A Reporter's Dream
Сон репортера
Headnote
1 A Reporter’s Dream (“Сон репортера” in the original) appeared in 1883, during the years Chekhov was publishing at a furious clip under the pseudonym “Antosha Chekhonte” in the humor weeklies of Moscow and Petersburg. It belongs to the assignment-sketch vein of his earliest comic work: a small, self-contained absurdity built out of the daily indignities of a hack journalist’s trade – the peremptory editor’s note, the unpaid expenses, the assignment nobody wants but someone must cover.
2 The premise is slight by design: a reporter, ordered to cover a charity ball he cannot really afford to attend, falls asleep on the sofa before he ever gets there, and dreams the whole glittering evening instead – the liveried carriage, the fawning crowd, the sudden fluent French, the porcelain vase won at the lottery and then smashed by a jealous dream- Frenchwoman. Chekhov lets the fantasy inflate to absurd, almost Gogolian proportions (a vase that grows until it will not fit in the room) before popping it: the reporter wakes on the floor, bruised from a fall that happened only in the dream, and simply goes back to sleep, missing the ball altogether.
3 The joke turns on journalism itself. The reporter never has to attend the ball to write it up – he files two hundred lines on an evening he slept through, scolding society for not knowing how to enjoy itself, then turns from the editor and mutters the same contemptuous word ("brute") he used at the very start. Nothing has changed; the dream has simply let him rehearse, in miniature and at no cost, the flattery, excess, and petty cruelty he imagines lies on the other side of an assignment he’ll never actually be sent to do properly. It is a young Chekhov’s first sly footnote on the gap between what journalism reports and what journalism is.
"I must insist that you be at the costume ball of the French colony this evening. There is no one else to send. Give it a write-up, as detailed as possible. If for some reason you cannot be at the ball, let me know at once – I’ll ask someone else. Enclosed is your ticket. Yours... (the editor’s signature follows).
"Настоятельно прошу быть сегодня на костюмированном балу французской колонии. Кроме вас, идти некому. Дадите заметку, возможно подробнее. Если же почему-либо не можете быть на балу, то немедленно уведомьте – попрошу кого-нибудь другого. При сем прилагаю билет. Ваш... (следует подпись редактора).
P. S. There will be an allegri lottery. A vase donated by the President of the French Republic is to be raffled off. I hope you win it."
P. S. Будет лотерея-аллегри. Будет разыграна ваза, подаренная президентом французской республики. Желаю вам выиграть".
Having read this letter, Pyotr Semyonych, a reporter, lay down on the sofa, lit a cigarette, and stroked his chest and belly with self-satisfaction. (He had just dined.)
Прочитав это письмо, Петр Семеныч, репортер, лег на диван, закурил папиросу и самодовольно погладил себя по груди и по животу. (Он только что пообедал.)
"I hope you win it," he said, mimicking the editor. "And what money am I supposed to buy the ticket with? He’s hardly going to give me money for expenses, the brute. Stingy as Plyushkin. He ought to take a lesson from the foreign editorial offices... There they know how to value a man. Say you’re Stanley, off to find Livingstone. Fine. Take so many thousand pounds sterling! You’re John Bull, off to find the Jeannette. Fine. Take ten thousand! You’re going to cover a ball of the French colony. Fine. Take... fifty thousand or so... That’s how they do it abroad! And he sends me a single ticket, and afterward he’ll pay me five kopecks a line, and imagines that... The bru-u-ute!.."
– Желаю вам выиграть, – передразнил он редактора. – А на какие деньги я куплю билет? Небось, денег на расходы не даст, ска-атина. Скуп, как Плюшкин. Взял бы он пример с заграничных редакций... Там умеют ценить людей. Ты, положим, Стэнли, едешь отыскивать Ливингстона. Ладно. Бери столько-то тысяч фунтов стерлингов! Ты, Джон Буль, едешь отыскивать "Жаннетту". Ладно. Бери десять тысяч! Ты идешь описывать бал французской колонии. Ладно. Бери... тысяч пятьдесят... Вот как за границей! А он мне прислал один билет, потом заплатит по пятаку за строчку и воображает... Ска-а-тина!..
Pyotr Semyonych closed his eyes and fell to thinking. A multitude of thoughts, small and large, began stirring in his head. But soon all these thoughts were covered over by a kind of pleasant rosy fog. Out of every crack, every hole, every window, a jelly came creeping slowly in all directions, half-transparent, soft... The ceiling began to sink... Little men went scurrying about, little horses with duck heads, some large soft wing began to flap, a river began to flow... A little typesetter with very large letters walked past and smiled... Everything drowned in his smile and... Pyotr Semyonych began to dream.
Петр Семеныч закрыл глаза и задумался. Множество мыслей, маленьких и больших, закопошилось в его голове. Но скоро все эти мысли покрылись каким-то приятным розовым туманом. Из всех щелей, дыр, окон медленно поползло во все стороны желе, полупрозрачное, мягкое... Потолок стал опускаться... Забегали человечки, маленькие лошадки с утиными головками, замахало чье-то большое мягкое крыло, потекла река... Прошел мимо маленький наборщик с очень большими буквами и улыбнулся... Всё утонуло в его улыбке и... Петру Семенычу начало сниться.
He put on a tailcoat, white gloves, and went out into the street. At the entrance a carriage bearing the editorial monogram has long been waiting for him. A footman in livery jumps down from the box and helps him into the carriage, handing him up as though he were an aristocratic young lady.
Он надел фрак, белые перчатки и вышел на улицу. У подъезда давно уже ожидает его карета с редакционным вензелем. С козел соскакивает лакей в ливрее и помогает ему сесть в карету, подсаживает его, точно барышню-аристократку.
In no more than a minute the carriage stops at the entrance of the Assembly of the Nobility. He, frowning, hands over his coat and walks with importance up the richly appointed, illuminated staircase. Tropical plants, flowers from Nice, costumes worth thousands.
Через какую-нибудь минуту карета останавливается у подъезда Благородного собрания. Он, нахмурив лоб, сдает свое платье и с важностью идет вверх по богато убранной, освещенной лестнице. Тропические растения, цветы из Ниццы, костюмы, стоящие тысячи.
"The correspondent..." runs a whisper through the crowd of many thousands. "That’s him..."
– Корреспондент... – пробегает шёпот в многотысячной толпе. – Это он...
A little old man with a worried face, decorated with orders, runs up to him.
К нему подбегает маленький старичок с озабоченным лицом, в орденах.
"Do excuse me, please!" he says to Pyotr Semyonych. "Ah, do excuse me, please!" And the whole hall echoes after him:
– Извините, пожалуйста! – говорит он Петру Семенычу. – Ах, извините, пожалуйста! И вся зала вторит за ним:
"Ah, do excuse us, please!"
– Ах, извините, пожалуйста!
"Ah, enough of that! You embarrass me, really..." says the reporter.
– Ах, полноте! Вы меня конфузите, право... – говорит репортер.
And he, to his own enormous astonishment, suddenly begins rattling away in French. Before now he had known only "merci," and now – there you have it!
И он вдруг, к великому своему удивлению, начинает трещать по-французски. Ранее знал одно только "merci", а теперь – на поди!
Pyotr Semyonych takes a flower and throws down a hundred rubles, and just at that moment a telegram is delivered from the editor: "Win the President of the French Republic’s gift and describe your impressions. Payment for a thousand words has been made. Spare no expense." He goes to the allegri and begins buying tickets. He buys one... two... ten... He buys a hundred, then finally a thousand, and wins the vase of Sèvres porcelain. Clasping the vase in both arms, he hurries on.
Петр Семеныч берет цветок и бросает сто рублей, и как раз в это время подают от редактора телеграмму: "Выиграйте дар президента французской республики и опишите ваши впечатления. Ответ на тысячу слов уплачен. Не жалейте денег". Он идет к аллегри и начинает брать билеты. Берет один... два... десять... Берет сто, наконец тысячу и получает вазу из севрского фарфора. Обняв обеими руками вазу, спешит дальше.
Coming toward him is a little lady with luxuriant flaxen hair and blue eyes. Her costume is remarkable, beyond all criticism. A crowd trails behind her.
Навстречу ему идет дамочка с роскошными льняными волосами и голубыми глазами. Костюм у нее замечательный, выше всякой критики. За ней толпа.
"Who is that?" asks the reporter.
– Кто это? – спрашивает репортер.
"Oh, that’s a certain noble Frenchwoman. Sent for from Nice, along with the flowers."
– А это одна знатная француженка. Выписана из Ниццы вместе с цветами.
Pyotr Semyonych goes up to her and introduces himself. A minute later he has taken her arm and is walking, walking... There is much he needs to find out from the Frenchwoman, very much... She is so charming!
Петр Семеныч подходит к ней и рекомендуется. Через минуту он берет ее под руку и ходит, ходит... Ему многое нужно разузнать от француженки, очень многое... Она так прелестна!
"She is mine!" he thinks. "And where in my room shall I put the vase?" he wonders, admiring the Frenchwoman. His room is small, and the vase keeps growing, growing, until it has grown so large it no longer fits in the room at all. He is ready to weep.
"Она моя! – думает он. – А где я у себя в комнате поставлю вазу?" – соображает он, любуясь француженкой. Комната его мала, а ваза всё растет, растет и так разрослась, что не помещается даже в комнате. Он готов заплакать.
"A-a-ah... so you love the vase more than you love me?" the Frenchwoman suddenly says, out of nowhere, and – bang goes her fist into the vase!
– А-а-а... так вы вазу любите больше, чем меня? – говорит вдруг ни с того, ни с сего француженка и – трах кулаком по вазе!
The precious vessel cracks loudly and flies to pieces. The Frenchwoman bursts out laughing and runs off somewhere into the fog, into a cloud. All the newspapermen stand there laughing... Pyotr Semyonych, enraged, foaming at the mouth, runs after them and suddenly, finding himself in the Bolshoi Theater, falls headfirst from the sixth tier.
Драгоценный сосуд громко трещит и разлетается вдребезги. Француженка хохочет и бежит куда-то в туман, в облако. Все газетчики стоят и хохочут... Петр Семеныч, рассерженный, с пеной у рта, бежит за ними и вдруг, очутившись в Большом театре, падает вниз головой с шестого яруса.
Pyotr Semyonych opens his eyes and finds himself on the floor, next to his sofa. His back and elbow ache from the fall.
Петр Семеныч открывает глаза и видит себя на полу, около своего дивана. У него от ушиба болят спина и локоть.
"Thank God, there’s no Frenchwoman," he thinks, rubbing his eyes. "So the vase must be intact. It’s a good thing I’m not married – otherwise the children might well have gotten up to mischief and broken it."
"Слава богу, нет француженки, – думает он, протирая глаза. – Ваза, значит, цела. Хорошо, что я не женат, а то, пожалуй, дети стали бы шалить и разбили вазу".
Having rubbed his eyes properly, he finds there is no vase either.
Протерев же глаза как следует, он не видит и вазы.
"It was all a dream," he thinks. "But it’s already past midnight... The ball must have started long ago, time to go... I’ll lie here a little longer, and then – off I go!"
"Всё это сон, – думает он. – Однако уже первый час ночи... Бал давно уже начался, пора ехать... Полежу еще немного и – марш!"
Having lain there a little longer, he stretched and... fell asleep – and so never did make it to the ball of the French colony.
Полежав еще немного, он потянулся и... заснул – и так и не попал на бал французской колонии.
"Well, then?" the editor asked him the next day. "Were you at the ball? Did you enjoy it?"
– Ну, что? – спросил у него на другой день редактор. – Были на балу? Понравилось?
"So-so... Nothing special..." he said, putting on a bored expression. "Flat. Dull. I’ve written a two-hundred-line piece. I give our society a bit of a scolding for not knowing how to enjoy itself." And having said this, he turned to the window and thought of the editor:
– Так себе... Ничего особенного... – сказал он, делая скучающее лицо. – Вяло. Скучно. Я написал заметку в двести строк. Немножко браню наше общество за то, что оно не умеет веселиться. – И, сказавши это, он отвернулся к окну и подумал про редактора:
"The bru-u-ute!!"
– Ска-атина!!