A Classicist's Misfortune
Случай с классиком
Headnote
1 A Classicist’s Misfortune (“Случай с классиком” in the original) appeared in 1883, in the thick of Chekhov’s years writing rapid comic sketches for the humor weeklies under the “Antosha Chekhonte” byline. The title’s классик points to the story’s target: the classical gymnasium curriculum of Imperial Russia, in which a boy’s whole future could turn on his command of Greek grammar – verb tenses, accent rules, the enclitic particles – subjects remote from any use he would ever make of them.
The story is built on a single collapse: thirteen-year-old Vanya Ottepelev fails his Greek examination, and the household’s reaction escalates in stages that have nothing to do with the boy himself. His mother’s grief curdles instantly into self-pity and rage; the aunt arrives already certain of catastrophe and promptly redirects the blame onto the mother’s social ambitions for the family; and the lodger Kuporosov – summoned as a substitute disciplinarian precisely because he is considered “educated,” though his own culture amounts to a manual on ballroom dancing and a taste for meat on fast days – is deputized to administer the beating the mother claims she is too unwell to give herself. Chekhov never comments on any of this. He simply records the sequence of small, self-interested performances that assemble themselves into a household’s response to a child’s distress.
The Greek itself is rendered with the pedant’s precision Chekhov liked to use against pedantry: the future of phero, the circumflex accent, the enclitics, are exact points of grammar, not vague mockery of “hard lessons.” A reader need not follow the Greek to feel its weight – that is the point: it is a body of knowledge entirely disconnected from the emotional catastrophe it triggers. The story ends on Chekhov’s characteristic refusal to resolve anything: Vanya is beaten, makes no sound, and the family’s verdict – to abandon the classical course and put him “to the trade” – is delivered flatly, as a fact, with no judgment attached to whether it is a rescue or a second defeat.
On his way to his Greek examination, Vanya Ottepelev kissed every icon in the house. His stomach was churning, a chill breathed under his heart, and the heart itself pounded and faltered with dread of the unknown. What would befall him today? A three or a two? Some six times he went to his mother for her blessing, and as he left he begged his aunt to pray for him. Walking to the gymnasium, he gave a beggar two kopecks, reckoning that these two kopecks would buy off his ignorance and that God, please God, would not let him run into those numerals with the *tessarakonta* and the *oktokaideka*.
Собираясь идти на экзамен греческого языка, Ваня Оттепелев перецеловал все иконы. В животе у него перекатывало, под сердцем веяло холодом, само сердце стучало и замирало от страха перед неизвестностью. Что-то ему будет сегодня? Тройка или двойка? Раз шесть подходил он к мамаше под благословение, а уходя, просил тетю помолиться за него. Идя в гимназию, он подал нищему две копейки, в расчете, что эти две копейки окупят его незнания и что ему, бог даст, не попадутся числительные с этими тессараконта и октокайдека.
He came home from the gymnasium late, past four. He came in and lay down without a sound. His thin face was pale. Dark rings showed round his reddened eyes.
Воротился он из гимназии поздно, в пятом часу. Пришел и бесшумно лег. Тощее лицо его было бледно. Около покрасневших глаз темнели круги.
"Well, what? How was it? What did you get?" his mother asked, coming up to the bed.
– Ну, что? Как? Сколько получил? – спросила мамаша, подойдя к кровати.
Vanya blinked, twisted his mouth to one side, and began to cry. His mother turned pale, opened her mouth, and threw up her hands. The little trousers she had been mending fell from her lap.
Ваня замигал глазами, скривил в сторону рот и заплакал. Мамаша побледнела, разинула рот и всплеснула руками. Штанишки, которые она починяла, выпали у нее из рук.
"What are you crying for? Didn’t you get through, then?" she asked.
– Чего же ты плачешь? Не выдержал, стало быть? – спросила она.
"I c– cut myself... I got a two..."
– По... порезался... Двойку получил...
"I knew it! I had a feeling it would be so!" his mother broke out. "Oh, Lord! How did you fail? Why? In what subject?"
– Так и знала! И предчувствие мое такое было! – заговорила мамаша. – Ох, господи! Как же ты это не выдержал? Отчего? По какому предмету?
"In Greek... I, Mamma... They asked me the future of *phero*, and I... instead of saying *oisomai* I said *opsomai*. Then... then... the circumflex doesn’t go if the last syllable is long, and I... I lost my head... forgot that the alpha there is long... and I went and put a circumflex on it. Then Artaxerksov made me list the enclitic particles... I was listing them and by accident got a pronoun mixed in... I made a mistake... And he gave me a two... Unhappy... I am a... I studied all night... All this week I got up at four..."
– По греческому... Я, мамочка... Спросили меня, как будет будущее от "феро", а я... я вместо того, чтоб сказать "ойсомай", сказал "опсомай". Потом... потом... облеченное ударение не ставится, если последний слог долгий, а я... я оробел... забыл, что альфа тут долгая... взял да и поставил облеченное. Потом Артаксерксов велел перечислить энклитические частицы... Я перечислял и нечаянно местоимение впутал... Ошибся... Он и поставил двойку... Несчастный... я человек... Всю ночь занимался... Всю эту неделю в четыре часа вставал...
"No, not you – it’s I who am unhappy because of you, you wretched boy! I am the unhappy one! You’ve whittled me down to a splinter, you Herod, you tormentor, my wicked doing! I pay for you, for such worthless trash, I bend my back, I suffer, one might say, and what do I get from you for it? How do you study?"
– Нет, не ты, а я у тебя несчастная, подлый мальчишка! Я у тебя несчастная! Щепку ты из меня сделал, ирод, мучитель, злое мое произволение! Плачу за тебя, за дрянь этакую непутящую, спину гну, мучаюсь и, можно сказать, страдаю, а какое от тебя внимание? Как ты учишься?
"I... I do study. All night... You saw yourself..."
– Я... я занимаюсь. Всю ночь... Сами видели...
"I’ve prayed God to send me death, and He doesn’t send it, sinner that I am... My tormentor! Other people have children like children, and I have one, one only – and not a bit of sense in him, not a hair of good in him. Should I beat you? I would, but where am I to find the strength? Where, Mother of God, am I to find the strength?"
– Молила бога, чтоб смерть мне послал, не посылает, грешнице... Мучитель ты мой! У других дети, как дети, а у меня один-единственный – и никакой точки от него, никакого пути. Бить тебя? Била бы, да где же мне сил взять? Где же, божья матерь, сил взять?
His mother covered her face with the flap of her jacket and burst into sobs. Vanya writhed with anguish and pressed his forehead to the wall. His aunt came in.
Мамаша закрыла лицо полой кофточки и зарыдала. Ваня завертелся от тоски и прижал свой лоб к стене. Вошла тетя.
"Well, there... I had a feeling..." she began, guessing at once what was the matter, turning pale and throwing up her hands. "All morning such a weight on me... Well, well, I thought, trouble is coming... And so it has."
– Ну, вот... Предчувствие мое... – заговорила она, сразу догадавшись, в чем дело, бледнея и всплескивая руками. – Всё утро тоска... Ну-у, думаю, быть беде... Оно вот так и вышло...
"My robber, my tormentor!" his mother brought out.
– Разбойник мой, мучитель! – проговорила мамаша.
"What are you scolding him for?" his aunt rounded on her, pulling the coffee-colored kerchief off her head with a jerk. "Is it his fault? It’s your fault! Yours! Why on earth did you have to send him to that gymnasium in the first place? What sort of gentry are you, anyway? Trying to climb into the gentry! Oh, yes indeed, they’ll make gentlefolk of you just like that! Whereas if you’d done as I said, and put him to the trade, into an office, like my Kuzya... Kuzya, now, he gets five hundred a year. Five hundred – is that a joke? And you’ve worn yourself out, and worn the boy out, with this learning, curse it. Skinny, coughing... just look at him: he’s thirteen years old, and he looks like a boy of ten."
– Чего же ты его ругаешь? – набросилась на нее тетя, нервно стаскивая со своей головки платочек кофейного цвета. – Нешто он виноват? Ты виноватая! Ты! Ну, с какой стати ты его в эту гимназию отдала? Что ты за дворянка такая? В дворяне лезете? А-а-а-а... Как же, беспременно, так вот вас и сделают дворянами! А было бы вот, как я говорила, по торговой бы части... в контору-то, как мой Кузя... Кузя-то, вот, пятьсот в год получает. Пятьсот – шутка ли? И себя ты замучила, и мальчишку замучила ученостью этой, чтоб ей пусто было. Худенький, кашляет... погляди: тринадцать лет ему, а вид у него, точно у десятилетнего.
"No, Nastenka, no, my dear! I haven’t beaten him enough, my tormentor! That’s what he needs, a beating! U-u-u... you Jesuit, you Mahomet, my tormentor!" – she raised her fist against her son. "I ought to flog you, but I haven’t the strength. They told me long ago, when he was still little: ’Beat him, beat him’... I wouldn’t listen, sinner that I am. And now look at me suffering for it. Just you wait! I’ll thrash you! Just you wait..."
– Нет, Настенька, нет, милая! Мало я его била, мучителя моего! Бить бы нужно, вот что! У-у-у... иезуит, магомет, мучитель мой! – замахнулась она на сына. – Пороть бы тебя, да силы у меня нет. Говорили мне прежде, когда он еще мал был: "Бей, бей"... Не послушала, грешница. Вот и мучаюсь теперь. Постой же! Я тебя выдеру! Постой...
His mother shook a wet fist and, weeping, went off to the lodger’s room. Her lodger, Yevtikhy Kuzmich Kuporosov, was sitting at his table reading a *Self-Instructor in Dancing*. Yevtikhy Kuzmich was a clever and educated man. He talked through his nose, washed with a soap that made everyone in the house sneeze, ate meat on fast days, and was on the lookout for an educated bride, on account of which he was reckoned the cleverest lodger there was. He sang tenor.
Мамаша погрозила мокрым кулаком и, плача, пошла в комнату жильца. Ее жилец, Евтихий Кузьмич Купоросов, сидел у себя за столом и читал "Самоучитель танцев". Евтихий Кузьмич – человек умный и образованный. Он говорит в нос, умывается с мылом, от которого пахнет чем-то таким, от чего чихают все в доме, кушает он в постные дни скоромное и ищет образованную невесту, а потому считается самым умным жильцом. Поет он тенором.
"Sir!" his mother addressed him, dissolving in tears. "Be so noble as to give my... a whipping. Do me the kindness! He didn’t get through, my grief! Would you believe it, he didn’t get through! I cannot punish him myself, being weak and unwell as I am... Whip him in my place, be so noble and so delicate about it, Yevtikhy Kuzmich! Do a sick woman this honor!"
– Батюшка! – обратилась к нему мамаша, заливаясь слезами. – Будьте столь благородны, посеките моего... Сделайте милость! Не выдержал, горе мое! Верите ли, не выдержал! Не могу я наказывать, по слабости моего нездоровья... Посеките его заместо меня, будьте столь благородны и деликатны, Евтихий Кузьмич! Уважьте больную женщину!
Kuporosov frowned and let out a deep sigh through his nostrils. He thought a moment, drummed his fingers on the table, sighed once more, and went to Vanya.
Купоросов нахмурился и выпустил сквозь ноздри глубочайший вздох. Он подумал, постучал пальцами по столу и, еще раз вздохнув, пошел к Ване.
"You are being educated, so to speak!" he began. "Given schooling, given a start in life, you outrageous young man! What is the meaning of this?"
– Вас, так сказать, учат! – начал он. – Образовывают, ход дают, возмутительный молодой человек! Вы почему?
He talked a long while, delivered a whole speech. He touched on learning, on light and darkness.
Он долго говорил, сказал целую речь. Упомянул о науке, о свете и тьме.
"Just so, young man!"
– Н-да-с, молодой человек!
Having finished his speech, he took off his belt and pulled Vanya by the arm.
Кончив речь, он снял с себя ремень и потянул Ваню за руку.
"There’s no other way with you!" he said.
– С вами иначе нельзя! – сказал он.
Vanya bent obediently and thrust his head between his knees. His pink, protruding ears twitched against the new tricot trousers with their brown stripe...
Ваня покорно нагнулся и сунул свою голову в его колени. Розовые, торчащие уши его задвигались по новым триковым брюкам с коричневыми лампасами...
Vanya did not utter a single sound. That evening, at a family council, it was decided to put him to the trade.
Ваня не издал ни одного звука. Вечером, на семейном совете, решено было отдать его по торговой части.