained. He himself was drunk and could barely stand.
Дюковский покраснел и опустил глаза. Становой забарабанил пальцем по блюдечку. Исправник закашлялся и полез зачем-то в портфель. На одного только доктора, по-видимому, не произвело никакого впечатления напоминание об Акульке и Нане. Следователь приказал привести Николашку. Николашка, молодой долговязый парень с длинным рябым носом и впалой грудью, в пиджаке с барского плеча, вошел в комнату Псекова и поклонился следователю в ноги. Лицо его было сонно и заплакано. Сам он был пьян и еле держался на ногах.
"Where is the master?" Chubikov asked him.
– Где барин? – спросил его Чубиков.
"Murdered, Your Honor."
– Убили, ваше высокоблагородие.
Having said this, Nikolashka blinked and began to cry.
Сказав это, Николашка замигал глазами и заплакал.
"We know he’s murdered. But where is he now? Where’s his body?"
– Знаем, что убили. А где он теперь? Тело-то его где?
"They say he was dragged out through the window and buried in the garden."
– Сказывают, в окно вытащили и в саду закопали.
"Hm!.. So the results of the investigation are already known in the kitchen... Bad business. My good man, where were you on the night the master was killed? Saturday night, that is?"
– Гм!.. О результатах следствия уже известно на кухне... Скверно. Любезный, где ты был в ту ночь, когда убили барина? В субботу, то есть?
Nikolashka lifted his head, craned his neck, and fell to thinking.
Николашка поднял вверх голову, вытянул шею и задумался.
"I couldn’t say, Your Honor," he said. "I was drunk, and I don’t remember."
– Не могу знать, ваше высокоблагородие, – сказал он. – Был выпимши и не помню.
"Alibi!" Dyukovsky whispered, smirking and rubbing his hands.
– Alibi! – шепнул Дюковский, усмехаясь и потирая руки.
"I see. Well, and why is there blood under the master’s window, then?" Nikolashka jerked his head up and fell to thinking.
– Так-с. Ну, а отчего это у барина под окном кровь? Николашка задрал вверх голову и задумался.
"Think faster!" said the captain.
– Скорей думай! – сказал исправник.
"Right away. That blood, Your Honor, is over a trifle. I was cutting a chicken’s throat. I was cutting it in the ordinary way, and it went and broke loose from my hands, went and ran off... That’s where the blood’s from."
– Сичас. Кровь эта от пустяка, ваше высокоблагородие. Курицу я резал. Я ее резал очень просто, как обыкновенно, а она возьми да и вырвись из рук, возьми да побеги... От этого самого и кровь.
Yefrem testified that Nikolashka did indeed cut chickens’ throats every evening and in various spots, but that no one had ever seen a half-slaughtered chicken running about the garden — which, however, could not be flatly denied.
Ефрем показал, что, действительно, Николашка каждый вечер режет кур и в разных местах, но никто не видел, чтобы недорезанная курица бегала по саду, чего, впрочем, нельзя отрицать безусловно.
"An alibi," Dyukovsky smirked, "and what a foolish alibi!"
– Alibi, – усмехнулся Дюковский. – И какое дурацкое alibi!
"You had dealings with Akulka?"
– С Акулькой знавался?
"There was a sin."
– Был грех.
"And the master lured her away from you?"
– А барин у тебя сманил ее?
"No indeed. She was taken from me by this gentleman here, Mr. Psekov, Ivan Mikhailych, and from Ivan Mikhailych the master took her. That’s how it was."
– Никак нет. У меня Акульку отбили вот они-с, господин Псеков, Иван Михайлыч-с, а у Ивана Михайлыча отбил барин. Так дело было.
Psekov grew embarrassed and began scratching his left eye. Dyukovsky fixed his eyes on him, read the embarrassment, and gave a start. On the manager he now noticed blue trousers, which he had not paid attention to before. The trousers reminded him of the blue threads found on the burdock. Chubikov, in his turn, glanced at Psekov with suspicion.
Псеков смутился и принялся чесать себе левый глаз. Дюковский впился в него глазами, прочел смущение и вздрогнул. На управляющем увидел он синие панталоны, на которые ранее не обратил внимания. Панталоны напомнили ему о синих волосках, найденных на репейнике. Чубиков, в свою очередь, подозрительно взглянул на Псекова.
"Go on!" he said to Nikolashka. "And now allow me to put a question to you, Mr. Psekov. You were, of course, here on Saturday night, going into Sunday?"
– Ступай! – сказал он Николашке. – А теперь позвольте вам задать один вопрос, г. Псеков. Вы, конечно, были в субботу под воскресенье здесь?
"Yes, at ten o’clock I had supper with Mark Ivanych."
– Да, в десять часов я ужинал с Марком Иванычем.
"And afterward?"
– А потом?
Psekov grew embarrassed and rose from the table.
Псеков смутился и встал из-за стола.
"Afterward... afterward... truly, I don’t remember," he mumbled. "I drank a great deal that evening... I don’t remember where or when I fell asleep... Why are you all looking at me like that? As if I’d killed him!"
– Потом... потом... Право, не помню, – забормотал он. – Я много выпил тогда... Не помню, где и когда уснул... Чего вы на меня все так смотрите? Точно я убил!
"Where did you wake up?"
– Где вы проснулись?
"I woke up in the servants’ kitchen, on the stove... Everyone can bear me out. How I got onto the stove, I don’t know..."
– Проснулся в людской кухне на печи... Все могут подтвердить. Как я попал на печь, не знаю...
"Don’t be alarmed... Did you know Akulina?"
– Вы не волнуйтесь... Акулину вы знали?
"There’s nothing particular in that..."
– Ничего нет тут особенного...
"She passed from you to Klyauzov?"
– От вас она перешла к Кляузову?
"Yes... Yefrem, bring more mushrooms! Would you care for tea, Yevgraf Kuzmich?"
– Да... Ефрем, подай еще грибов! Хотите чаю, Евграф Кузьмич?
A silence fell — heavy, oppressive, lasting some five minutes. Dyukovsky was silent and did not take his sharp eyes off Psekov’s paled face. The magistrate broke the silence.
Наступило молчание – тяжелое, жуткое, длившееся минут пять. Дюковский молчал и не отрывал своих колючих глаз от побледневшего лица Псекова. Молчание нарушил следователь.
"It will be necessary," he said, "to go to the manor house and speak there with the deceased’s sister, Marya Ivanovna. Perhaps she can give us some indication."
– Нужно будет, – сказал он, – сходить в большой дом и поговорить там с сестрой покойного, Марьей Ивановной. Не даст ли она нам каких-либо указаний.
Chubikov and his assistant thanked their host for breakfast and set off for the manor house. They found Klyauzov’s sister, Marya Ivanovna, a maiden of forty-five, at prayer before a tall family icon case. Seeing the portfolios and the cockaded caps in her guests’ hands, she turned pale.
Чубиков и его помощник поблагодарили за завтрак и пошли в барский дом. Сестру Кляузова, Марью Ивановну, сорокапятилетнюю деву, застали они молящейся перед высоким фамильным киотом. Увидев в руках гостей портфели и фуражки с кокардами, она побледнела.
"I offer first of all my apology for disturbing, so to speak, your devotions," the gallant Chubikov began, bowing and scraping. "We have come to you with a request. You have, of course, already heard... There is a suspicion that your brother has, in some fashion, been murdered. God’s will, you know... Death spares no one, neither tsars nor plowmen. Could you not help us with some indication, some explanation..."
– Приношу прежде всего извинение за нарушение, так сказать, вашего молитвенного настроения, – начал, расшаркиваясь, галантный Чубиков. – Мы к вам с просьбой. Вы, конечно, уже слышали... Существует подозрение, что ваш братец, некоторым образом, убит. Божья воля, знаете ли... Смерти не миновать никому, ни царям, ни пахарям. Не можете ли вы помочь нам каким-либо указанием, разъяснением...
"Ah, do not ask me!" said Marya Ivanovna, growing paler still and covering her face with her hands. "I can tell you nothing! Nothing! I beg you! I don’t... What can I do? Ah, no, no... not a word about my brother! I would die before I’d say it!"
– Ах, не спрашивайте меня! – сказала Марья Ивановна, еще более бледнея и закрывая лицо руками. – Ничего я не могу вам сказать! Ничего! Умоляю вас! Я ничего... Что я могу? Ах, нет, нет... ни слова про брата! Умирать буду, не скажу!
Marya Ivanovna burst into tears and went off to another room. The investigators exchanged glances, shrugged their shoulders, and withdrew.
Марья Ивановна заплакала и ушла в другую комнату. Следователи переглянулись, пожали плечами и ретировались.
"Devil of a woman!" Dyukovsky swore, coming out of the manor house. "It’s plain she knows something and is hiding it. And there’s something written on the maid’s face too... Just wait, devils! We’ll get to the bottom of it all!"
– Чёртова баба! – выругался Дюковский, выходя из большого дома. – По-видимому, что-то знает и скрывает. И у горничной что-то на лице написано... Постойте же, черти! Всё разберем!
That evening, lit by a pale-faced moon, Chubikov and his assistant were returning home; they sat in the charabanc and reckoned up in their minds the sum of the day’s events. Both were tired and silent. Chubikov as a rule did not like talking on the road, and the talkative Dyukovsky kept silent out of deference to the old man. Toward the end of the journey, however, the assistant could no longer bear the silence and spoke up:
Вечером Чубиков и его помощник, освещенные бледнолицей луной, возвращались к себе домой; они сидели в шарабане и подводили в своих головах итоги минувшего дня. Оба были утомлены и молчали. Чубиков вообще не любил говорить в дороге, болтун же Дюковский молчал в угоду старику. В конце пути, однако, помощник не вынес молчания и заговорил:
"That Nikolashka is implicated in this affair," he said, "non dubitandum est there is no doubt of it (Lat.).. You can see on his mug what sort of article he is... His alibi gives him away hand and foot. There’s also no doubt that he isn’t the instigator in this affair. He was only a stupid, hired instrument. Agreed? Nor does our modest Psekov play the last part in this affair. Blue trousers, embarrassment, lying on the stove from fright after the murder, an alibi, and Akulka."
– Что Николашка причастен в этом деле, – сказал он, – non dubitandum est нет сомнения (лат.).. На роже его видно, что он за штука... Alibi выдает его с руками и ногами. Нет также сомнения, что в этом деле не он инициатор. Он был только глупым, нанятым орудием. Согласны? Не последнюю также роль в этом деле играет и скромный Псеков. Синие панталоны, смущение, лежанье на печи от страха после убийства, alibi и Акулька.
"Rattle on, rattle on. So by your reckoning, whoever knew Akulka is the murderer? Ah, you and your hotheadedness! You should be sucking a pacifier, not sorting out cases! You went courting Akulka too, so does that make you an accomplice in this affair?"
– Мели, Емеля, твоя неделя. По-вашему, значит, тот и убийца, кто Акульку знал? Эх, вы, горячка! Соску бы вам сосать, а не дела разбирать! Вы тоже за Акулькой ухаживали, – значит и вы участник в этом деле?
"You too had Akulka a month in your kitchen, but... I say nothing. On the night before that Sunday I was playing cards with you, I saw you, or else I’d have found fault with you too. The matter, my dear fellow, isn’t in the woman. The matter’s in a mean, nasty, petty feeling... A modest young man didn’t care for it, you see, that it wasn’t he who came out on top. Vanity, you see... The urge to get his revenge. Then, too... His thick lips speak strongly of sensuality. Do you remember how he smacked his lips when he compared Akulka to Nana? That the scoundrel is burning with passion — beyond doubt! So: wounded vanity and unsatisfied passion. That’s enough to commit a murder for. We have two of them in our hands; but who is the third? Nikolashka and Psekov held him. Who did the strangling, then? Psekov is timid, easily flustered, a coward through and through. And Nikolashkas don’t know how to strangle with a pillow; they work with an axe, with the flat of it... Someone else, a third one, did the strangling — but who?"
– У вас тоже Акулька месяц в кухарках жила, но... я ничего не говорю. В ночь под то воскресенье я играл с вами в карты, видел вас, иначе бы я и к вам придрался. Дело, батенька, не в бабе. Дело в подленьком, гаденьком, скверненьком чувстве... Скромному молодому человеку не понравилось, видите ли, что не он верх взял. Самолюбие, видите ли... Мстить захотелось. Потом-с... Толстые губы его сильно говорят о чувственности. Помните, как он губами причмокивал, когда Акульку с Наной сравнивал? Что он, мерзавец, сгорает страстью – несомненно! Итак: оскорбленное самолюбие и неудовлетворенная страсть. Этого достаточно для того, чтобы совершить убийство. Двое в наших руках; но кто же третий? Николашка и Псеков держали. Кто же душил? Псеков робок, конфузлив, вообще трус. Николашки же не умеют душить подушкой; они действуют топором, обухом... Душил кто-то третий, но кто он?
Dyukovsky pulled his hat down over his eyes and fell to thinking. He was silent until the charabanc drove up to the magistrate’s house.
Дюковский нахлобучил на глаза шляпу и задумался. Молчал он до тех пор, пока шарабан не подъехал к дому следователя.
"Eureka!" he said, coming into the little house and taking off his coat. "Eureka, Nikolai Yermolaich! I only wonder how it didn’t occur to me sooner. Do you know who the third one is?"
– Эврика! – сказал он, входя в домик и снимая пальто. – Эврика, Николай Ермолаич! Не знаю только, как мне это раньше в голову не пришло. Знаете, кто третий?
"Leave off, please! There, supper’s ready! Sit down and eat!"
– Отстаньте, пожалуйста! Вон ужин готов! Садитесь ужинать!
The magistrate and Dyukovsky sat down to supper. Dyukovsky poured himself a glass of vodka, rose, drew himself up, and, his eyes flashing, said:
Следователь и Дюковский сели ужинать. Дюковский налил себе рюмку водки, поднялся, вытянулся и, сверкая глазами, сказал:
"Know, then, that the third one, who acted together with the wretch Psekov and did the strangling, was a woman! Yes indeed! I mean the murdered man’s sister, Marya Ivanovna!"
– Так знайте же, что третий, действовавший заодно с негодяем Псековым и душивший, – была женщина! Да-с! Я говорю о сестре убитого, Марье Ивановне!
Chubikov choked on his vodka and fixed his eyes on Dyukovsky.
Чубиков поперхнулся водкой и уставил глаза на Дюковского.
"You... aren’t quite... Your head... isn’t quite right? Does it ache?"
– Вы... не тово? Голова у вас... не тово? Не болит?
"I’m perfectly well. Very good, suppose I’ve lost my mind — but how do you explain her confusion at our appearance? How do you explain her unwillingness to give testimony? Grant that these are trifles — very well! fine! — but then remember their relations! She hated her brother! She’s an Old Believer, he’s a libertine, a godless man... That’s where the hatred nests! They say he’d managed to convince her that he was an angel of Satan. In her presence he dabbled in spiritism!"
– Я здоров. Хорошо, пусть я с ума сошел, но чем вы объясните ее смущение при нашем появлении? Как вы объясните ее нежелание давать показания? Допустим, что это пустяки – хорошо! ладно! – так вспомните про их отношения! Она ненавидела своего брата! Она староверка, он развратник, безбожник... Вот где гнездится ненависть! Говорят, что он успел убедить ее в том, что он аггел сатаны. При ней он занимался спиритизмом!
"Well, and what of it?"
– Ну, так что же?
"You don’t understand? She, an Old Believer, killed him out of fanaticism! More than that — in killing the tares, the libertine, she freed the world of Antichrist — and in this, she imagines, lies her merit, her religious feat! Oh, you don’t know these old maids, these Old Believer women! Go and read Dostoevsky! And what Leskov writes, and Pechersky! She and only she, though you cut me to pieces for it. She did the strangling! Oh, the sly creature! Wasn’t it precisely so as to throw dust in our eyes that she stood before the icons when we came in? Let her stand there, thinks she, and pray, and they’ll think I’m calm, that I’m not expecting them! It’s the method of every novice criminal. My dear fellow, Nikolai Yermolaich! My own dear man! Give this case to me! Let me carry it through to the end myself! My dear man! I began it, and I’ll finish it!"
– Вы не понимаете? Она, староверка, убила его из фанатизма! Мало того, что она убила плевел, развратника, она освободила мир от антихриста – и в этом, мнит она, ее заслуга, ее религиозный подвиг! О, вы не знаете этих старых дев, староверок! Прочитайте-ка Достоевского! А что пишут Лесков, Печерский!.. Она и она, хоть зарежьте! Она душила! О, ехидная баба! Разве не затем только стояла она у икон, когда мы вошли, чтобы отвести нам глаза? Дай, мол, стану и буду молиться, а они подумают, что я покойна, что я не ожидаю их! Это метод всех преступников-новичков. Голубчик, Николай Ермолаич! Родной мой! Отдайте мне это дело! Дайте мне лично довести его до конца! Милый мой! Я начал, я и до конца доведу!
Chubikov shook his head and frowned.
Чубиков замотал головой и нахмурился.
"We know how to sort out difficult cases ourselves," he said. "And your business is not to poke your nose where it doesn’t belong. Write down what you’re told to write, when you’re dictated to — that’s your business!"
– Мы и сами умеем трудные дела разбирать, – сказал он. – А ваше дело не лезть, куда не следует. Пишите себе под диктовку, когда вам диктуют, – вот ваше дело!
Dyukovsky flared up, slammed the door, and went out.
Дюковский вспыхнул, хлопнул дверью и вышел.
"A clever one, the rascal!" Chubikov muttered, looking after him. "A ve-ery clever one! Only hotheaded at the wrong moments. I’ll have to buy him a cigarette case as a present at the fair..."
– Умница, шельма! – пробормотал, глядя ему вслед, Чубиков. – Бо-ольшая умница! Горяч только некстати. Нужно будет ему на ярмарке портсигар в презент купить...
The next morning a young fellow with a big head and a hare lip was brought to the magistrate from Klyauzovka; giving his name as the shepherd Danilka, he gave a very interesting piece of testimony.
На другой день утром к следователю был приведен из Кляузовки молодой парень с большой головой и заячьей губой, который, назвавшись пастухом Данилкой, дал очень интересное показание.
"I was drunk," he said. "Sat at my godmother’s till past midnight. Going home, drunk as I was, I climbed into the river for a swim. I’m bathing, and — look there! — two men are walking along the dam carrying something black. ’Hoy!’ I shouted at them. They took fright and off they went, running for all they were worth, toward the Makaryev kitchen-gardens. Strike me dead, if that wasn’t the master they were dragging!"
– Был я выпимши, – сказал он. – До полночи у кумы просидел. Идучи домой, спьяна полез в реку купаться. Купаюсь я... глядь! Идут по плотине два человека и что-то черное несут. "Тю!" – крикнул я на них. Они испужались и что есть духу давай стрекача к макарьевским огородам. Побей меня бог, коли то не барина волокли!
That same day, toward evening, Psekov and Nikolashka were arrested and sent under convoy to the county town. In the town they were placed in the prison castle.
В тот же день перед вечером Псеков и Николашка были арестованы и отправлены под конвоем в уездный город. В городе они были посажены в тюремный замок.
II
II
Twelve days passed.
Прошло двенадцать дней.
It was morning. The magistrate Nikolai Yermolaich sat at his green desk, turning over the pages of the "Klyauzov" case; Dyukovsky paced restlessly from corner to corner, like a wolf in a cage.
Было утро. Следователь Николай Ермолаич сидел у себя за зеленым столом и перелистывал "кляузовское" дело; Дюковский беспокойно, как волк в клетке, шагал из угла в угол.
"You’re convinced of Nikolashka’s and Psekov’s guilt," he was saying, nervously tugging at his young beard, "but why won’t you convince yourself of Marya Ivanovna’s guilt? Isn’t there enough evidence for you?"
– Вы убеждены в виновности Николашки и Псекова, – говорил он, нервно теребя свою молодую бородку. – Отчего же вы не хотите убедиться в виновности Марьи Ивановны? Вам мало улик, что ли?
"I don’t say I’m not convinced. I am convinced, but somehow I can’t quite believe it... There’s no real evidence, only some kind of philosophy... Fanaticism, this and that..."
– Я не говорю, что я не убежден. Я убежден, но не верится как-то... Улик настоящих нет, а всё какая-то философия... Фанатизм, то да се...
"And you must have an axe, must you, bloodstained sheets!.. You lawyers! Well, I’ll prove it to you! You’ll stop treating the psychological side of the matter so carelessly with me around! Your Marya Ivanovna will end up in Siberia! I’ll prove it! If philosophy’s not enough for you, I have something material too... It will show you how right my philosophy is! Only let me go and make my rounds."
– А вам непременно подавай топор, окровавленные простыни!.. Юристы! Так я же вам докажу! Вы перестанете у меня так халатно относиться к психической стороне дела! Быть вашей Марье Ивановне в Сибири! Я докажу! Мало вам философии, так у меня есть нечто вещественное... Оно покажет вам, как права моя философия! Дайте мне только поездить.
"What’s this about?"
– О чем это вы?
"About the Swedish match, if you please... Forgotten? Well, I haven’t! I shall find out who lit it in the murdered man’s room! It wasn’t Nikolashka, it wasn’t Psekov — they had no matches on them when searched — but a third person, that is, Marya Ivanovna. And I’ll prove it!.. Only let me make the rounds of the county, let me make inquiries..."
– Про шведскую спичку-с... Забыли? А я не забыл! Я узнаю, кто зажигал ее в комнате убитого! Зажигал не Николашка, не Псеков, у которых при обыске спичек не оказалось, а третий, то есть Марья Ивановна. И я докажу!.. Дайте только поездить по уезду, поразузнать...
"Well, all right, sit down... Let’s get on with the questioning."
– Ну, ладно, садитесь... Давайте допрос делать.
Dyukovsky sat down at the little table and buried his long nose in the papers.
Дюковский сел за столик и уткнул свой длинный нос в бумаги.
"Bring in Nikolai Tetekhov!" the magistrate shouted.
– Ввести Николая Тетехова! – крикнул следователь.
Nikolashka was brought in. He was pale and thin as a shaving. He was trembling.
Ввели Николашку. Николашка был бледен и худ как щепка. Он дрожал.
"Tetekhov!" Chubikov began. "In 1879 you were tried before the judge of the first precinct for theft and sentenced to imprisonment. In 1882 you were tried a second time for theft and landed in prison a second time... We know everything..."
– Тетехов! – начал Чубиков. – В 1879 г. вы судились у судьи 1-го участка за кражу и были приговорены к тюремному заключению. В 1882 г. вы вторично судились за кражу и вторично попали в тюрьму... Нам всё известно...
Nikolashka’s face showed astonishment. The magistrate’s omniscience amazed him. But astonishment soon gave way to an expression of the deepest grief. He began to sob and asked leave to go and wash his face and calm himself. He was led away.
На лице у Николашки выразилось удивление. Всеведение следователя изумило его. Но скоро удивление сменилось выражением крайней скорби. Он зарыдал и попросил позволения пойти умыться и успокоиться. Его увели.
"Bring in Psekov!" the magistrate ordered.
– Ввести Псекова! – приказал следователь.
Psekov was brought in. The young man had changed greatly in the face these last days. He had grown thin, pale, and haggard. His eyes showed apathy.
Ввели Псекова. Молодой человек за последние дни сильно изменился в лице. Он похудел, побледнел и осунулся. В глазах читалась апатия.
"Sit down, Psekov," said Chubikov. "I hope that this time you’ll be sensible and won’t lie to us as you have the other times. On all those occasions you denied any part in Klyauzov’s murder, in spite of the whole mass of evidence speaking against you. That’s unreasonable. A confession lightens the guilt. Today I am speaking with you for the last time. If you don’t confess today, tomorrow it will be too late. Now then, tell us everything..."
– Садитесь, Псеков, – сказал Чубиков. – Надеюсь, что сегодняшний раз вы будете благоразумны и не станете лгать, как те разы. Во все те дни вы отрицали свое участие в убийстве Кляузова, несмотря на всю массу улик, говорящих против вас. Это неразумно. Сознание облегчает вину. Сегодня я беседую с вами в последний раз. Если сегодня не сознаетесь, то завтра будет уже поздно. Ну, рассказывайте нам...
"I don’t know anything... And I don’t know your evidence either," Psekov whispered.
– Ничего я не знаю... И улик ваших не знаю, – прошептал Псеков.
"You needn’t. Well then, allow me to tell you how it was. On Saturday evening you sat in Klyauzov’s bedroom and drank vodka and beer with him" (Dyukovsky fixed his gaze on Psekov’s face and did not take it off him through the whole of the monologue). "Nikolai waited on you. Toward one in the morning Mark Ivanovich announced his intention of going to bed. He always went to bed at one. As he was taking off his boots and giving you his instructions for the household, you and Nikolai, at a signal agreed upon, seized your drunken master and threw him down on the bed. One of you sat on his legs, the other on his head. At this moment a woman known to you, wearing a black dress, who had earlier agreed with you about her part in this criminal affair, came in from the entryway. She seized the pillow and began to smother him with it. During the struggle the candle went out. The woman took a box of Swedish matches from her pocket and lit the candle. Isn’t that so? I can see by your face that I’m telling the truth. But further... Having strangled him, and having made sure he was not breathing, you and Nikolai dragged him out through the window and laid him by the burdock. For fear he might come back to life, you struck him with something sharp. Then you carried him and laid him for a while under the lilac bush. Having rested and thought it over, you carried him on... You carried him over the fence... Then you went along the road... Next comes the dam. Near the dam some peasant gave you a fright. But what’s the matter with you?"
– Напрасно-с! Ну, так позвольте же мне рассказать вам, как было дело. В субботу вечером вы сидели в спальне Кляузова и пили с ним водку и пиво (Дюковский вонзил свой взгляд в лицо Псекова и не отрывал его в продолжение всего монолога). Вам прислуживал Николай. В первом часу Марк Иванович заявил вам о своем желании ложиться спать. В первом часу он всегда ложился. Когда он снимал сапоги и отдавал вам приказания по хозяйству, вы и Николай, по данному знаку, схватили опьяневшего хозяина и опрокинули его на постель. Один из вас сел ему на ноги, другой на голову. В это время из сеней вошла известная вам женщина в черном платье, которая ранее условилась с вами относительно своего участия в этом преступном деле. Она схватила подушку и стала душить его ею. Во время борьбы потухла свеча. Женщина вынула из кармана коробку со шведскими спичками и зажгла свечу. Не так ли? Я по лицу вашему вижу, что говорю правду. Но далее... Задушив его и убедившись, что он не дышит, вы и Николай вытащили его через окно и положили около репейника. Боясь, чтобы он не ожил, вы ударили его чем-то острым. Затем вы понесли и положили его на некоторое время под сиреневый куст. Отдохнув и подумав, вы понесли его... Перенесли через плетень... Потом пошли по дороге... Далее следует плотина. Около плотины испугал вас какой-то мужик. Но что с вами?
Psekov, pale as a sheet, rose and swayed on his feet.
Псеков, бледный, как полотно, поднялся и зашатался.
"I can’t breathe!" he said. "All right... let it be... only let me go out... please."
– Мне душно! – сказал он. – Хорошо... пусть... Только я выйду... пожалуйста.
Psekov was led out.
Псекова вывели.
"He’s confessed at last!" Chubikov stretched himself with satisfaction. "He’s given himself away! How neatly I managed him, though! Buried him in it before he knew it..."
– Наконец-таки сознался! – сладко потянулся Чубиков. – Выдал себя! Как я его ловко, однако! Так и засыпал...
"And he doesn’t deny the woman in black!" Dyukovsky laughed. "But all the same, the Swedish match torments me terribly! I can’t bear it any longer! Farewell! I’m off."
– И женщину в черном не отрицает! – засмеялся Дюковский. – Но, однако, меня ужасно мучит шведская спичка! Не могу долее терпеть! Прощайте! Еду.
Dyukovsky put on his cap and drove off. Chubikov began questioning Akulka. Akulka declared that she knew nothing at all...
Дюковский надел фуражку и уехал. Чубиков начал допрашивать Акульку. Акулька заявила, что она знать ничего не знает...
"I only ever lived with you, and with no one else!" she said.
– Жила я только с вами, а больше ни с кем! – сказала она.
At about six in the evening Dyukovsky returned. He was more agitated than he had ever been. His hands shook so badly he was unable to unbutton his coat. His cheeks were burning. It was plain he had not come back without news.
В шестом часу вечера воротился Дюковский. Он был взволнован, как никогда. Руки его дрожали до такой степени, что он был не в состоянии расстегнуть пальто. Щеки его горели. Видно было, что он воротился не без новости.
"Veni, vidi, vici! I came, I saw, I conquered! (Lat.)." he said, flying into Chubikov’s room and dropping into an armchair. "I swear to you on my honor, I’m beginning to believe in my own genius. Listen, devil take you entirely! Listen, and marvel, old man! It’s ridiculous and it’s sad! Already you have three in your hands... isn’t that so? I’ve found a fourth, or rather — a fourth woman, for this one too is a woman! And what a woman! For one touch of her shoulders I’d give up ten years of my life! But... listen... I drove out to Klyauzovka and set about describing a spiral around it. On my way I visited every little shop, every tavern, every cellar, asking everywhere for Swedish matches. Everywhere they told me ’no.’ I’ve been at it till just now. Twenty times I lost hope and just as many times got it back. I knocked about the whole day, and only an hour ago I hit on what I was after. Three versts from here. They hand me a bundle of ten little boxes. One box is missing, not a trace of it... At once: ’Who bought that box?’ Such-and-such a person... ’She took a fancy to it... she sniffs at things.’ My dear fellow! Nikolai Yermolaich! What a man expelled from the seminary and stuffed full of Gaboriau can sometimes manage — it passes understanding! From today I’m beginning to respect myself!.. Whew... Well, let’s go!"
– Veni, vidi, vici! Пришел, увидел, победил! (лат.). – сказал он, влетая в комнату Чубикова и падая в кресло. – Клянусь вам честью, я начинаю веровать в свою гениальность. Слушайте, чёрт вас возьми совсем! Слушайте и удивляйтесь, старина! Смешно и грустно! В ваших руках уже есть трое... не так ли? Я нашел четвертого или, вернее – четвертую, ибо и эта есть женщина! И какая женщина! За одно прикосновение к ее плечам я отдал бы десять лет жизни! Но... слушайте... Поехал я в Кляузовку и давай вокруг нее описывать спираль. Посетил я на пути все лавочки, кабачки, погребки, спрашивая всюду шведские спички. Всюду мне говорили "нет". Колесил я до сей поры. Двадцать раз я терял надежду и столько же раз получал ее обратно. Валандался целый день и только час тому назад набрел на искомое. За три версты отсюда. Подают мне пачку из десяти коробочек. Одной коробки нет как нет... Сейчас: "Кто купил эту коробку?" Такая-то... "Пондравилось ей... пшикают". Голубчик мой! Николай Ермолаич! Что может иногда сделать человек, изгнанный из семинарии и начитавшийся Габорио, так уму непостижимо! С сегодняшнего дня начинаю уважать себя!.. Уффф... Ну, едем!
"Go where?"
– Куда это?
"To her, to the fourth one... We must hurry, or else... or else I’ll burn up with impatience! Do you know who she is? You’ll never guess! The young wife of our own superintendent, of old Yevgraf Kuzmich — Olga Petrovna, that’s who! She bought that box of matches!"
– К ней, к четвертой... Поспешить нужно, иначе... иначе я сгорю от нетерпения! Знаете, кто она? Не угадаете! Молоденькая жена нашего станового, старца Евграфа Кузьмича, Ольга Петровна – вот кто! Она купила ту коробку спичек!
"You’ve... you... have you lost your mind?"
– Вы... ты... вы... с ума сошел?
"Perfectly understandable! In the first place, she smokes. In the second, she was head over heels in love with Klyauzov. He spurned her love for some Akulka or other. Revenge. Now I recall how I once came upon them in the kitchen behind the screen. She was swearing devotion to him, and he was smoking her cigarette and blowing the smoke in her face. But come on, let’s go... Quickly, it’s getting dark already... Let’s go!"
– Очень понятно! Во-первых, она курит. Во-вторых, она по уши была влюблена в Кляузова. Он отверг ее любовь для какой-нибудь Акульки. Месть. Теперь я вспоминаю, как однажды застал их в кухне за ширмой. Она клялась ему, а он курил ее папиросу и пускал ей дым в лицо. Но, однако, поедемте... Скорее, а то уже темнеет... Поедемте!
"I haven’t lost my mind so far as to disturb a respectable, honest woman in the middle of the night on account of some young pup!"
– Я еще не сошел с ума настолько, чтобы из-за какого-нибудь мальчишки беспокоить ночью благородную, честную женщину!
"Respectable, honest... A rag, that’s what you are, and no magistrate! Never before have I dared to scold you, but now you force me to! A rag! A dressing-gown! Well, my dear fellow, Nikolai Yermolaich! I beg you!"
– Благородная, честная... Тряпка вы после этого, а не следователь! Никогда не осмеливался бранить вас, а теперь вы меня вынуждаете! Тряпка! Халат! Ну, голубчик, Николай Ермолаич! Прошу вас!
The magistrate waved his hand and spat.
Следователь махнул рукой и плюнул.
"I beg you! I beg you not for myself, but in the interests of justice! I implore you, in short! Do me this one favor, just once in your life!"
– Прошу вас! Прошу не для себя, а в интересах правосудия! Умоляю, наконец! Сделайте мне одолжение хоть раз в жизни!
Dyukovsky got down on his knees.
Дюковский стал на колени.
"Nikolai Yermolaich! Come, be so kind! Call me a scoundrel, a villain, if I’m mistaken about this woman! What a case it is! What a case! A novel, not a case! It’ll make you famous all over Russia! They’ll make you an investigator for cases of special importance! Understand, you unreasonable old man!"
– Николай Ермолаич! Ну, будьте так добры! Назовите меня подлецом, негодяем, если я заблуждаюсь относительно этой женщины! Дело ведь какое! Дело-то! Роман, а не дело! На всю Россию слава пойдет! Следователем по особо важным делам вас сделают! Поймите вы, неразумный старик!
The magistrate frowned and reached out, unwillingly, for his hat.
Следователь нахмурился и нерешительно протянул руку к шляпе.
"Well, the devil take you," he said. "Let’s go."
– Ну, чёрт с тобой! – сказал он. – Едем.
It was already dark when the magistrate’s charabanc rolled up to the superintendent’s porch.
Было уже темно, когда шарабан следователя подкатил к крыльцу станового.
"What pigs we are!" said Chubikov, taking hold of the bell. "Disturbing people."
– Какие мы свиньи! – сказал Чубиков, берясь за звонок. – Беспокоим людей.
"Never mind, never mind... Don’t lose your nerve... We’ll say a spring broke on us."
– Ничего, ничего... Не робейте... Скажем, что у нас рессора лопнула.
Chubikov and Dyukovsky were met on the threshold by a tall, stout woman of about twenty-three, with eyebrows black as pitch and thick, red lips. This was Olga Petrovna herself.
Чубикова и Дюковского встретила на пороге высокая полная женщина, лет двадцати трех, с черными, как смоль, бровями и жирными, красными губами. Это была сама Ольга Петровна.
"Ah... what a pleasure!" she said, smiling with her whole face. "Just in time for supper. My Yevgraf Kuzmich isn’t home... sitting late at priest-na-strastnoy-nedele/">the priest’s... But we’ll manage without him... Sit down! You’re from the investigation?.."
– Ах... очень приятно! – сказала она, улыбаясь во всё лицо. – Как раз к ужину поспели. Моего Евграфа Кузьмича нет дома... У попа засиделся... Но мы и без него обойдемся... Садитесь! Вы это со следствия?..
"Yes indeed... We had, you know, a spring break on us," Chubikov began, entering the drawing room and settling into an armchair.
– Да-с... У нас, знаете ли, рессора лопнула, – начал Чубиков, войдя в гостиную и усаживаясь в кресло.
"Come at her all at once... stun her!" Dyukovsky whispered to him. "Stun her!"
– Вы сразу... ошеломите! – шепнул ему Дюковский. – Ошеломите!
"A spring... Mm... yes... it went and happened."
– Рессора... Мм... да... Взяли и заехали.
"Stun her, I tell you! She’ll guess, if you go dawdling about!"
– Ошеломите, вам говорят! Догадается, коли канителить будете!
"Well, do it yourself then, however you know best, and leave me out of it!" Chubikov muttered, rising and moving off to the window. "I can’t do it! You’ve cooked this porridge, you can eat it!"
– Ну, так делай, как сам знаешь, а меня избавь! – пробормотал Чубиков, вставая и отходя к окну. – Не могу! Ты заварил кашу, ты и расхлебывай!
"Yes, a spring..." Dyukovsky began, going up to the superintendent’s wife and wrinkling his long nose. "We came out not in order to... eee... have supper, and not to see Yevgraf Kuzmich. We came to ask you, gracious lady: where is Mark Ivanovich, whom you murdered?"
– Да, рессора... – начал Дюковский, подходя к становихе и морща свой длинный нос. – Мы заехали не для того, чтобы... эээ... ужинать и не к Евграфу Кузьмичу. Мы приехали затем, чтобы спросить вас, милостивая государыня: где находится Марк Иванович, которого вы убили?
"What? What Mark Ivanych?" the superintendent’s wife babbled, and her broad face suddenly, in an instant, flooded with scarlet. "I... don’t understand."
– Что? Какой Марк Иваныч? – залепетала становиха, и ее большое лицо вдруг, в один миг, залилось алой краской. – Я... не понимаю.
"I ask you in the name of the law! Where is Klyauzov? We know everything!"
– Спрашиваю вас именем закона! Где Кляузов? Нам всё известно!
"Through whom?" the superintendent’s wife asked quietly, unable to meet Dyukovsky’s gaze.
– Через кого? – спросила тихо становиха, не вынося взгляда Дюковского.
"Kindly show us — where he is!?"
– Извольте указать нам – где он!?
"But how did you find out? Who told you?"
– Но откуда вы узнали? Кто вам рассказал?
"We know everything, if you please! I demand it in the name of the law!"
– Нам всё известно-с! Я требую именем закона!
The magistrate, emboldened by the superintendent’s wife’s confusion, went up to her and said:
Следователь, ободренный замешательством становихи, подошел к ней и сказал:
"Show us, and we’ll go. Otherwise we..."
– Укажите нам, и мы уйдем. Иначе же мы...
"What do you want him for?"
– На что он вам?
"What is the point of these questions, madam? We beg you to show us! You are trembling, you are confused... Yes, he is dead, and, if you like, killed by you! Your accomplices have given you away!"
– К чему эти вопросы, сударыня? Мы вас просим указать! Вы дрожите, смущены... Да, он убит и, если хотите, убит вами! Сообщники выдали вас!
The superintendent’s wife turned pale.
Становиха побледнела.
"Come along," she said quietly, wringing her hands. "He’s hidden in my bathhouse. Only, for God’s sake, don’t tell my husband! I implore you! He won’t bear it."
– Пойдемте, – сказала она тихо, ломая руки. – Он у меня в бане спрятан. Только, ради бога, не говорите мужу! Умоляю вас! Он не вынесет.
The superintendent’s wife took a large key down from the wall and led her guests through the kitchen and the entryway out into the yard. In the yard it was dark. A fine rain was falling. The superintendent’s wife went ahead. Chubikov and Dyukovsky trudged after her through the tall grass, breathing in the smell of wild hemp and slops squelching underfoot. The yard was large. Soon the slops gave out, and their feet felt ploughed earth. In the darkness the silhouettes of trees appeared, and among the trees a small cottage with a crooked chimney.
Становиха сняла со стены большой ключ и повела своих гостей через кухню и сени во двор. На дворе было темно. Накрапывал мелкий дождь. Становиха пошла вперед. Чубиков и Дюковский зашагали за ней по высокой траве, вдыхая в себя запахи дикой конопли и помоев, всхлипывавших под ногами. Двор был большой. Скоро кончились помои, и ноги почувствовали вспаханную землю. В темноте показались силуэты деревьев, а между деревьями – маленький домик с покривившеюся трубой.
"That’s the bathhouse," said the superintendent’s wife. "But I implore you, don’t tell anyone!"
– Это баня, – сказала Становиха. – Но умоляю вас, не говорите никому!
Approaching the bathhouse, Chubikov and Dyukovsky saw an enormous padlock on the door.
Подойдя к бане, Чубиков и Дюковский увидели на дверях огромнейший висячий замок.
"Get a candle-end and matches ready!" the magistrate whispered to his assistant.
– Приготовьте огарок и спички! – шепнул следователь своему помощнику.
The superintendent’s wife unlocked the padlock and let her guests into the bathhouse. Dyukovsky struck a match and lit up the entryway. In the middle of the entryway stood a table. On the table, beside a small, squat samovar, stood a tureen of cold cabbage soup and a plate with the remains of some sauce.
Становиха отперла замок и впустила гостей в баню. Дюковский чиркнул спичкой и осветил предбанник. Среди предбанника стоял стол. На столе рядом с маленьким толстеньким самоваром стоял супник с остывшими щами и блюдо с остатками какого-то соуса.
"Further!"
– Дальше!
They went into the next room, into the bathhouse proper. There too stood a table. On the table, a large dish of ham, a bottle of vodka, plates, knives, forks.
Вошли в следующую комнату, в баню. Там тоже стоял стол. На столе большое блюдо с окороком, бутыль с водкой, тарелки, ножи, вилки.
"But where is... he? Where is the murdered man?" the magistrate asked.
– Но где же... этот? Где убитый? – спросил следователь.
"He’s up on the top shelf!" the superintendent’s wife whispered, still pale and trembling.
– Он на верхней полочке! – прошептала становиха, всё еще бледная и дрожащая.
Dyukovsky took the candle-end in his hand and climbed up onto the upper shelf. There he saw a long human body lying motionless on a large feather mattress. The body was giving off a light snore...
Дюковский взял в руки огарок и полез на верхнюю полку. Там он увидел длинное человеческое тело, лежавшее неподвижно на большой пуховой перине. Тело издавало легкий храп...
"They’re making fools of us, damn it!" Dyukovsky shouted. "This isn’t him! Here lies some living blockhead. Hey, who are you, damn you?"
– Нас морочат, чёрт возьми! – закричал Дюковский. – Это не он! Здесь лежит какой-то живой болван. Эй, кто вы, чёрт вас возьми?
The body drew in a whistling breath and stirred. Dyukovsky jabbed it with his elbow. It raised its arms, stretched, and lifted its head.
Тело потянуло в себя со свистом воздух и задвигалось. Дюковский толкнул его локтем. Оно подняло вверх руки, потянулось и приподняло голову.
"Who’s that climbing up here?" asked a hoarse, heavy bass voice. "What do you want?"
– Кто это лезет? – спросил охрипший, тяжелый бас. – Тебе что нужно?
Dyukovsky brought the candle-end up to the stranger’s face and cried out. In the crimson nose, the tousled, uncombed hair, the pitch-black mustache, one side of which was jauntily curled and looked up at the ceiling with insolence, he recognized the cornet Klyauzov.
Дюковский поднес к лицу неизвестного огарок и вскрикнул. В багровом носе, взъерошенных, нечесаных волосах, в черных, как смоль, усах, из которых один был ухарски закручен и с нахальством глядел вверх на потолок, он узнал корнета Кляузова.
"You... Mark... Ivanych?! It can’t be!"
– Вы... Марк... Иваныч?! Не может быть!
The magistrate looked up and froze...
Следователь взглянул наверх и замер...
"It’s me, yes... And that’s you, Dyukovsky! What the devil do you want here? And down there, what other face is that? Good heavens, the magistrate! What brings you here?"
– Это я, да... А это вы, Дюковский! Какого дьявола вам здесь нужно? А там, внизу, что еще за рожа? Батюшки, следователь! Какими судьбами?
Klyauzov ran down and embraced Chubikov. Olga Petrovna slipped out the door.
Кляузов сбежал вниз и обнял Чубикова. Ольга Петровна шмыгнула в дверь.
"By what road did you get here? Let’s drink, damn it! Tra-la-la-la-lom... Let’s drink! Who brought you here, though? How did you find out I was here? Never mind, it’s all the same! Let’s drink!"
– Какими путями? Выпьем, чёрт возьми! Тра-та-ти-то-том... Выпьем! Кто вас привел сюда, однако? Откуда вы узнали, что я здесь? Впрочем, всё равно! Выпьем!
Klyauzov lit a lamp and poured three glasses of vodka.
Кляузов зажег лампу и налил три рюмки водки.
"That is, I don’t understand you," said the magistrate, spreading his hands. "Is this you, or isn’t it?"
– То есть, я тебя не понимаю, – сказал следователь, разводя руками. – Ты это или не ты?
"That’s enough of that... Want to give me a lecture? Don’t trouble yourself! Young Dyukovsky, drink your glass! Let’s spend it, friends, this... What are you staring at? Drink!"
– Будет тебе... Мораль читать хочешь? Не трудись! Юноша Дюковский, выпивай свою рюмку! Проведемте ж, друзья-я, эту... Чего смотрите? Пейте!
"All the same, I can’t understand," said the magistrate, mechanically drinking his vodka. "Why are you here?"
– Все-таки я не могу понять, – сказал следователь, машинально выпивая водку. – Зачем ты здесь?
"Why shouldn’t I be here, if I’m comfortable here?"
– Почему же мне не быть здесь, ежели мне здесь хорошо?
Klyauzov drank and took a bite of ham.
Кляузов выпил и закусил ветчиной.
"I’m living with the superintendent’s wife, as you see. Off in the wilderness, in the backwoods, like some house-spirit. Drink! I felt sorry for her, brother! I took pity, well, and here I live, in this abandoned bathhouse, like a hermit... I feed myself. Next week I’m thinking of clearing out of here... I’m sick of it already..."
– Живу у становихи, как видишь. В глуши, в дебрях, как домовой какой-нибудь. Пей! Жалко, брат, мне ее стало! Сжалился, ну, и живу здесь, в заброшенной бане, отшельником... Питаюсь. На будущей неделе думаю убраться отсюда... Уж надоело...
"Incomprehensible!" said Dyukovsky.
– Непостижимо! – сказал Дюковский.
"What’s incomprehensible about it?"
– Что же тут непостижимого?
"Incomprehensible! For God’s sake, how did your boot get into the garden?"
– Непостижимо! Ради бога, как попал ваш сапог в сад?
"What boot?"
– Какой сапог?
"We found one boot in the bedroom and the other in the garden."
– Мы нашли один сапог в спальне, а другой в саду.
"And what do you need to know that for? None of your business... Now drink, damn you. You woke me up, so drink! An interesting story, brother, with that boot. I didn’t want to go to Olya’s. Wasn’t in the mood, you know, had had a drop... She comes under the window and starts scolding... You know how women are... generally... I, drunk as I was, up and let fly a boot at her... Ha-ha... Stop your scolding, I mean. She climbed in through the window, lit the lamp, and set about giving me a beating, drunk as I was. Thrashed me, dragged me here, and locked me up. Feeding myself now... Love, vodka, and a bite to eat! But where are you off to? Chubikov, where are you going?"
– А вам для чего это знать? Не ваше дело... Да пейте же, чёрт вас возьми. Разбудили, так пейте! Интересная история, братец, с этим сапогом. Я не хотел идти к Оле. Не в духе, знаешь, был, подшофе... Она приходит под окно и начинает ругаться... Знаешь, как бабы... вообще... Я, спьяна, возьми да и пусти в нее сапогом... Ха-ха... Не ругайся, мол. Она влезла в окно, зажгла лампу, да и давай меня мутузить пьяного. Вздула, приволокла сюда и заперла. Питаюсь теперь... Любовь, водка и закуска! Но куда вы? Чубиков, куда ты?
The magistrate spat and walked out of the bathhouse. After him, his head hanging, went Dyukovsky. Both got into the charabanc in silence and drove off. Never at any other time had the road seemed to them so dull and so long as it did now. Both were silent. Chubikov shook with fury the whole way; Dyukovsky hid his face in his collar, as though afraid the darkness and the drizzling rain might read the shame on his face.
Следователь плюнул и вышел из бани. За ним, повесив голову, вышел Дюковский. Оба молча сели в шарабан и поехали. Никогда в другое время дорога не казалась им такою скучной и длинной, как в этот раз. Оба молчали. Чубиков всю дорогу дрожал от злости, Дюковский прятал свое лицо в воротник, точно боялся, чтобы темнота и моросивший дождь не прочли стыда на его лице.
Arriving home, the magistrate found Dr. Tyutyuev at his house. The doctor was sitting at the table, sighing deeply, turning over the pages of "Niva."
Приехав домой, следователь застал у себя доктора Тютюева. Доктор сидел за столом и, глубоко вздыхая, перелистывал "Ниву".
"What goings-on there are in this world!" he said, meeting the magistrate, with a mournful smile. "Austria again, that!.. And Gladstone too, in a certain manner..."
– Дела-то какие на белом свете! – сказал он, встречая следователя, с грустной улыбкой. – Опять Австрия того!.. И Гладстон тоже некоторым образом...
Chubikov flung his hat under the table and began to shake.
Чубиков бросил под стол шляпу и затрясся.
"You cursed skeleton! Don’t come near me! A thousand times I’ve told you not to come at me with your politics! This is no time for politics! And you," Chubikov turned to Dyukovsky, shaking his fist, "you... I’ll never forget this, not to the end of my days!"
– Скелет чёртов! Не лезь ко мне! Тысячу раз говорил я тебе, чтобы ты не лез ко мне со своею политикой! Не до политики тут! А тебе, – обратился Чубиков к Дюковскому, потрясая кулаком, – а тебе... во веки веков не забуду!
"But... it was the Swedish match, though! How could I have known!"
– Но... шведская спичка ведь! Мог ли я знать!
"Choke on your match! Get out and don’t provoke me, or I’ll do the devil knows what to you! Let there not be so much as a trace of your foot here!"
– Подавись своей спичкой! Уйди и не раздражай, а то я из тебя чёрт знает что сделаю! Чтобы и ноги твоей не было!
Dyukovsky sighed, took his hat, and went out.
Дюковский вздохнул, взял шляпу и вышел.
"I’ll go and drown my sorrows!" he decided, going out the gate, and trudged off sadly to the tavern.
– Пойду запью! – решил он, выйдя за ворота, и побрел печально в трактир.
The superintendent’s wife, coming home from the bathhouse, found her husband in the drawing room.
Становиха, придя из бани домой, нашла мужа в гостиной.
"Why did the magistrate come by?" her husband asked.
– Зачем следователь приезжал? – спросил муж.
"He came to say that Klyauzov’s been found. Imagine, they found him at another man’s wife’s!"
– Приезжал сказать, что Кляузова нашли. Вообрази, нашли его у чужой жены!
"Ah, Mark Ivanych, Mark Ivanych!" the superintendent sighed, lifting his eyes upward. "I told you debauchery leads nowhere good! I told you — and you wouldn’t listen!"
– Эх, Марк Иваныч, Марк Иваныч! – вздохнул становой, поднимая вверх глаза. – Говорил я тебе, что распутство не доводит до добра! Говорил я тебе, – не слушался!