Sufferers
Страдальцы
Headnote
1 "Sufferers" (1886) is a light domestic comedy built around a single false alarm: young Lizochka Kudrinskaya, a sociable amateur actress with a devoted circle of admirers, is struck down by cramps after eating a carrot and a radish snatched from the kitchen, and spends two sleepless nights performing the role of a dying woman for the benefit of her patient, exhausted husband Vasya. Between moans she indulges in an elaborate fantasy of her own funeral, scolds Vasya for forgetting her illness the moment he kisses her, and has him act out a comic "Jewish life" sketch (mending an imaginary pocket watch in broken dialect) to keep her entertained – before rising the next morning, fully recovered, to hurry off to a theatrical rehearsal and leaving her husband, ragged from lack of sleep, to be lectured by his own superior for looking so unwell.
2 The story belongs to Chekhov’s gallery of self-dramatizing hypochondriacs and the patient spouses who indulge them, and turns on a familiar Chekhovian irony: the title’s "sufferers" are, in the end, not the invalid but the person tending her. The Latin tag mens sana in corpore sano, delivered straight-faced by Vasya’s superior as concerned advice, lands as the story’s punchline – diagnosing the husband’s exhaustion while remaining oblivious to its real cause. This edition preserves the period comic-dialect "Jewish life" routine performed by Vasya (a stock amateur-theatrical bit of the period, distinct from mockery of an actual person) as it appears in the source, without softening.
Lizochka Kudrinskaya, a young lady with a great many admirers, suddenly fell ill, and so seriously that her husband did not go to work, and a telegram was sent to her mother in Tver. She tells the story of her illness like this:
Лизочка Кудринская, молоденькая дамочка, имеющая много поклонников, вдруг заболела, да так серьезно, что муж ее не пошел на службу и ее мамаше в Тверь была послана телеграмма. Историю своей болезни она рассказывает таким образом:
"I went out to Lesnoye to visit my aunt. I stayed there a week, and then we all went off together to my cousin Varya’s. Varya’s husband, you know, is a bear and a tyrant (I’d shoot a husband like that), but we still had a merry time there. First of all, I took part in an amateur theatrical. We put on ’Scandal in a Respectable Family.’ Khrustalyov acted wonderfully! During the interval I drank some cold, terribly cold lemon water with just a drop of cognac in it... Lemon water with cognac is very much like champagne... I drank it and felt nothing at all. The day after the performance I went out riding with that Adolf Ivanych. It was a little damp, and I caught a chill. That’s probably when I caught cold. About three days later I went home to see how my dear, my good Vasya was getting on, and, by the way, to fetch my silk dress, the one with the little flowers. Vasya, of course, wasn’t home. I went into the kitchen to tell Praskovya to put the samovar on, and there on her table I saw the prettiest little young radishes and carrots, just like toys. I ate one little carrot, well, and a radish. I ate very little, but imagine, all at once a cramp starts up in me... spasms, spasms, spasms... Oh, I’m dying! Vasya comes running home from the office. Naturally, he clutches his hair and turns pale. They run for the doctor... You understand? Dying, simply dying!"
– Поехала я в Лесное к тете. Пожила я там неделю и потом со всеми отправилась к кузине Варе. Варин муж, вы знаете, бука и деспот (я застрелила бы такого мужа), но время мы провели там весело. Во-первых, я там участвовала в любительском спектакле. Шел "Скандал в благородном семействе". Хрусталев играл изумительно! Во время антракта я выпила холодной, ужасно холодной лимонной воды с немножечком коньяку... Лимонная вода с коньяком очень похожа на шампанское... Выпила и ничего не почувствовала. На другой день после спектакля ездила я верхом с этим Адольфом Иванычем. Было немножко сыро и меня продуло. Вероятно, я тогда же простудилась. Дня через три я поехала к себе домой посмотреть, как живет мой милый, мой хороший Вася, и кстати взять шёлковое платье, то самое, что цветочками. Васи, конечно, не застала дома. Пошла я в кухню сказать Прасковье, чтобы она поставила самовар, гляжу, а у ней на столе хорошенькие молоденькие репочки и морковочки, точно игрушечки. Я съела одну морковочку, ну, и репку. Очень немного съела, но представьте, вдруг у меня начинается резь... Спазмы, спазмы, спазмы... Ах, умираю! Прибегает со службы Вася. Натурально, хватает себя за волосы и бледнеет. Бегут за доктором... Понимаете? Умираю и умираю!
The spasms began at noon; the doctor came at about three, and by six Lizochka had fallen into a sound sleep, from which she did not wake until two in the morning.
Спазмы начались в полдень, в третьем часу приезжал доктор, а в шесть Лизочка уснула и спала крепким сном до двух часов ночи.
Two o’clock strikes... The light of a small night-lamp filters faintly through its blue shade. Lizochka lies in bed. Her white lace nightcap stands out sharply against the dark background of the red pillow. Patterned shadows from the lampshade lie across her pale face and round, plump shoulders. At her feet sits Vasily Stepanych, her husband. The poor fellow is happy that his wife is home at last, and at the same time terribly frightened by her illness.
Бьет два часа... Свет маленькой ночной лампы скудно пробивается сквозь голубой абажур. Лизочка лежит в постели. Ее белый кружевной чепчик резко вырисовывается на темном фоне красной подушки. На ее бледном лице и круглых, сдобных плечах лежат узорчатые тени от абажура. У ног сидит Василий Степанович, ее муж. Бедняга счастлив, что его жена наконец дома, и в то же время страшно напуган ее болезнью.
"Well, how are you feeling, Lizochka?" he asks in a whisper, noticing that she has woken.
– Ну, как ты себя чувствуешь, Лизочка? – спрашивает он шёпотом, заметив, что она проснулась.
"I’m better..." Lizochka moans. "I don’t feel the spasms anymore, but I can’t sleep... I simply can’t fall asleep!"
– Мне лучше... – стонет Лизочка. – Спазмов уже не чувствую, но не спится... Не могу уснуть!
"Isn’t it time, my angel, to change your compress?"
– Не пора ли тебе, мой ангел, переменить компресс?
Lizochka raises herself slowly, with a suffering expression, and inclines her head gracefully to one side. Vasily Stepanych, as if performing a sacred rite, barely touching her hot skin with his fingers, changes the compress. Lizochka winces, laughs at the cold water tickling her, and lies back down again.
Лизочка приподнимается медленно, со страдальческим выражением и грациозно склоняет голову набок. Василий Степаныч священнодейственно, едва касаясь пальцами горячего тела, переменяет компресс. Лизочка пожимается, смеется от холодной воды, которая щекочет ее, и опять ложится.
"You poor thing, you’re not sleeping!" she moans.
– Ты, бедный, не спишь! – стонет она.
"How could I sleep!"
– Могу ли я спать!
"It’s my nerves, Vasya. I’m a very nervous woman. The doctor prescribed something for my stomach, but I feel he hasn’t understood my illness at all. It’s nerves, not the stomach, I swear to you it’s nerves. The only thing I’m afraid of is that my illness might take a turn for the worse."
– Это у меня нервное, Вася. Я очень нервная женщина. Доктор прописал мне против желудка, но я чувствую, что он не понял моей болезни. Тут нервы, а не желудок, клянусь тебе, что это нервы. Одного только я боюсь, как бы моя болезнь не приняла дурного оборота.
"No, Lizochka, no! You’ll be well again tomorrow!"
– Нет, Лизочка, нет! Завтра же ты будешь здорова!
"I doubt it! I’m not afraid for myself... I don’t care, I’d even be glad to die, but I feel sorry for you! Suddenly you’d be a widower and left all alone."
– Едва ли! За себя я не боюсь... мне всё равно, даже я рада умереть, но мне тебя жаль! Вдруг ты овдовеешь и останешься один.
Little Vasya rarely enjoys his wife’s company and has long since grown used to solitude, but Lizochka’s words disturb him all the same.
Васечка редко пользуется обществом жены и давно уже привык к одиночеству, но слова Лизочки его тревожат.
"God knows what you’re saying, my little mother! What’s the use of such gloomy thoughts?"
– Бог знает что ты говоришь, мамочка! К чему эти мрачные мысли?
"Well? You’ll cry a bit, grieve a bit, and then get used to it. You might even marry again."
– Что ж? Поплачешь, погорюешь, а потом и привыкнешь. Даже женишься.
Her husband clutches his head.
Муж хватает себя за голову.
"There, there, I won’t say it again," Lizochka soothes him. "Only you must be ready for anything."
– Ну, ну, не буду, – успокаивает его Лизочка. – Только ты должен быть ко всему готов.
"And what if I really do die!" she thinks, closing her eyes.
"А вдруг я в самом деле умру!" – думает она, закрывая глаза.
And Lizochka pictures to herself the scene of her own death, how around her deathbed her mother, her husband, her cousin Varya and her husband, relatives, and the admirers of her "talent" all crowd close, how she whispers her last farewell. Everyone weeps. Then, once she is dead, they dress her – interestingly pale, black-haired – in a pink dress (it suits her) and lay her in a very expensive coffin on gilded legs, full of flowers. There is a smell of incense, the candles crackle. Her husband does not leave the coffin’s side, and the admirers of her talent cannot take their eyes off her: "Just as if alive! She’s lovely even in her coffin!" The whole town talks of a life extinguished before its time. But now they carry her to church. Carrying her: Ivan Petrovich, Adolf Ivanych, Varya’s husband, Nikolai Semyonych, and that black-eyed student who taught her to drink lemon water with cognac. It’s only a pity there’s no music playing. After the memorial service comes the farewell. The church is full of sobbing. They bring the lid with its tassels, and... Lizochka parts forever with the light of day. She can hear them driving in the nails. Tap, tap, tap!
И Лизочка рисует себе картину собственной смерти, как вокруг ее смертного одра теснятся мать, муж, кузина Варя с мужем, родня, поклонники ее "таланта", как она шепчет последнее "прости". Все плачут. Потом, когда она уже мертва, ее, интересно бледную, черноволосую, одевают в розовое платье (оно ей к лицу) и кладут в очень дорогой гроб на золотых ножках, полный цветов. Пахнет ладаном, трещат свечи. Муж не отходит от гроба, а поклонники таланта не отрывают от нее глаз: "Как живая! Она и в гробу прекрасна!" Весь город говорит о безвременно угасшей жизни. Но вот ее несут в церковь. Несут: Иван Петрович, Адольф Иваныч, Варин муж, Николай Семеныч и тот черноглазый студент, который научил ее пить лимонную воду с коньяком. Жаль только, что не играет музыка. После панихиды – прощание. Церковь полна рыданиями. Приносят крышку с кистями и... Лизочка навеки расстается с дневным светом. Слышно, как прибивают гвозди. Стук, стук, стук!
Lizochka gives a start and opens her eyes.
Лизочка вздрагивает и открывает глаза.
"Vasya, are you there?" she asks. "I’m having such gloomy thoughts. God, can I really be so unhappy that I can’t fall asleep? Vasya, take pity on me, tell me something!"
– Вася, ты здесь? – спрашивает она. – У меня такие мрачные мысли. Боже, неужели я так несчастна, что не усну? Вася, пожалей меня, расскажи мне что-нибудь!
"What shall I tell you, then?"
– Что же тебе рассказать?
"Something... something about love," Lizochka says languidly. "Or tell me something from Jewish life..."
– Что-нибудь... любовное, – говорит томно Лизочка. – Или расскажи что-нибудь из еврейского быта...
Vasily Stepanych, ready for anything so long as his wife is cheerful and doesn’t talk of death, combs his hair into sidelocks over his ears, makes a comical face, and approaches Lizochka.
Василий Степаныч, готовый на всё, лишь бы только его жена была весела и не говорила о смерти, зачесывает над ушами пейсы, делает смешную физиономию и подходит к Лизочке.
"So then, don’t you need your vatch mended?" he asks.
– А вже не надо ли вам цасы поцинять? – спрашивает он.
"I do, I do!" Lizochka laughs, and hands him her gold watch from the little table. "Mend it!"
– Надо, надо! – хохочет Лизочка и подает ему со столика свои золотые часы. – Починяй!
Vasya takes the watch, examines the mechanism at length, and, all hunched over, says:
Вася берет часы, долго рассматривает механизм и, весь скорчившись, говорит:
"Cannot be mended... Here, in vun vheel, dere’s two teeth missink."
– Нельжя их поцинять... Тут з одним колесом два жубцы нету.
And that is the entire performance. Lizochka roars with laughter and claps her hands.
В этом и заключается всё представление. Лизочка хохочет и хлопает в ладоши.
"Splendid!" she exclaims. "Wonderful! You know, Vasya? It’s terribly foolish of you not to take part in amateur theatricals! You have a remarkable gift! You’re far better than Sysunov. There was an amateur who acted with us in ’It’s My Name Day,’ a certain Sysunov. A first-rate comic talent! Just imagine: a nose as thick as a turnip, green eyes, and he walks like a crane... We all roared with laughter. Wait, I’ll show you how he walks."
– Отлично! – восклицает она. – Удивительно! Знаешь, Вася? Ты ужасно глупо делаешь, что не участвуешь в любительских спектаклях! У тебя замечательный талант! Ты гораздо лучше Сысунова. У нас участвовал в "Я именинник" любитель, некий Сысунов. Первоклассный комический талант! Представь: нос толстый, как брюква, глаза зеленые, а ходит, как журавль... Мы все хохотали. Постой, я покажу тебе, как он ходит.
Lizochka jumps out of bed and begins striding about the floor, already without her nightcap, barefoot.
Лизочка прыгает с кровати и начинает шагать по полу уже без чепчика, босая.
"My respects!" she says in a bass voice, mimicking a man’s tone. "What news is there? What’s new under the moon? Ha-ha-ha!" she laughs.
– Мое почтение! – говорит она басом, подражая мужскому голосу. – Что хорошенького? Что нового под луной? Ха-ха-ха! – хохочет она.
"Ha-ha-ha!" Vasya echoes.
– Ха-ха-ха! – вторит Вася.
And the two of them, husband and wife, laughing, forgetting all about the illness, chase each other around the bedroom. The chase ends with Vasya catching his wife by her nightgown and greedily showering her with kisses. After one especially passionate embrace, Lizochka suddenly remembers that she is seriously ill...
И оба супруга, хохоча, забыв про болезнь, гоняются друг за другом по спальне. Беготня кончается тем, что Вася ловит жену за сорочку и жадно осыпает ее поцелуями. После одного особенно страстного объятия Лизочка вдруг вспоминает, что она серьезно больна...
"What nonsense!" she says, putting on a serious face and covering herself with the blanket. "You seem to have forgotten I’m ill! Very clever, I must say!"
– Какие глупости! – говорит она, делая серьезное лицо и укрываясь одеялом. – Вероятно, ты забыл, что я больна! Умно, нечего сказать!
"Forgive me..." her husband stammers in embarrassment.
– Извини... – конфузится муж.
"My illness will take a turn for the worse, and then you’ll be to blame. You unkind man! Bad man!"
– Болезнь примет дурной оборот, вот ты и будешь виноват. Недобрый! Нехороший!
Lizochka closes her eyes and falls silent. Her former languor and suffering expression return to her, and light moans are heard again. Vasya changes the compress and, content that his wife is at home and not off gallivanting at her aunt’s, sits meekly at her feet. He does not sleep at all until morning. At ten o’clock the doctor arrives.
Лизочка закрывает глаза и молчит. Прежние томность и страдальческое выражение возвращаются к ней, опять слышатся легкие стоны. Вася переменяет компресс и довольный, что его жена дома, а не в бегах у тети, смиренно сидит у ее ног. Не спит он до самого утра. В десять часов приходит доктор.
"Well, and how are we feeling?" he asks, taking her pulse. "Did we sleep?"
– Ну, как мы себя чувствуем? – спрашивает он, щупая пульс. – Спали?
"Badly," her husband answers for her. "Very badly!"
– Плохо, – отвечает за Лизочку муж. – Очень плохо!
The doctor moves to the window and stares absently at a passing chimney sweep.
Доктор отходит к окну и засматривается на прохожего трубочиста.
"Doctor, may I have some coffee today?" Lizochka asks.
– Доктор, мне можно сегодня выпить кофе? – спрашивает Лизочка.
"You may."
– Можно.
"And may I get up today?"
– А мне можно сегодня встать?
"That, perhaps, may also be allowed, but... better to lie in one more day."
– Оно, пожалуй, можно, но... лучше полежите еще денек.
"Her spirits are poor..." Vasya whispers in his ear. "Gloomy thoughts... some sort of outlook on life... I’m terribly worried about her!"
– Настроена она дурно... – шепчет Вася ему на ухо. – Мысли мрачные... мировоззрение какое-то... Я страшно за нее беспокоюсь!
The doctor sits down at the little table and, rubbing his forehead with his palm, prescribes Lizochka sodium bromide, then takes his leave and, having promised to look in again that evening, departs. Vasya does not go to work, but sits on at his wife’s feet the whole time... At noon the admirers of her talent gather. They are anxious, frightened, and have brought a great many flowers and French novels. Lizochka, dressed in a snow-white nightcap and a light blouse, lies in bed and gazes mysteriously, as though she does not believe in her own recovery. The admirers of her talent see her husband, but readily forgive him his presence: this one misfortune has united him and them at her bedside!
Доктор садится за столик и, потерев ладонью лоб, прописывает Лизочке бромистого натрия, потом раскланивается и, пообещав побывать еще вечером, уезжает. Вася не идет на службу, а всё сидит у ног жены... В полдень съезжаются поклонники таланта. Они встревожены, испуганы, привезли много цветов, французских книжек. Лизочка, одетая в белоснежный чепчик и легкую блузку, лежит в постели и смотрит загадочно, будто не верит в свое выздоровление. Поклонники таланта видят мужа, но охотно прощают ему его присутствие: их и его соединило у этого ложа одно несчастье!
At six in the evening Lizochka falls asleep again and again sleeps until two in the morning. Vasya, as before, sits at her feet, fights off drowsiness, changes the compress, does his impression of Jewish life, and in the morning, after this second night of suffering, Liza is already turning this way and that before the mirror, putting on her hat.
В шесть часов вечера Лизочка засыпает и опять спит до двух часов ночи. Вася по-прежнему сидит у ее ног, борется с дремотой, переменяет компресс, изображает из еврейского быта, а утром, после второй страдальческой ночи, Лиза уже вертится перед зеркалом и надевает шляпку.
"And where are you off to, my friend?" Vasya asks, looking at her imploringly.
– Куда же ты, мой друг? – спрашивает Вася, глядя на нее умоляюще.
"What do you mean?" Lizochka is astonished, putting on a startled expression. "Don’t you know that today is the rehearsal at Marya Lvovna’s?"
– Как? – удивляется Лизочка, делая испуганное лицо. – Разве ты не знаешь, что сегодня у Марьи Львовны репетиция?
Having seen her off, Vasya, having nothing else to do, out of sheer boredom, takes up his briefcase and goes off to the office. His head aches from the sleepless nights, aches so badly that his left eye won’t obey him and closes of its own accord...
Проводив ее, Вася, от нечего делать, от скуки, берет свой портфель и едет на службу. От бессонных ночей у него болит голова, так болит, что левый глаз не слушается и закрывается сам собою...
"What’s the matter with you, my dear fellow?" his superior asks him. "What’s wrong?"
– Что это с вами, батюшка мой? – спрашивает его начальник. – Что такое?
Vasya waves his hand and sits down.
Вася машет рукой и садится.
"Don’t even ask, your excellency," he says with a sigh. "How much I’ve suffered these past two days... how much I’ve suffered! Liza is ill!"
– И не спрашивайте, ваше сиятельство, – говорит он со вздохом. – Столько я выстрадал за эти дна дня... столько выстрадал! Лиза больна!
"Good Lord!" his superior is alarmed. "Lizaveta Pavlovna? What’s wrong with her?"
– Господи! – пугается начальник. – Лизавета Павловна? Что с ней?
Vasily Stepanych only spreads his hands and raises his eyes to the ceiling, as though wishing to say: "Such is the will of Providence!"
Василий Степаныч только разводит руками и поднимает глаза к потолку, как бы желая сказать: "На то воля провидения!"
"Ah, my friend, I can sympathize with you with all my soul!" his superior sighs, rolling his eyes. "I too, my dear fellow, lost a wife once... I understand. What a loss that is... what a loss! It’s terrible... it’s terrible! I hope Lizaveta Pavlovna is well again by now? Which doctor is treating her?"
– Ах, мой друг, я могу сочувствовать вам всей душой! – вздыхает начальник, закатывая глаза. – Я, душа моя, потерял жену... понимаю. Это такая потеря... такая потеря! Это ужясно... это ужясно! Надеюсь, теперь Лизавета Павловна здорова? Какой доктор лечит?
"Von Sterk? But you’d do better to consult Magnus, or Semandritsky. But look how pale your own face is! You’re a sick man yourself! It’s terrible!"
– Фон Штерк? Но вы бы лучше к Магнусу обратились или к Семандрицкому. На вас, однако, очень бледное лицо! Вы сами больной человек! Это ужясно!
"Yes, your excellency... haven’t slept... suffered so much... lived through so much!"
– Да, ваше сиятельство... не спал... столько выстрадал... пережил!
"And yet you came in! Why on earth did you come, I don’t understand? How can you force yourself so? How can you do yourself such harm? Go home and sit there until you’re well again! Go home, I order you! Diligence is a fine quality in a young official, but one must not forget, as the Romans used to say, mens sana in corpore sanoa sound mind in a sound body (Lat.)., that is, a sound head in a sound body!"
– А приходил! Зачем же вы приходили, не понимаю? Разве можно себя заставлять? Разве так можно делать себе больно? Ходите домой и сидите там, пока не выздоровеете! Ходите, я приказываю вам! Усердие хорошее особенность молодого чиновника, но не надо забывать, как говорили римляне, mens sana in corpore sano здоровый дух в здоровом теле (лат.)., то есть здоровая голова в здоровом корпусе!
Vasya agrees, puts his papers back into his briefcase, and, having taken leave of his superior, drives home to sleep.
Вася соглашается, кладет бумаги обратно в портфель и, простившись с начальником, едет домой спать.
Notes
Примечания