In all the time I have lived in this world, I have been truly afraid only three times.

За всё время, пока я живу на этом свете, мне было страшно только три раза.

The first real fear, the kind that made my hair stir and sent shivers crawling over my skin, had as its cause something trivial, but strange. Once, having nothing better to do, I was riding out on a July evening to the post station for the newspapers. The evening was still, warm, and almost stifling, like all those monotonous July evenings which, once begun, stretch on one after another in an even, unbroken chain for a week or two, sometimes longer, and then suddenly break off in a violent thunderstorm with a rich, long-refreshing downpour.

Первый настоящий страх, от которого шевелились мои волосы и по телу бегали мурашки, имел своей причиной ничтожное, но странное явление. Однажды, от нечего делать, ехал я июльским вечером на почтовую станцию за газетами. Вечер был тихий, теплый и почти душный, как все те однообразные июльские вечера, которые, раз начавшись, правильной, непрерывной чередой тянутся один за другим неделю-две, иногда и больше, и вдруг обрываются бурной грозой с роскошным, надолго освежающим ливнем.

The sun had long since set, and a solid gray shadow lay over the whole earth. In the still, stagnant air the honey-sweet vapors of grass and flowers thickened.

Солнце давно уже село, и на всей земле лежала сплошная серая тень. В неподвижном, застоявшемся воздухе сгущались медово-приторные испарения трав и цветов.

I was riding in a plain freight cart. Behind my back, his head resting on a sack of oats, the gardener’s son Pashka, a boy of about eight whom I had brought along in case the horse needed looking after, dozed quietly, snoring now and then. Our road ran along a narrow but straight, ruler-straight country lane that hid, like a great snake, in the tall thick rye. The evening glow was fading pale; the bright strip was cut across by a narrow, awkward cloud that resembled now a boat, now a man wrapped in a blanket...

Ехал я на простых, ломовых дрогах. За моей спиной, положив голову на мешок с овсом, тихо похрапывал сын садовника Пашка, мальчик лет восьми, которого я взял с собою на случай, если бы представилась надобность присмотреть за лошадью. Путь наш лежал по узкой, но прямой, как линейка, проселочной дороге, которая, как большая змея, пряталась в высокой густой ржи. Бледно догорала вечерняя заря; светлая полоса перерезывалась узким неуклюжим облаком, которое походило то на лодку, то на человека, окутанного в одеяло...

I had gone two or three versts when, against the pale background of the glow, tall, slender poplars began to rise up one after another; behind them the river flashed into view, and before me, as if by magic, a rich picture suddenly unfolded. I had to stop the horse, since our straight road broke off there and went down a steep slope overgrown with brush. We stood on the hill, and below us lay a great hollow, full of twilight, of strange shapes, and of open space. At the bottom of that hollow, on a broad plain, guarded by poplars and caressed by the gleam of the river, nestled a village. It was asleep now... Its cottages, its church with its bell tower, and its trees stood out against the gray dusk, and on the smooth surface of the river their reflections lay dark.

Проехал я версты две-три, и вот на бледном фоне зари стали вырастать один за другим стройные, рослые тополи; вслед за ними заблистала река, и предо мною вдруг как по волшебству раскинулась богатая картина. Нужно было остановить лошадь, так как наша прямая дорога обрывалась и уж шла вниз по крутому, поросшему кустарником скату. Мы стояли на горе, а внизу под нами находилась большая яма, полная сумерек, причудливых форм и простора. На дне этой ямы, на широкой равнине, сторожимое тополями и ласкаемое блеском реки, ютилось село. Оно теперь спало... Его избы, церковь с колокольней и деревья вырисовывались из серых сумерек, и на гладкой поверхности реки темнели их отражения.

I woke Pashka so that he would not fall off the cart, and began cautiously making my way down.

Я разбудил Пашку, чтоб он не свалился с дрог, и стал осторожно спускаться.

"Are we in Lukovo?" asked Pashka, lazily lifting his head.

– Приехали в Луково? – спросил Пашка, лениво поднимая голову.

"We’re there. Hold the reins!.."

– Приехали. Держи вожжи!..

I led the horse down the hill and looked at the village. From the very first glance one strange circumstance caught my attention: in the very topmost tier of the bell tower, in a tiny window between the dome and the bells, a light flickered. This light, resembling the glow of a dying icon-lamp, would fade for an instant, then flare up brightly. Where could it have come from? Its origin was incomprehensible to me. It could not have been burning behind that window, because the upper tier of the bell tower held neither icons nor lamps; there, as I knew, were only beams, dust, and cobwebs; it was hard to climb up into that tier, because the way in from the bell tower had been boarded up tight.

Я сводил с горы лошадь и глядел на село. С первого же взгляда меня заняло одно странное обстоятельство: в самом верхнем ярусе колокольни, в крошечном окне, между куполом и колоколами, мерцал огонек. Этот огонь, похожий на свет потухающей лампадки, то замирал на мгновение, то ярко вспыхивал. Откуда он мог взяться? Происхождение его было для меня непонятно. За окном он не мог гореть, потому что в верхнем ярусе колокольни не было ни икон, ни лампад; там, как я знал, были одни только балки, пыль да паутина; пробраться в этот ярус было трудно, потому что ход в него из колокольни был наглухо забит.

This little light might most likely have been a reflection of some outside light, but however hard I strained my eyes, in the vast expanse that lay before me I saw not one other point of brightness besides that flame. There was no moon. The pale, already fading streak of the sunset glow could not have been reflected there, because the window with the light faced not west but east. These and similar considerations wandered through my head the whole time I was leading the horse down. Once at the bottom, I sat on the cart and glanced once more at the light. It still flickered and flared, just as before.

Этот огонек мог скорее всего быть отражением внешнего света, но как я ни напрягал свое зрение, в громадном пространстве, которое лежало передо мной, я не увидел кроме этого огня ни одной светлой точки. Луны не было. Бледная, совсем уже потухавшая полоска зари не могла отражаться, потому что окно с огоньком глядело не на запад, а на восток. Эти и другие подобные соображения бродили в моей голове всё время, пока я спускался с лошадью вниз. Внизу я сел на дроги и еще раз взглянул на огонек. Он по-прежнему мелькал и вспыхивал.

"Strange," I thought, lost in guesses. "Very strange."

"Странно, – думал я, теряясь в догадках. – Очень странно".

And little by little an unpleasant feeling took hold of me. At first I thought it was only vexation at being unable to explain a simple phenomenon, but then, when I suddenly turned away from the light in terror and clutched at Pashka with one hand, it became clear that I was being overcome by fear... A feeling of loneliness, anguish, and horror seized me, as though I had been thrown against my will into this great, dusk-filled hollow, where I stood one on one with the bell tower, which watched me with its red eye.

И мною, мало-помалу, овладело неприятное чувство. Сначала я думал, что это досада на то, что я не в состоянии объяснить простого явления, но потом, когда я вдруг в ужасе отвернулся от огонька и ухватился одной рукой за Пашку, ясно стало, что мною овладевает страх... Меня охватило чувство одиночества, тоски и ужаса, точно меня против воли бросили в эту большую, полную сумерек яму, где я один на один стоял с колокольней, глядевшей на меня своим красным глазом.

"Pasha!" I called out, shutting my eyes in terror.

– Паша! – окликнул я, закрывая в ужасе глаза.

"Well?"

– Ну?

"Pasha, what is that shining up on the bell tower?"

– Паша, что это светится на колокольне?

Pashka looked over my shoulder at the bell tower and yawned.

Пашка поглядел через мое плечо на колокольню и зевнул.

"Who’s to know!"

– А кто ж его знает!

This short exchange with the boy calmed me somewhat, but not for long. Pashka, noticing my uneasiness, fixed his big eyes on the light, looked once more at me, then again at the light...

Этот короткий разговор с мальчиком несколько успокоил меня, но не надолго. Пашка, заметив мое беспокойство, устремил свои большие глаза на огонек, поглядел еще раз на меня, потом опять на огонек...

"I’m scared!" he whispered.

– Мне страшно! – прошептал он.

At that, quite beside myself with fear, I threw one arm around the boy, pressed close to him, and struck the horse hard.

Тут уж, не помня себя от страха, я обхватил мальчика одной рукой, прижался к нему и сильно ударил по лошади.

"Foolish!" I told myself. "This thing is frightening only because it’s incomprehensible... Everything incomprehensible is mysterious, and therefore frightening."

"Глупо! – говорил я себе. – Это явление страшно только потому, что непонятно... Всё непонятное таинственно и потому страшно".

I kept persuading myself of this, and all the while did not stop whipping the horse on. Arriving at the post station, I purposely chattered with the postmaster for a whole hour, read through two or three newspapers, but the uneasiness would not leave me. On the way back the light was gone, but instead the silhouettes of the cottages, the poplars, and the hill I now had to climb seemed to me alive with breath. And to this day I do not know what that light was.

Я убеждал себя и в то же время не переставал стегать по лошади. Приехав на почтовую станцию, я нарочно проболтал со смотрителем целый час, прочел две-три газеты, но беспокойство всё еще не покидало меня. На обратном пути огонька уже не было, но зато силуэты изб, тополей и гора, на которую пришлось въезжать, казались мне одушевленными. А отчего был тот огонек, до сих пор я не знаю.

The second fear I lived through was brought on by a circumstance no less trivial... I was returning from a rendezvous. It was one o’clock in the morning – the hour when nature is usually sunk in its deepest, sweetest, pre-dawn sleep. But that night nature was not asleep, and the night could not be called quiet. Corncrakes cried, quails, and nightingales, sandpipers too; crickets and mole crickets chirred. A light mist drifted over the grass, and in the sky clouds ran headlong past the moon, never looking back. Nature was not sleeping, as though afraid of missing the best moments of its life.

Другой страх, пережитый мною, был вызван не менее ничтожным обстоятельством... Я возвращался со свидания. Был час ночи – время, когда природа обыкновенно погружена в самый крепкий и самый сладкий, предутренний сон. В этот же раз природа не спала и ночь нельзя было назвать тихой. Кричали коростели, перепелы, соловьи, кулички, трещали сверчки и медведки. Над травой носился легкий туман, и на небе мимо луны куда-то без оглядки бежали облака. Не спала природа, точно боялась проспать лучшие мгновения своей жизни.

I was walking along a narrow path at the very edge of the railway embankment. Moonlight slid along the rails, which were already wet with dew. Great shadows from the clouds kept racing across the embankment. Far ahead, a dim green light burned steadily.

Я шел по узкой тропинке у самого края железнодорожной насыпи. Лунный свет скользил по рельсам, на которых уже лежала роса. Большие тени от облаков то и дело пробегали по насыпи. Далеко впереди покойно горел тусклый зеленый огонек.

"So all is well..." I thought, looking at it.

"Значит, всё благополучно..." – думал я, глядя на него.

My heart was quiet, calm, and content. I was coming from a rendezvous, I had nowhere to hurry to, I did not want to sleep, and health and youth could be felt in every breath, in every step of mine, echoing dully in the monotonous hum of the night. I do not remember what I felt then, but I remember that I felt good, very good!

На душе у меня было тихо, покойно и благополучно. Шел я со свидания, спешить мне было некуда, спать не хотелось, а здоровье и молодость чувствовались в каждом вздохе, в каждом моем шаге, глухо раздававшемся в однообразном гуле ночи. Не помню, что я тогда чувствовал, но помню, что мне было хорошо, очень хорошо!

Having gone not much more than a verst, I suddenly heard behind me a steady rumble, like the murmur of a great stream. With every second it grew louder and louder, and sounded nearer and nearer. I looked back: a hundred paces from me a dark grove showed where I had just come from; there the embankment curved handsomely to the right and vanished among the trees. I stopped in bewilderment and waited. At once, at the bend, a great black shape appeared, which came rushing toward me with a roar and flew past me along the rails with the speed of a bird. Less than half a minute passed, and the shape vanished, its rumble merging with the hum of the night.

Пройдя не больше версты, я вдруг услышал позади себя однозвучный, похожий на журчанье большого ручья, рокот. С каждой секундой он становился всё громче и громче и слышался всё ближе и ближе. Я оглянулся: в ста шагах от меня темнела роща, из которой я только что вышел; там насыпь красивым полукругом поворачивала направо и исчезала в деревьях. Я остановился в недоумении и стал ждать. Тотчас же на повороте показалось большое черное тело, которое с шумом понеслось по направлению ко мне и с быстротою птицы пролетело возле меня, по рельсам. Прошло меньше чем полминуты, и пятно исчезло, рокот смешался с гулом ночи.

It was an ordinary freight car. In itself it was nothing remarkable, but its appearing alone, without a locomotive, and at night besides, baffled me. Where could it have come from, and what forces were driving it with such terrible speed along the rails? Where was it flying from, and where to?

Это был обыкновенный товарный вагон. Сам по себе он не представлял ничего особенного, но появление его одного, без локомотива, да еще ночью, меня озадачило. Откуда он мог взяться, и какие силы мчали его с такой страшной быстротой по рельсам? Откуда и куда он летел?

Had I been superstitious, I would have decided that devils and witches were riding off to their sabbath, and gone on my way, but as it was, this phenomenon was to me utterly inexplicable. I did not believe my own eyes and floundered in guesses like a fly in a spider’s web...

Будь я с предрассудками, я порешил бы, что это черти и ведьмы покатили на шабаш, и пошел бы далее, но теперь это явление было для меня решительно необъяснимо. Я не верил глазам своим и путался в догадках, как муха в паутине...

I suddenly felt that I was alone, alone as a solitary finger in the whole vast expanse, that the night, which had already seemed unfriendly, was peering into my face and watching my every step; all the sounds, the cries of birds and the whispering of trees, now seemed sinister, existing only to frighten my imagination. Like a madman I tore from the spot and, hardly aware of what I was doing, ran, trying to run faster and faster. And at once I heard something I had not noticed before – the plaintive moan of the telegraph wires.

Я вдруг почувствовал, что я одинок, один как перст на всем громадном пространстве, что ночь, которая казалась уже нелюдимой, засматривает мне в лицо и сторожит мои шаги; все звуки, крики птиц и шёпот деревьев казались уже зловещими, существующими только для того, чтобы пугать мое воображение. Я как сумасшедший рванулся с места и, не отдавая себе отчета, побежал, стараясь бежать быстрей и быстрей. И тотчас же я услышал то, на что раньше не обращал внимания, а именно жалобный стон телеграфных проволок.

"What the devil!" I scolded myself. "This is cowardice, foolishness!.."

"Чёрт знает что! – стыдил я себя. – Это малодушие, глупо!.."

But cowardice is stronger than common sense. I did not slow my steps until I had run all the way to the green light, where I saw a dark railway hut and, beside it on the embankment, a human figure – a watchman, most likely.

Но малодушие сильнее здравого смысла. Я укоротил свои шаги только, когда добежал до зеленого огонька, где увидел темную железнодорожную будку и возле нее на насыпи человеческую фигуру, вероятно, сторожа.

"Did you see it?" I asked, out of breath.

– Ты видел? – спросил я, задыхаясь.

"See what? What’s the matter with you?"

– Кого? Чаво ты?

"A car went running by here!.."

– Тут вагон пробежал!..

"Saw it..." the peasant said reluctantly. "Broke off from the freight train. There’s a grade at the hundred-and-twenty-first verst... the train’s hauling uphill. The couplings on the last car couldn’t take it, so it broke loose and went back down... Go on now, catch it if you can!.."

– Видал... – проговорил мужик нехотя. – От товарного поезда оторвался. На сто двадцать первой версте уклон... на гору поезд тащит. Цепи в заднем вагоне не выдержали, ну он оторвался и назад... Поди теперь, догоняй!..

The strange phenomenon had been explained, and its air of fantasy vanished with it. The fear passed, and I was able to go on my way.

Странное явление было объяснено и фантастичность его исчезла. Страх пропал, и я мог продолжать путь дальше.

The third good fright I happened to experience when, one early spring, I was walking home from woodcock shooting. It was evening twilight. The forest road was covered with puddles from a rain that had only just fallen, and the ground squelched underfoot. A crimson sunset glowed through the whole wood, coloring the white trunks of the birches and the young leaves. I was tired and could barely drag myself along.

Третий хороший страх мне пришлось испытать, когда я однажды ранней весною возвращался с тяги. Были вечерние сумерки. Лесная дорога была покрыта лужами от только что бывшего дождя, и почва всхлипывала под ногами. Багровая заря сквозила через весь лес, крася белые стволы берез и молодую листву. Я был утомлен и едва двигался.

Some five or six versts from home, walking along the forest road, I suddenly came upon a big black dog of the Newfoundland breed. Running past, the dog looked at me intently, straight in the face, and ran on.

Верстах в 5 – 6 от дома, проходя лесной дорогой, я неожиданно встретился с большой черной собакой из породы водолазов. Пробегая мимо, пес пристально посмотрел на меня, прямо мне в лицо, и побежал дальше.

"A fine dog..." I thought. "Whose could it be?"

"Хорошая собака... – подумал я, – чья она?"

I looked back. The dog stood ten paces off, not taking its eyes from me. For a minute we studied each other in silence, then the dog, apparently flattered by my attention, came slowly up to me and began wagging its tail...

Я оглянулся. Пес стоял в десяти шагах и не отрывал глаз от меня. Минуту мы, молча, рассматривали друг друга, затем пес, вероятно польщенный моим вниманием, медленно подошел ко мне и замахал хвостом...

I went on. The dog followed me.

Я пошел дальше. Пес за мной.

"Whose dog is this?" I asked myself. "Where’s it from?"

"Чья эта собака? – спрашивал я себя. – Откуда?"

Within thirty or forty versts I knew every landowner and every one of their dogs. Not one of them had a Newfoundland like this. Where, then, could it have come from, here in the deep forest, on a road that no one ever traveled and that was used only for hauling firewood? It could hardly have strayed from some passer-by, since no gentry ever had reason to pass this way.

За 30 – 40 верст я знал всех помещиков и знал их собак. Ни у одного из них не было такого водолаза. Откуда же он мог взяться здесь, в глухом лесу, на дороге, по которой никто никогда не ездил и только возили дрова? Отстать от какого-нибудь проезжего он едва ли мог, потому что по этой дороге проезжать барам было некуда.

I sat down on a stump to rest and began studying my companion. It sat down too, raised its head, and fixed on me a steady stare... It looked and did not blink. I do not know whether it was the effect of the stillness, of the forest shadows and sounds, or perhaps of my own fatigue, but that steady gaze from an ordinary dog’s eyes suddenly made me uneasy. I remembered Faust and his poodle, and how nervous people, worn out with fatigue, sometimes fall prey to hallucinations. That was enough to make me get up quickly and walk quickly on. The Newfoundland followed me...

Я сел на пень отдохнуть и начал рассматривать своего спутника. Он тоже сел, поднял голову и устремил на меня пристальный взор... Он глядел и не моргал. Не знаю, под влиянием ли тишины, лесных теней и звуков, или, быть может, вследствие утомления, от пристального взгляда обыкновенных собачьих глаз мне стало вдруг жутко. Я вспомнил про Фауста и его бульдога и про то, что нервные люди иногда вследствие утомления бывают подвержены галлюцинациям. Достаточно было этого, чтобы я быстро поднялся и быстро пошел дальше. Водолаз за мной...

"Go away!" I shouted.

– Пошел прочь! – крикнул я.

The dog, apparently, liked the sound of my voice, for it gave a cheerful leap and ran on ahead of me.

Псу, вероятно, понравился мой голос, потому что он весело подпрыгнул и побежал впереди меня.

"Go away!" I shouted again.

– Пошел прочь! – крикнул я еще раз.

The dog glanced back, looked at me intently, and wagged its tail cheerfully. Clearly my stern tone amused it. I ought to have petted it, but Faust’s poodle would not leave my head, and the feeling of fear grew keener and keener... Darkness was falling, which unsettled me completely, and every time the dog ran up to me and struck me with its tail I shut my eyes in cowardly fright. The same thing repeated itself as with the light on the bell tower and with the runaway car: I could not bear it, and I ran...

Пес оглянулся, пристально поглядел на меня и весело замахал хвостом. Очевидно, его забавлял мой грозный тон. Мне бы следовало приласкать его, но фаустовский бульдог не выходил из моей головы, и чувство страха становилось всё острей и острей... Наступали потемки, которые меня окончательно смутили, и я всякий раз, когда пес подбегал ко мне и бил меня своим хвостом, малодушно закрывал глаза. Повторилась та же история, что с огоньком в колокольне и с вагоном: я не выдержал и побежал...

At home I found a guest, an old friend of mine, who, after greeting me, began complaining that on his way to see me he had lost his way in the forest, and that a fine, expensive dog of his had run off from him.

Дома у себя я застал гостя, старого приятеля, который, поздоровавшись, начал мне жаловаться, что пока он ехал ко мне, то заблудился в лесу, и у него отстала хорошая, дорогая собака.

Fears

Cite this passage

Support this project