A Case from Judicial Practice
Случай из судебной практики
Headnote
1 Published in 1883, “A Case from Judicial Practice” belongs to the earliest wave of the young Chekhov’s comic sketches, written at speed for the humor weeklies over the signature “Antosha Chekhonte.” Like much of that work, it is a page-length piece built for a single quick payoff rather than the patient architecture of the mature stories – but the target is already a recognizable Chekhovian one: not a person, but a style of public performance.
2 The 1864 judicial reform had, within Chekhov’s own lifetime, introduced trial by jury and public advocacy to Russia for the first time, and with them a new class of celebrity: the star defense attorney, whose courtroom oratory could draw crowds and make a reputation. The sketch gently mocks the genre’s own conventions of pathos – the invisible weeping children conjured for the jury’s benefit, the studied tremor in the voice, the physiognomic argument that a defendant’s face is proof of his innocence – and skewers a public so primed by these performances that it responds with fainting fits and ushers scrambling for order.
3 The joke lands hardest at the very end. So persuasive is the advocate’s invented pathos that it moves the one person in the room who knows the facts best: the defendant himself, who breaks in to confess everything, undoing in a sentence the case his own lawyer has just so movingly built. Chekhov offers no moral and draws no lesson – he simply lets the courtroom’s manufactured sentiment collide with the plain fact of guilt, and moves on.
The matter took place in the N...sky district court, at one of its last sessions of the term.
Дело происходило в N...ском окружном суде, в одну из последних его сессий.
On the prisoner’s bench sat Sidor Shelmetsov, a tradesman of the town of N..., a fellow of about thirty, with a mobile, gypsyish face and roguish little eyes. He stood accused of burglary, fraud, and living under another man’s papers. This last offense was aggravated further by the appropriation of titles that did not belong to him. The prosecution was conducted by an assistant prosecutor. This assistant’s name is legion. Of any particular marks or qualities that might win him popularity and a solid fee he knows nothing in himself: he is like unto his likes. He speaks through his nose, cannot pronounce the letter "k," and blows it every minute.
На скамье подсудимых заседал N...ский мещанин Сидор Шельмецов, малый лет тридцати, с цыганским подвижным лицом и плутоватыми глазками. Обвиняли его в краже со взломом, мошенничестве и проживательстве по чужому виду. Последнее беззаконие осложнялось еще присвоением не принадлежащих титулов. Обвинял товарищ прокурора. Имя сему товарищу – легион. Особенных примет и качеств, дающих популярность и солидный гонорарий, он за собой ведать не ведает: подобен себе подобным. Говорит в нос, буквы "к" не выговаривает, ежеминутно сморкается.
The defense, however, was conducted by the most famous and most popular of advocates. This advocate is known to the whole world. His wondrous speeches are quoted; his name is uttered with reverence...
Защищал же знаменитейший и популярнейший адвокат. Этого адвоката знает весь свет. Чудные речи его цитируются, фамилия его произносится с благоговением...
In bad novels that end with the hero’s full acquittal and the public’s applause, he plays no small part. In these novels his surname is derived from thunder, lightning, and other no less imposing elements.
В плохих романах, оканчивающихся полным оправданием героя и аплодисментами публики, он играет немалую роль. В этих романах фамилию его производят от грома, молнии и других не менее внушительных стихий.
When the assistant prosecutor had managed to prove that Shelmetsov was guilty and deserved no leniency; when he had made all clear, had persuaded, and had said, "I have finished" – the defender rose. All ears pricked up. A silence fell. The advocate began to speak, and... off went dancing the nerves of the N...sky public! He stretched out his swarthy neck, tilted his head to one side, his eyes flashed, he raised a hand aloft, and an inexplicable sweetness poured into the straining ears. His tongue played upon the nerves as upon a balalaika... After his first two or three phrases, someone in the public gave a loud gasp, and a pale lady was carried out of the courtroom. Three minutes later the presiding judge was already obliged to reach for the bell and ring it three times. The court usher, with his little red nose, spun about in his chair and began casting threatening looks at the enraptured public. Every pupil dilated, every face went pale with passionate anticipation of the phrases to come, necks craned forward... And what was happening to the hearts!?
Когда товарищ прокурора сумел доказать, что Шельмецов виновен и не заслуживает снисхождения; когда он уяснил, убедил и сказал: "я кончил", – поднялся защитник. Все навострили уши. Воцарилась тишина. Адвокат заговорил и... пошли плясать нервы N...ской публики! Он вытянул свою смугловатую шею, склонил набок голову, засверкал глазами, поднял вверх руку, и необъяснимая сладость полилась в напряженные уши. Язык его заиграл на нервах, как на балалайке... После первых же двух-трех фраз его кто-то из публики громко ахнул и вынесли из залы заседания какую-то бледную даму. Через три минуты председатель принужден был уже потянуться к звонку и трижды позвонить. Судебный пристав с красным носиком завертелся на своем стуле и стал угрожающе посматривать на увлеченную публику. Все зрачки расширились, лица побледнели от страстного ожидания последующих фраз, они вытянулись... А что делалось с сердцами!?
"We are human beings, gentlemen of the jury, so let us judge as human beings do!" said the defender, among other things. "Before he could stand before you, this man endured six months of pretrial confinement. For the whole course of six months his wife was deprived of a tenderly-loved husband; the eyes of his children never dried of tears at the thought that their dear father was not beside them! Oh, if only you had looked upon these children! They are hungry, for there is no one to feed them; they weep, for they are profoundly unhappy... Do but look! They stretch out their little hands to you, begging you to return their father to them! They are not here, but you may picture them to yourselves. (A pause.) Confinement... Hm... They set him down beside thieves and murderers... Him! (A pause.) One need only imagine his moral torments in that confinement, far from wife and children, in order to... But what is there to say?!"
– Мы – люди, господа присяжные заседатели, будем же и судить по-человечески! – сказал между прочим защитник. – Прежде чем предстать пред вами, этот человек выстрадал шестимесячное предварительное заключение. В продолжение шести месяцев жена лишена была горячо любимого супруга, глаза детей не высыхали от слез при мысли, что около них нет дорогого отца! О, если бы вы посмотрели на этих детей! Они голодны, потому что их некому кормить, они плачут, потому что они глубоко несчастны... Да поглядите же! Они протягивают к вам свои ручонки, прося вас возвратить им их отца! Их здесь нет, но вы можете себе их представить. (Пауза.) Заключение... Гм... Его посадили рядом с ворами и убийцами... Его! (Пауза.) Надо только представить себе его нравственные муки в этом заключении, вдали от жены и детей, чтобы... Да что говорить?!
Sobs were heard among the public... Some girl with a large brooch on her breast burst into tears. After her, her neighbor, an old woman, began to whimper too.
В публике послышались всхлипывания... Заплакала какая-то девушка с большой брошкой на груди. Вслед за ней захныкала соседка ее, старушонка.
The defender talked and talked... He passed over the facts and bore down instead upon psychology.
Защитник говорил и говорил... Факты он миновал, а напирал больше на психологию.
"To know his soul – that is to know a peculiar, separate world, full of motion. I have studied this world... In studying it, I confess, I studied a human being for the first time. I have understood the man... Every movement of his soul speaks for the fact that in my client I have the honor of beholding an ideal human being..."
– Знать его душу – значит знать особый, отдельный мир, полный движений. Я изучил этот мир... Изучая его, я, признаюсь, впервые изучил человека. Я понял человека... Каждое движение его души говорит за то, что в своем клиенте я имею честь видеть идеального человека...
The court usher stopped casting threatening looks and reached into his pocket for a handkerchief. Two more ladies were carried out of the courtroom. The presiding judge left the bell in peace and put on his spectacles, so that no one would notice the little tear welling in his right eye. Everyone reached for handkerchiefs. The prosecutor, that stone, that block of ice, the most unfeeling of organisms, began to turn restlessly in his chair, flushed, and fell to looking under the table... Tears glinted through his spectacles.
Судебный пристав перестал глядеть угрожающе и полез в карман за платком. Вынесли из залы еще двух дам. Председатель оставил в покое звонок и надел очки, чтобы не заметили слезинки, навернувшейся в его правом глазу. Все полезли за платками. Прокурор, этот камень, этот лед, бесчувственнейший из организмов, беспокойно завертелся на кресле, покраснел и стал глядеть под стол... Слезы засверкали сквозь его очки.
"If only I had declined to prosecute!" he thought. "To suffer such a fiasco as this! Eh?"
"Было б мне отказаться от обвинения! – подумал он. – Ведь этакое фиаско потерпеть! А?"
"Look upon his eyes!" the defender went on (his chin trembled, his voice trembled, and through his eyes gazed a suffering soul). "Can these meek, tender eyes truly look with indifference upon a crime? Oh, no! These very eyes – they weep! Beneath these Kalmyk cheekbones lie hidden delicate nerves! Beneath this coarse, misshapen breast beats a heart that is far, far from criminal! And you, you human beings, will you dare to say that he is guilty?!"
– Взгляните на его глаза! – продолжал защитник (подбородок его дрожал, голос дрожал, и сквозь глаза глядела страдающая душа). Неужели эти кроткие, нежные глаза могут равнодушно глядеть на преступление? О, нет! Они, эти глаза, плачут! Под этими калмыцкими скулами скрываются тонкие нервы! Под этой грубой, уродливой грудью бьется далеко не преступное сердце! И вы, люди, дерзнете сказать, что он виноват?!
At this even the defendant himself could bear no more. His turn to weep had come too. He began blinking, burst into tears, and stirred restlessly in his place...
Тут не вынес и сам подсудимый. Пришла и его пора заплакать. Он замигал глазами, заплакал и беспокойно задвигался...
"Guilty!" he cried, interrupting the defender. "Guilty! I confess my guilt! I stole, and I built up my swindles! I am an accursed man! I took the money from the strongbox, and I had my sister-in-law hide the stolen fur coat... I repent! I am guilty of everything!"
– Виноват! – заговорил он, перебивая защитника. – Виноват! Сознаю свою вину! Украл и мошенства строил! Окаянный я человек! Деньги я из сундука взял, а шубу краденую велел свояченице спрятать... Каюсь! Во всем виноват!
And the defendant told how the whole affair had gone. He was convicted.
И подсудимый рассказал, как было дело. Его осудили.