The Death of a Government Clerk
Смерть чиновника
Headnote
"The Death of a Government Clerk" ("Смерть чиновника") appeared in 1883 in the comic weekly Oskolki ("Splinters"), under the signature Antosha Chekhonte, during the years Chekhov was supporting his family by churning out short humorous copy for the Petersburg and Moscow magazines while finishing his medical degree. It is one of the most compact and most quoted of these early pieces – a joke stretched taut until it turns fatal, and a first, unmistakable sounding of the theme of rank-terror that Chekhov would return to across the decade.
The premise could not be smaller: a minor clerk sneezes on a stranger at the theater, a stranger who turns out, embarrassingly, to hold a rank several grades above his own. What follows is not really about the sneeze. Chervyakov apologizes once, is waved off, and cannot let it rest – he apologizes again, and again, each repetition less about courtesy than about his own dread of having given offense to a superior, real or imagined. The general’s patience runs out exactly where an ordinary reader’s would; the clerk’s does not, and his growing anxiety says everything about the world he lives in and nothing at all about the man he is pursuing. The story’s engine is the gap between the triviality of the original event and the servility it detonates.
The comedy is of the fast early manner – brisk exchanges, a single absurdity worked without ornament – but the final line pivots hard: the clerk goes home and, "without taking off his uniform coat," dies. Chekhov offers no diagnosis and no moral. The uniform coat left on is the only comment the story permits itself, a Chekhovian detail doing the work an explanatory sentence would otherwise have to do. Readers of the 1880s would have recognized at once the world of the Table of Ranks, in which a "civil general" (a rank, not a military one) commanded the kind of terror that could plausibly stop a smaller man’s heart; the joke and the horror of the story both depend on how ordinary that terror was.
One fine evening a no less fine executive clerk, Ivan Dmitrich Chervyakov, was sitting in the second row of the stalls, looking through opera glasses at "The Bells of Corneville." He looked, and felt himself at the height of bliss. But suddenly... In stories one often meets this "but suddenly." The authors are right: life is so full of suddennesses! But suddenly his face wrinkled up, his eyes rolled back, his breath stopped... he took the glasses from his eyes, bent forward, and... achoo! He sneezed, as you see. Sneezing is forbidden to no one, anywhere. Peasants sneeze, and police superintendents sneeze, and sometimes even privy councillors sneeze. Everyone sneezes. Chervyakov was not in the least embarrassed; he wiped himself with his handkerchief and, being a polite man, looked around to see whether his sneeze had disturbed anyone. But now he did have to be embarrassed. He saw that the little old man sitting in front of him, in the first row of the stalls, was carefully wiping his bald head and his neck with his glove and muttering something. In the little old man Chervyakov recognized the civil general Brizzhalov, who served in the department of communications.
В один прекрасный вечер не менее прекрасный экзекутор, Иван Дмитрич Червяков, сидел во втором ряду кресел и глядел в бинокль на "Корневильские колокола". Он глядел и чувствовал себя на верху блаженства. Но вдруг... В рассказах часто встречается это "но вдруг". Авторы правы: жизнь так полна внезапностей! Но вдруг лицо его поморщилось, глаза подкатились, дыхание остановилось... он отвел от глаз бинокль, нагнулся и... апчхи!!! Чихнул, как видите. Чихать никому и нигде не возбраняется. Чихают и мужики, и полицеймейстеры, и иногда даже и тайные советники. Все чихают. Червяков нисколько не сконфузился, утерся платочком и, как вежливый человек, поглядел вокруг себя: не обеспокоил ли он кого-нибудь своим чиханьем? Но тут уж пришлось сконфузиться. Он увидел, что старичок, сидевший впереди него, в первом ряду кресел, старательно вытирал свою лысину и шею перчаткой и бормотал что-то. В старичке Червяков узнал статского генерала Бризжалова, служащего по ведомству путей сообщения.
"I splashed him! – thought Chervyakov. – Not my superior, someone else’s, but awkward all the same. I must apologize."
"Я его обрызгал! – подумал Червяков. – Не мой начальник, чужой, но все-таки неловко. Извиниться надо".
Chervyakov coughed, leaned his torso forward, and whispered into the general’s ear:
Червяков кашлянул, подался туловищем вперед и зашептал генералу на ухо:
"Excuse me, your ex’ncy, I splashed you... I did it without meaning to..."
– Извините, ваше-ство, я вас обрызгал... я нечаянно...
"It’s nothing, nothing..."
– Ничего, ничего...
"For God’s sake, forgive me. I really... I didn’t mean to!"
– Ради бога, извините. Я ведь... я не желал!
"Ah, do sit down, please! Let me listen!"
– Ах, сидите, пожалуйста! Дайте слушать!
Chervyakov grew embarrassed, smiled stupidly, and began looking at the stage. He looked, but he no longer felt any bliss. He began to be tormented by uneasiness. In the interval he went up to Brizzhalov, walked around near him, and, overcoming his timidity, muttered:
Червяков сконфузился, глупо улыбнулся и начал глядеть на сцену. Глядел он, но уж блаженства больше не чувствовал. Его начало помучивать беспокойство. В антракте он подошел к Бризжалову, походил возле него и, поборовши робость, пробормотал:
"I splashed you, your ex’ncy... Forgive me... I really... it wasn’t that I..."
– Я вас обрызгал, ваше-ство... Простите... Я ведь... не то чтобы...
"Ah, enough of that... I’d already forgotten, and you’re still on about it!" said the general, and twitched his lower lip impatiently.
– Ах, полноте... Я уж забыл, а вы всё о том же! – сказал генерал и нетерпеливо шевельнул нижней губой.
"He’s forgotten, but there’s malice in his own eyes, – thought Chervyakov, glancing suspiciously at the general. – And he won’t even talk to me. I ought to explain to him that it’s the law of nature, that I never meant it, or else he’ll think I meant to spit at him. He doesn’t think so now, but he will later!.."
"Забыл, а у самого ехидство в глазах, – подумал Червяков, подозрительно поглядывая на генерала. – И говорить не хочет. Надо бы ему объяснить, что я вовсе не желал... что это закон природы, а то подумает, что я плюнуть хотел. Теперь не подумает, так после подумает!.."
Arriving home, Chervyakov told his wife about his misconduct. His wife, it seemed to him, took what had happened altogether too lightly; she was merely frightened at first, and then, once she learned that Brizzhalov was "someone else’s" superior, she calmed down.
Придя домой, Червяков рассказал жене о своем невежестве. Жена, как показалось ему, слишком легкомысленно отнеслась к происшедшему; она только испугалась, а потом, когда узнала, что Бризжалов "чужой", успокоилась.
"You’d better go and apologize all the same, – she said. – He’ll think you don’t know how to behave yourself in public!"
– А все-таки ты сходи, извинись, – сказала она. – Подумает, что ты себя в публике держать не умеешь!
"That’s just it! I did apologize, but he acted somehow strangely... Not one sensible word did he say. And besides, there was no time to talk."
– То-то вот и есть! Я извинялся, да он как-то странно... Ни одного слова путного не сказал. Да и некогда было разговаривать.
The next day Chervyakov put on a new uniform coat, had his hair cut, and went to Brizzhalov to explain himself... Entering the general’s reception room, he saw many petitioners there, and among the petitioners the general himself, who had already begun receiving petitions. Having questioned several petitioners, the general raised his eyes to Chervyakov as well.
На другой день Червяков надел новый вицмундир, подстригся и пошел к Бризжалову объяснить... Войдя в приемную генерала, он увидел там много просителей, а между просителями и самого генерала, который уже начал прием прошений. Опросив несколько просителей, генерал поднял глаза и на Червякова.
"Yesterday at the Arkadia, if you recall, your ex’ncy, – the clerk began to report, – I sneezed, and... accidentally splashed... Forg..."
– Вчера в "Аркадии", ежели припомните, ваше-тво, – начал докладывать экзекутор, – я чихнул-с и... нечаянно обрызгал... Изв...
"What nonsense... God knows what! What can I do for you?" – the general turned to the next petitioner.
– Какие пустяки... Бог знает что! Вам что угодно? – обратился генерал к следующему просителю.
"He won’t talk to me! – thought Chervyakov, turning pale. – He’s angry, that means... No, this can’t be left as it is... I’ll explain it to him..."
"Говорить не хочет! – подумал Червяков, бледнея. – Сердится, значит... Нет, этого нельзя так оставить... Я ему объясню..."
When the general had finished his conversation with the last petitioner and was making his way to the inner apartments, Chervyakov stepped after him and began to mutter:
Когда генерал кончил беседу с последним просителем и направился во внутренние апартаменты, Червяков шагнул за ним и забормотал:
"Your ex’ncy! If I make bold to trouble your ex’ncy, it’s precisely out of a feeling, I might say, of repentance!.. It wasn’t on purpose, as your ex’ncy well knows-s!"
– Ваше-ство! Ежели я осмеливаюсь беспокоить ваше-ство, то именно из чувства, могу сказать, раскаяния!.. Не нарочно, сами изволите знать-с!
The general pulled a tearful face and waved his hand.
Генерал состроил плаксивое лицо и махнул рукой.
"But you’re simply making a joke of it, my dear sir!" – he said, vanishing behind the door.
– Да вы просто смеетесь, милостисдарь! – сказал он, скрываясь за дверью.
"Where’s the joke in this? – thought Chervyakov. – There’s no joke here at all! A general, and he can’t understand! Very well then, I shan’t apologize to that blusterer any more! To the devil with him! I’ll write him a letter, but I won’t go there again! By God, I won’t!"
"Какие же тут насмешки? – подумал Червяков. – Вовсе тут нет никаких насмешек! Генерал, а не может понять! Когда так, не стану же я больше извиняться перед этим фанфароном! Чёрт с ним! Напишу ему письмо, а ходить не стану! Ей-богу, не стану!"
So thought Chervyakov, walking home. He did not write the general a letter. He thought and thought, and could not contrive that letter at all. He had to go the next day and explain in person.
Так думал Червяков, идя домой. Письма генералу он не написал. Думал, думал, и никак не выдумал этого письма. Пришлось на другой день идти самому объяснять.
"I came yesterday to trouble your ex’ncy, – he began to mutter, when the general raised his questioning eyes to him, – not in order to make a joke, as you were pleased to say. I was apologizing for having splashed you-s while sneezing... and I never thought of joking. How should I dare to joke? If we start joking, then there’ll be no respect left at all for persons... none at all..."
– Я вчера приходил беспокоить ваше-ство, – забормотал он, когда генерал поднял на него вопрошающие глаза, – не для того, чтобы смеяться, как вы изволили сказать. Я извинялся за то, что, чихая, брызнул-с... а смеяться я и не думал. Смею ли я смеяться? Ежели мы будем смеяться, так никакого тогда, значит, и уважения к персонам... не будет...
"Get out!!" – the general suddenly bellowed, turning blue and beginning to shake.
– Пошел вон!! – гаркнул вдруг посиневший и затрясшийся генерал.
"What-s?" – Chervyakov asked in a whisper, going faint with terror.
– Что-с? – спросил шёпотом Червяков, млея от ужаса.
"Get out!!" – the general repeated, stamping his feet.
– Пошел вон!! – повторил генерал, затопав ногами.
Something gave way inside Chervyakov’s belly. Seeing nothing, hearing nothing, he backed toward the door, went out into the street, and trudged off... Arriving home mechanically, without taking off his uniform coat, he lay down on the sofa and... died.
В животе у Червякова что-то оторвалось. Ничего не видя, ничего не слыша, он попятился к двери, вышел на улицу и поплелся... Придя машинально домой, не снимая вицмундира, он лег на диван и... помер.