A certain philosopher once said that if postmen only knew how much foolishness, vulgarity, and nonsense they are obliged to carry about in their bags, they would not run so briskly, and would certainly demand a raise in salary. And it is true. One poor postman, gasping and headlong, flies up to the sixth floor for the sake of delivering a single line: "Darling! Kisses! Your Mishka!" – or a calling card reading "Eau de Cologne Pantalonovich Podbryushkin." Another wretch rings a quarter of an hour at some door, freezing and languishing, in order to deliver, to the right address, a lewd account of a debauch at Captain Yepishkin’s. A third runs about the courtyard like one possessed, searching for the caretaker, to hand a tenant a letter that begs him "not to cross my path, or I’ll give you one in the mug!" – or else to "kiss the dear little children, and Anyutochka a happy birthday!" And to look at these men, one would think they were hauling about the very person of Kant, or Spinoza!

Некий философ сказал, что если бы почтальоны знали, сколько глупостей, пошлостей и нелепостей приходится им таскать в своих сумках, то они не бегали бы так быстро и наверное бы потребовали прибавки жалованья. Это правда. Иной почтальон, задыхаясь и сломя голову, летит на шестой этаж ради того, чтобы дотащить только одну строку: "Душка! Целую! Твой Мишка!", или же визитную карточку: "Одеколон Панталонович Подбрюшкин". Другой бедняга четверть часа звонится у двери, зябнет и томится, чтобы доставить по адресу скабрезное описание кутежа у капитана Епишкина. Третий, как угорелый, бегает по двору и ищет дворника, чтобы передать жильцу письмо, в котором просят "не попадаться, иначе я тебе в морду дам!" или же "поцеловать милых деточек, а Анюточку – с днем рожденья!" А поглядеть на них, так подумаешь, что они тащат самого Канта или Спинозу!

One idle Shpekin, fond of poking his nose about and finding out "what’s new in Europe," compiled a sort of statistical little table, a precious contribution to science. From this product of many years of observation it appears that, on the whole, the contents of ordinary people’s letters vary according to the season. In spring, love letters and letters about cures predominate; in summer, domestic letters and improving letters to one’s spouse; in autumn, wedding letters and letters about cards; in winter, official letters and gossip. And if one takes letters wholesale for an entire year and applies the method of percentages, then out of every hundred letters there fall:

Один досужий Шпекин, любивший запускать глазенапа и узнавать "что новенького в Европе", составил некоторого рода статистическую табличку, являющуюся драгоценным вкладом в науку. Из этого продукта долголетних наблюдений видно, что в общем содержание обывательских писем колеблется, смотря по сезону. Весною преобладают письма любовные и лечебные, летом – хозяйственные и назидательно-супружеские, осенью – свадебные и картежные, зимою – служебные и сплетнические. Если же взять письма оптом за целый год и пустить в ход процентный метод, то на каждые сто писем приходится:

seventy-two of the sort written for no reason at all, out of nothing better to do, simply because paper and a stamp happen to be at hand. In such letters people describe balls and the scenery, chew over the same old cud, pour from empty into void, ask "Why haven’t you married yet?", complain of boredom, whine, report that Anna Semyonovna is in an interesting condition, ask to be remembered "to everyone! everyone!", scold you for never calling on them, and so on;

семьдесят два таких, которые пишутся зря, от нечего делать, только потому, что есть под рукой бумага и марка. В таких письмах описывают балы и природу, жуют мочалу, переливают из пустого в порожнее, спрашивают: "Отчего вы не женитесь?", жалуются на скуку, ноют, сообщают, что Анна Семеновна в интересном положении, просят кланяться "всем! всем!", бранят, что у них не бываете, и проч.;

five love letters, of which only one contains an actual proposal of marriage;

пять любовных, из коих только в одном делается предложение руки;

four letters of congratulation;

четыре поздравительных;

five asking for a loan to be repaid on the first of the month;

пять, просящих взаймы до первой получки;

three dreadfully tiresome ones, written in a woman’s hand and smelling of woman; in these someone recommends "a young man," or asks you to procure something – a theater pass, say, or the latest little book; and at the end, an apology for the letter being written so illegibly and carelessly;

три ужасно надоедных, писанных женскою рукой и пахнущих женщиной; в этих рекомендуют "молодого человека" или просят достать что-нибудь вроде театральной контрамарки, новой книжки и т. п.; в конце извинение за то, что письмо написано неразборчиво и небрежно;

two sent to the editor’s office along with verses;

два, посылаемых в редакцию со стихами;

one "clever" one, in which Ivan Kuzmich sets forth to Semyon Semyonovich his opinion on the Bulgarian Question, or on the perils of publicity;

одно "умное", в котором Иван Кузьмич высказывает Семену Семеновичу свое мнение о Болгарском вопросе или о вреде гласности;

one in which a husband, in the name of the law, demands that his wife return home to resume "cohabitation";

одно, в котором муж именем закона требует, чтобы жена вернулась домой для "совместного сожития";

two to the tailor, asking him to sew a new pair of trousers and to wait a little longer for the old debt;

два к портному с просьбой сшить новые брюки и подождать старый должок;

one reminding someone of an old debt;

одно, напоминающее о старом долге;

three business letters; and

три деловых и

one dreadful one, full of tears, entreaties, and lamentation. "Papa has just died," or "Kolya has shot himself, come at once!" and so on.

одно ужасное, полное слез, мольбы и жалоб. "Сейчас умер папа" или "Застрелился Коля, поспешите!" и т. д.

Statistics

Cite this passage

Support this project