Fear
Страх (рассказ моего приятеля)
Headnote
1 "Fear" ("Страх"), subtitled by Chekhov "A Friend’s Story," was first published in the January 1892 issue of the journal Северный вестник (Severny Vestnik, "The Northern Herald"). It belongs to the same short, dense run of stories Chekhov produced around his return from Sakhalin and his purchase of the Melikhovo estate, a period in which questions of marriage, self-deception, and the unbridgeable gap between people recur across several works.
2 IMPORTANT DISAMBIGUATION: this corpus contains two other Chekhov titles that share part of this story’s name and are easily confused with it. "Страхи" is an entirely different, earlier story about a narrator frightened three separate times over the course of his life; it has no plot connection to "Страх.Рыцари без страха и упрека" is also unrelated – a different, much earlier piece. The present headnote and translation concern only , the 1892 frame narrative about Dmitri Petrovich Silin and his unnamed friend, and no other "fear"-titled Chekhov work in the corpus.
3 The story is a first-person frame narrative. The unnamed narrator recalls his friendship with Dmitri Petrovich Silin, a landowner who gave up a career in Petersburg to farm his estate, and his own attraction – never acted on, or so he insists – to Silin’s wife, Maria Sergeyevna. On an evening errand to buy provisions in a nearby village, accompanied by a ruined, garrulous former servant nicknamed Forty Martyrs, Silin confesses to the narrator, unprompted and at length, an overwhelming and specific dread: not of ghosts or the supernatural, but of ordinary life itself – of his own habitual self-deceptions, of not understanding other people (least of all the peasants whose suffering he cannot account for), and above all of his marriage, which from the outside looks enviably happy but which he experiences as a hopeless, one-sided love for a wife who accepted him without loving him and who, he believes, has never come to love him since. That same night, back at the estate, the narrator – moved by a tangle of pity, vanity, and opportunism he only half admits to himself – seduces Maria Sergeyevna. Silin discovers them near dawn, ostensibly returning only to retrieve a forgotten cap, and departs in visible, wordless distress without reproach. The narrator leaves for Petersburg that same day and never sees either of them again; he closes by reporting, at secondhand, that the couple "go on living together," and by turning Silin’s stated fear of life back on his own now-unintelligible action.
4 Thematically the story works by literalizing its title: the conversation by the church begins as a discussion of why ghost stories draw their terror from the world beyond the grave rather than from life, and Silin’s answer – that unexamined daily existence is more frightening than any specter – is then dramatized rather than merely argued, when the narrator’s own unexamined action (the seduction) produces exactly the kind of incomprehensible, retrospectively horrifying event Silin had been describing. The closing line, "for whom and for what was it necessary... What has the cap to do with it?" mirrors, almost verbatim in structure, Silin’s own earlier refrain of not understanding why anything happens as it does. The comic-grotesque figure of Forty Martyrs (Gavrila Severov), a self-mythologizing drunkard of clerical/gentry descent fallen into servant work, functions as a lower, absurdist double of Silin’s dread – his own flat, half-drunk "Ah, life! A wretched, bitter life!" late in the story echoes Silin’s much more anguished confession without any of its self-awareness.
5 Silin’s central speeches (sections 21 and 23) are long, cumulative periodic sentences built out of repeated "I do not understand / I am afraid" constructions in the Russian; the translation preserves the repetition and clause-chaining rather than breaking these into shorter English sentences, since the piling-up is part of how Chekhov renders Silin’s compulsive, spiraling anxiety. "Сорок Мучеников" is rendered as "Forty Martyrs," a literal translation of a real Orthodox commemoration (the Forty Martyrs of Sebaste) used here as an ironic nickname for a man notable for nothing saintly; the effect is preserved by translating rather than transliterating it. The line the narrator recalls near the garden bench in section 70 ("как сладко спит сияние луны здесь на скамье") loosely echoes Lorenzo’s speech in The Merchant of Venice ("How sweet the moonlight sleeps upon this bank"); Chekhov’s Russian is itself a loose paraphrase rather than a quotation of any standard Russian Shakespeare translation, so the English here renders Chekhov’s paraphrase rather than reproducing Shakespeare’s original line verbatim. Address is tu/vy-sensitive in the original (Silin’s marital account in section 31 turns on the shift to "ты" between husband and wife); this is handled by explicit gloss ("we call each other by the familiar ‘thou’") rather than any English second-person distinction, since English no longer marks the difference formally.
(My Friend’s Story)
(Рассказ моего приятеля)
Dmitri Petrovich Silin had finished his course at the university and served in Petersburg, but at thirty he had given up the service and taken up farming. The farm was doing tolerably well under him, but it still seemed to me that he was not in his proper place, and that he would have done well to go back to Petersburg. When, sunburnt, grey with dust, worn out with work, he met me by the gate or at the porch, and afterward at supper struggled against drowsiness while his wife led him off to bed like a child, or when, having got the better of his drowsiness, he began in his soft, heartfelt, almost pleading voice to set forth his good thoughts, I saw in him not a farmer, not an agronomist, but only a worn-out man, and it was plain to me that he had no need of any farming at all, but only needed the day to pass – and thank God for it.
Дмитрий Петрович Силин кончил курс в университете и служил в Петербурге, но в 30 лет бросил службу и занялся сельским хозяйством. Хозяйство шло у него недурно, но все-таки мне казалось, что он не на своем месте и что хорошо бы он сделал, если бы опять уехал в Петербург. Когда он, загорелый, серый от пыли, замученный работой, встречал меня около ворот или у подъезда и потом за ужином боролся с дремотой, и жена уводила его спать, как ребенка, или когда он, осилив дремоту, начинал своим мягким, душевным, точно умоляющим голосом излагать свои хорошие мысли, то я видел в нем не хозяина и не агронома, а только замученного человека, и мне ясно было, что никакого хозяйства ему не нужно, а нужно, чтоб день прошел – и слава богу.
I liked visiting him, and it happened that I would stay at his estate for two or three days at a time. I loved his house, and the park, and the great orchard, and the little river, and his philosophy – a bit languid and florid, but clear. I must have loved him himself too, though I cannot say this for certain, since to this day I still cannot sort out my feelings of that time. He was an intelligent, kind, never-tedious, and sincere man, but I remember very well that when he confided his innermost secrets to me and called our relations friendship, it stirred me unpleasantly, and I felt awkward. There was something uncomfortable, oppressive, in his friendship for me, and I would gladly have preferred to it an ordinary acquaintanceship.
Я любил бывать у него и, случалось, гостил в его усадьбе дня по два, по три. Я любил и его дом, и парк, и большой фруктовый сад, и речку, и его философию, немножко вялую и витиеватую, но ясную. Должно быть, я любил и его самого, хотя не могу сказать этого наверное, так как до сих пор еще не могу разобраться в своих тогдашних чувствах. Это был умный, добрый, нескучный и искренний человек, но помню очень хорошо, что когда он поверял мне свои сокровенные тайны и называл наши отношения дружбою, то это неприятно волновало меня, и я чувствовал неловкость. В его дружбе ко мне было что-то неудобное, тягостное, и я охотно предпочел бы ей обыкновенные приятельские отношения.
The fact was that I liked his wife, Maria Sergeyevna, exceedingly. I was not in love with her, but I liked her face, her eyes, her voice, her walk; I missed her when I had not seen her for a long time, and at that period my imagination pictured no one so readily as this young, beautiful, and elegant woman. As regards her I had no definite intentions and dreamed of nothing, but for some reason, whenever we were left alone together, I would remember that her husband considered me his friend, and I would grow awkward. When she played my favorite pieces on the piano, or told me something interesting, I listened with pleasure, and at the same time, for some reason, thoughts kept creeping into my head that she loved her husband, that he was my friend, and that she herself considered me his friend; my mood would spoil, and I would grow listless, awkward, and dull. She noticed this change and would usually say:
Дело в том, что мне чрезвычайно нравилась его жена, Мария Сергеевна. Я влюблен в нее не был, но мне нравились ее лицо, глаза, голос, походка, я скучал по ней, когда долго не видал ее, и мое воображение в то время никого не рисовало так охотно, как эту молодую, красивую и изящную женщину. Относительно ее я не имел никаких определенных намерений и ни о чем не мечтал, но почему-то всякий раз, когда мы оставались вдвоем, я вспоминал, что ее муж считал меня своим другом, и мне становилось неловко. Когда она играла на рояле мои любимые пьесы или рассказывала мне что-нибудь интересное, я с удовольствием слушал, и в то же время почему-то в мою голову лезли мысли о том, что она любит своего мужа, что он мой друг и что она сама считает меня его другом, настроение мое портилось, и я становился вял, неловок и скучен. Она замечала эту перемену и обыкновенно говорила:
"You’re bored without your friend. We must send for him in the fields."
– Вам скучно без вашего друга. Надо послать за ним в поле.
And when Dmitri Petrovich came in, she would say:
И когда приходил Дмитрий Петрович, она говорила:
"There now, your friend has come. Rejoice."
– Ну, вот теперь пришел ваш друг. Радуйтесь.
This went on for about a year and a half.
Так продолжалось года полтора.
One day, on one of the Sundays in July, Dmitri Petrovich and I, having nothing to do, drove to the big village of Klushino to buy some savories there for supper. While we were going about the shops the sun set and evening came on – that evening which, I suppose, I shall never forget as long as I live. Having bought cheese that looked like soap, and petrified sausage that smelled of tar, we went to the tavern to ask whether there was any beer. Our coachman had gone off to the smithy to have the horses shod, and we told him we would wait for him by the church. We walked about, talked, laughed over our purchases, while behind us, silent and with a mysterious air, like a detective, there followed a man who bore, in our district, a rather strange nickname: Forty Martyrs. This Forty Martyrs was none other than Gavrila Severov, or simply Gavryushka, who had served me for a short time as a footman and had been dismissed by me for drunkenness. He had also served Dmitri Petrovich, and had likewise been dismissed by him, for that same sin. He was a ferocious drunkard, and indeed his whole fate had been as drunken and as dissolute as he was himself. His father had been a priest and his mother a gentlewoman, so that by birth he belonged to the privileged class; but however closely I looked at his bloated, obsequious, always sweaty face, at his ginger, already greying beard, at his wretched torn jacket and red shirt worn outside his trousers, I could never find even a trace of what, among us in polite society, is called privilege. He called himself an educated man and used to tell how he had studied at the seminary, without finishing the course, since he had been expelled for smoking tobacco; then he had sung in the bishop’s choir and lived for about two years in a monastery, from which he had also been dismissed, though not for smoking this time, but for "weakness." He had walked on foot through two provinces, submitted petitions for one reason or another to consistories and various government offices, and had been tried in court four times. Finally, having got stranded in our district, he had served as a footman, a forester, a huntsman, a church watchman; he had married a loose widow who worked as a cook, and had sunk finally into a lackey’s life, and had grown so used to its filth and squabbles that he himself now spoke of his privileged origin with a certain mistrust, as of some sort of myth. At the time I am describing he was drifting about without a place, passing himself off as a horse-doctor and a huntsman, while his wife had vanished somewhere without a trace.
Как-то раз в одно из июльских воскресений я и Дмитрий Петрович, от нечего делать, поехали в большое село Клушино, чтобы купить там к ужину закусок. Пока мы ходили по лавкам, зашло солнце и наступил вечер, тот вечер, которого я, вероятно, не забуду никогда в жизни. Купивши сыру, похожего на мыло, и окаменелой колбасы, от которой пахло дегтем, мы отправились в трактир спросить, нет ли пива. Наш кучер уехал в кузницу подковывать лошадей, и мы сказали ему, что будем ждать его около церкви. Мы ходили, говорили, смеялись над своими покупками, а за нами молча и с таинственным видом, точно сыщик, следовал человек, имевший у нас в уезде довольно странное прозвище: Сорок Мучеников. Этот Сорок Мучеников был не кто иной, как Гаврила Северов, или попросту Гаврюшка, служивший у меня недолго лакеем и уволенный мною за пьянство. Он служил и у Дмитрия Петровича, и им тоже был уволен всё за тот же грех. Это был лютый пьяница, да и вообще вся его судьба была пьяною и такою же беспутною, как он сам. Отец у него был священник, а мать дворянка, значит, по рождению принадлежал он к сословию привилегированному, но как я ни всматривался в его испитое, почтительное, всегда потное лицо, в его рыжую, уже седеющую бороду, в жалкенький рваный пиджак и красную рубаху навыпуск, я никак не мог найти даже следа того, что у нас в общежитии зовется привилегиями. Он называл себя образованным и рассказывал, что учился в духовном училище, где курса не кончил, так как его уволили за курение табаку; затем пел в архиерейском хоре и года два жил в монастыре, откуда его тоже уволили, но уж не за курение, а за "слабость". Он исходил пешком две губернии, подавал зачем-то прошения в консистории и в разные присутственные места, четыре раза был под судом. Наконец, застрявши у нас в уезде, он служил в лакеях, лесниках, псарях, церковных сторожах, женился на гулящей вдове-кухарке и окончательно погряз в холуйскую жизнь и так сжился с ее грязью и дрязгами, что уже сам говорил о своем привилегированном происхождении с некоторым недоверием, как о каком-то мифе. В описываемое время он шатался без места, выдавая себя за коновала и охотника, а жена его пропадала где-то без вести.
From the tavern we went to the church and sat down on the porch to wait for the coachman. Forty Martyrs stood off a little way and raised his hand to his mouth so as to cough respectfully into it whenever it should be needed. It was already dark; there was a strong smell of evening damp, and the moon was about to rise. In the clear, starry sky there were only two clouds, and they were exactly overhead: one large, the other smaller; solitary, like a mother with her child, they went hurrying one after the other toward the place where the evening glow was dying out.
Из трактира мы пошли к церкви и сели на паперти в ожидании кучера. Сорок Мучеников стал поодаль и поднес руку ко рту, чтобы почтительно кашлянуть в нее, когда понадобится. Было уже темно; сильно пахло вечерней сыростью и собиралась восходить луна. На чистом, звездном небе было только два облака и как раз над нами: одно большое, другое поменьше; они одинокие, точно мать с дитятею, бежали друг за дружкой в ту сторону, где догорала вечерняя заря.
"A fine day today," said Dmitri Petrovich.
– Славный сегодня день, – сказал Дмитрий Петрович.
"Exceedingly so..." agreed Forty Martyrs, coughing respectfully into his hand. "Now how did you come to think of driving out here, Dmitri Petrovich?" he asked in an ingratiating voice, evidently wishing to strike up a conversation.
– До чрезвычайности... – согласился Сорок Мучеников и почтительно кашлянул в руку. – Как это вы, Дмитрий Петрович, изволили надумать сюда приехать? – спросил он вкрадчивым голосом, видимо, желая завязать разговор.
Dmitri Petrovich made no answer. Forty Martyrs sighed deeply and said quietly, without looking at us:
Дмитрий Петрович ничего не ответил. Сорок Мучеников глубоко вздохнул и проговорил тихо, не глядя на нас:
"I suffer solely on account of the one cause for which I shall have to answer to almighty God. It’s true, of course, I’m a lost man and no good for anything, but believe me on my conscience: without a crust of bread a man’s worse than a dog... Forgive me, Dmitri Petrovich!"
– Страдаю единственно через причину, за которую должен дать ответ всемогущему богу. Оно, конечно, человек я потерянный и неспособный, но верьте совести: без куска хлеба и хуже собаки... Простите, Дмитрий Петрович!
Silin was not listening, and, propping his head on his fists, was thinking about something. The church stood at the end of the street, on a high bank, and through the railing of the churchyard fence we could see the river, the water-meadows on the far side, and a bright, crimson fire from a bonfire, around which black figures of people and horses were moving. And farther beyond the fire, more little lights: that was a village... There they were singing a song.
Силин не слушал и, подперев голову кулаками, о чем-то думал. Церковь стояла на краю улицы, на высоком берегу, и нам сквозь решетку ограды были видны река, заливные луга по ту сторону и яркий, багровый огонь от костра, около которого двигались черные люди и лошади. А дальше за костром еще огоньки: это деревушка... Там пели песню.
Mist was rising over the river and here and there in the meadow. Tall, narrow wisps of fog, thick and white as milk, wandered over the river, blotting out the reflections of the stars and catching on the willows. They kept changing their shape every minute, and it seemed that some were embracing, others bowing, others still raising to the sky their arms with wide priestly sleeves, as if praying... They must have set Dmitri Petrovich thinking about ghosts and the dead, for he turned his face to me and asked, smiling sadly:
На реке и кое-где на лугу поднимался туман. Высокие, узкие клочья тумана, густые и белые, как молоко, бродили над рекой, заслоняя отражения звезд и цепляясь за ивы. Они каждую минуту меняли свой вид и казалось, что одни обнимались, другие кланялись, третьи поднимали к небу свои руки с широкими поповскими рукавами, как будто молились... Вероятно, они навели Дмитрия Петровича на мысль о привидениях и покойниках, потому что он обернулся ко мне лицом и спросил, грустно улыбаясь:
"Tell me, my dear fellow, why is it that when we want to tell something frightening, mysterious, and fantastic, we always draw our material not from life, but invariably from the world of ghosts and shades beyond the grave?"
– Скажите мне, дорогой мой, почему это, когда мы хотим рассказать что-нибудь страшное, таинственное и фантастическое, то черпаем материал не из жизни, а непременно из мира привидений и загробных теней?
"What is frightening is what is not understood."
– Страшно то, что непонятно.
"And is life understood by you, then? Tell me: do you understand life any better than you understand the world beyond the grave?"
– А разве жизнь вам понятна? Скажите: разве жизнь вы понимаете больше, чем загробный мир?
Dmitri Petrovich moved right up close to me, so that I could feel his breath on my cheek. In the evening dusk his pale, thin face looked paler still, and his dark beard blacker than soot. His eyes were sad, sincere, and a little frightened, as though he were about to tell me something terrible. He looked me in the eyes and went on in his habitually pleading voice:
Дмитрий Петрович подсел ко мне совсем близко, так что я чувствовал на своей щеке его дыхание. В вечерних сумерках его бледное, худощавое лицо казалось еще бледнее, а темная борода – чернее сажи. Глаза у него были грустные, искренние и немножко испуганные, как будто он собирался рассказать мне что-нибудь страшное. Он смотрел мне в глаза и продолжал своим, по обыкновению, умоляющим голосом:
"Our life and the world beyond the grave are equally incomprehensible and terrible. Whoever is afraid of ghosts ought to be afraid of me too, and of these fires, and of the sky, since all of this, if you think it over properly, is no less unfathomable and fantastic than visitants from the other world. Prince Hamlet did not kill himself because he feared those visions that might visit him in the sleep of death; that famous soliloquy of his I like, but, to be honest, it has never touched me to the soul. I confess to you, as a friend, that in my dreary hours I have sometimes pictured to myself my own hour of death; my imagination invented a thousand of the gloomiest visions, and I managed to work myself up into an agonizing exaltation, into a nightmare, and this, I assure you, never seemed to me more frightening than reality. Say what you like, visions are frightening, but life is frightening too. I, my dear fellow, do not understand life and I am afraid of it. I don’t know – perhaps I’m a sick man, a man gone askew. To a normal, healthy man it seems that he understands everything he sees and hears, but I have lost that "it seems," and day by day I poison myself with fear. There is an illness – fear of open spaces – well, I am ill with a fear of life. When I lie on the grass and look for a long time at some little insect that was born only yesterday and understands nothing, it seems to me that its life consists of one continuous horror, and in it I see myself."
– Наша жизнь и загробный мир одинаково непонятны и страшны. Кто боится привидений, тот должен бояться и меня, и этих огней, и неба, так как всё это, если вдуматься хорошенько, непостижимо и фантастично не менее, чем выходцы с того света. Принц Гамлет не убивал себя потому, что боялся тех видений, которые, быть может, посетили бы его смертный сон; этот его знаменитый монолог мне нравится, но, откровенно говоря, он никогда не трогал меня за душу. Признаюсь вам, как другу, я иногда в тоскливые минуты рисовал себе свой смертный час, моя фантазия изобретала тысячи самых мрачных видений, и мне удавалось доводить себя до мучительной экзальтации, до кошмара, и это, уверяю вас, мне не казалось страшнее действительности. Что и говорить, страшны видения, но страшна и жизнь. Я, голубчик, не понимаю и боюсь жизни. Не знаю, быть может, я больной, свихнувшийся человек. Нормальному, здоровому человеку кажется, что он понимает всё, что видит и слышит, а я вот утерял это "кажется" и изо дня в день отравляю себя страхом. Есть болезнь – боязнь пространства, так вот и я болен боязнью жизни. Когда я лежу на траве и долго смотрю на козявку, которая родилась только вчера и ничего не понимает, то мне кажется, что ее жизнь состоит из сплошного ужаса, и в ней я вижу самого себя.
"What exactly is it that frightens you?" I asked.
– Что же собственно вам страшно? – спросил я.
"Everything frightens me. I am not by nature a deep man, and I take little interest in such questions as the world beyond the grave, the destinies of mankind, and altogether I seldom soar into the empyrean. What frightens me is chiefly the everyday, ordinary round of things, from which none of us can hide. I am incapable of telling what in my own actions is truth and what is falsehood, and this troubles me; I am aware that the conditions of life and my upbringing have shut me up in a narrow circle of lies, that my whole life is nothing but a daily effort to deceive myself and other people without noticing it, and it frightens me to think that until my very death I shall never break free of this lie. Today I do something, and tomorrow I no longer understand why I did it. I entered the service in Petersburg, and took fright; I came here to take up farming, and took fright at that too... I see that we know little, and so every day we make mistakes, are unjust, slander one another, gnaw away at each other’s lives, spend all our strength on nonsense that we do not need and that only hinders our living, and this frightens me, because I do not understand for whom or for what all this is needed. I, my dear fellow, do not understand people and I am afraid of them. It frightens me to look at the peasants; I do not know for what higher purposes they suffer, or what they live for. If life is a pleasure, then they are superfluous, unnecessary people; but if the aim and meaning of life lie in want and in hopeless, impenetrable ignorance, then I cannot understand for whom or for what this inquisition is needed. I understand no one and nothing. Just try to understand that fellow there!" said Dmitri Petrovich, pointing at Forty Martyrs. "Think it over!"
– Мне всё страшно. Я человек от природы не глубокий и мало интересуюсь такими вопросами, как загробный мир, судьбы человечества, и вообще редко уношусь в высь поднебесную. Мне страшна главным образом обыденщина, от которой никто из нас не может спрятаться. Я неспособен различать, что в моих поступках правда и что ложь, и они тревожат меня; я сознаю, что условия жизни и воспитание заключили меня в тесный круг лжи, что вся моя жизнь есть не что иное, как ежедневная забота о том, чтобы обманывать себя и людей и не замечать этого, и мне страшно от мысли, что я до самой смерти не выберусь из этой лжи. Сегодня я делаю что-нибудь, а завтра уж не понимаю, зачем я это сделал. Поступил я в Петербурге на службу и испугался, приехал сюда, чтобы заняться сельским хозяйством, и тоже испугался... Я вижу, что мы мало знаем и поэтому каждый день ошибаемся, бываем несправедливы, клевещем, заедаем чужой век, расходуем все свои силы на вздор, который нам не нужен и мешает нам жить, и это мне страшно, потому что я не понимаю, для чего и кому всё это нужно. Я, голубчик, не понимаю людей и боюсь их. Мне страшно смотреть на мужиков, я не знаю, для каких таких высших целей они страдают и для чего они живут. Если жизнь есть наслаждение, то они лишние, ненужные люди; если же цель и смысл жизни – в нужде и непроходимом, безнадежном невежестве, то мне непонятно, кому и для чего нужна эта инквизиция. Никого и ничего я не понимаю. Извольте-ка вы понять вот этого субъекта! – сказал Дмитрий Петрович, указывая на Сорок Мучеников. – Вдумайтесь!
Noticing that we had both looked at him, Forty Martyrs coughed respectfully into his fist and said:
Заметив, что оба мы посмотрели на него, Сорок Мучеников почтительно кашлянул в кулак и сказал:
"With good masters I have always been a faithful servant, but the main cause is spirits. If someone would only take pity now on an unfortunate man and give me a place, I’d kiss the icon on it. My word is firm!"
– У хороших господ я завсегда был верной слугой, но главная причина – спиртные напитки. Ежели бы мне теперь уважили, несчастному человеку, и дали место, то я бы образ поцеловал. Слово мое твердо!
The church watchman went by, looked at us in some bewilderment, and began pulling at the rope. The bell struck ten, slowly and drawn-out, sharply breaking the stillness of the evening.
Церковный сторож прошел мимо, с недоумением посмотрел на нас и стал дергать за веревку. Колокол медленно и протяжно, резко нарушая тишину вечера, пробил десять.
"Why, it’s already ten o’clock!" said Dmitri Petrovich. "Time we were driving home. Yes, my dear fellow," he sighed, "if only you knew how afraid I am of my own ordinary, everyday thoughts, in which, it would seem, there should be nothing frightening at all. So as not to think, I distract myself with work and try to tire myself out, so as to sleep soundly at night. Children, a wife – for other people this is the ordinary thing, but for me, my dear fellow, how heavy it is!"
– Однако, уже десять часов! – сказал Дмитрий Петрович. – Пора бы уж нам ехать. Да, голубчик мой, – вздохнул он, – если бы вы знали, как я боюсь своих обыденных, житейских мыслей, в которых, кажется, не должно быть ничего страшного. Чтоб не думать, я развлекаю себя работой и стараюсь утомиться, чтоб крепко спать ночью. Дети, жена – у других это обыкновенно, но у меня как это тяжело, голубчик!
He rubbed his face with his hands, gave a grunt, and laughed.
Он помял руками лицо, крякнул и засмеялся.
"If only I could tell you what a fool I’ve made of myself in life!" he said. "Everyone tells me: you have a sweet wife, charming children, and you yourself are an excellent family man. They think I’m very happy, and they envy me. Well, since it’s come to this, I’ll tell you a secret: my happy family life is nothing but one sad misunderstanding, and I am afraid of it."
– Если б я мог рассказать вам, какого я дурака разыграл в жизни! – сказал он. – Мне все говорят: у вас милая жена, прелестные дети и сами вы прекрасный семьянин. Думают, что я очень счастлив, и завидуют мне. Ну, коли на то пошло, то скажу вам по секрету: моя счастливая семейная жизнь – одно только печальное недоразумение, и я боюсь ее.
His pale face grew unattractive with a strained smile. He put his arm around my waist and went on in a low voice:
Его бледное лицо стало некрасивым от напряженной улыбки. Он обнял меня за талию и продолжал вполголоса:
"You are my true friend, I trust you and respect you deeply. Heaven sends us friendship so that we may speak our minds and be saved from the secrets that oppress us. Allow me, then, to make use of your friendly disposition toward me and tell you the whole truth. My family life, which seems to you so delightful, is my chief misfortune and my chief terror. I married strangely and foolishly. I must tell you that before the wedding I loved Masha to distraction and courted her for two years. I proposed to her five times, and she refused me, because she was completely indifferent to me. The sixth time, when I, half-mad with love, was crawling before her on my knees and begging for her hand as though it were alms, she consented... She said to me: "I do not love you, but I will be faithful to you." Such a condition I accepted with rapture. At the time I understood what it meant, but now, I swear to God, I do not understand it. "I do not love you, but I will be faithful to you" – what does that mean? It is fog, darkness... I love her now as strongly as on the first day of our marriage, and she, it seems to me, is just as indifferent as before, and must be glad, I think, whenever I go away from home. I do not know for certain whether she loves me or not – I don’t know, I don’t know – and yet we live under the same roof, we call each other by the familiar "thou," we sleep together, we have children, our property is held in common... What does this mean? What is it for? And do you understand any of it, my dear fellow? A cruel torture! Because I understand nothing in our relations, I hate now her, now myself, now the two of us together; everything in my head has become confused, I torment myself and grow dull, while, as if to spite me, she grows more beautiful with every day, she becomes wonderful... To my mind her hair is remarkable, and she smiles as no other woman does. I love her, and I know that I love hopelessly. A hopeless love for a woman by whom one already has two children! Is this not incomprehensible, and is it not frightening? Is it not more frightening than any ghosts?"
– Вы мой искренний друг, я вам верю и глубоко уважаю вас. Дружбу посылает нам небо для того, чтобы мы могли высказываться и спасаться от тайн, которые угнетают нас. Позвольте же мне воспользоваться вашим дружеским расположением ко мне и высказать вам всю правду. Моя семейная жизнь, которая кажется вам такою восхитительной, – мое главное несчастье и мой главный страх. Я женился странно и глупо. Надо вам сказать, что до свадьбы я любил Машу безумно и ухаживал за нею два года. Я делал ей предложение пять раз, и она отказывала мне, потому что была ко мне совершенно равнодушна. В шестой раз, когда я, угоревши от любви, ползал перед ней на коленях и просил руки, как милостыни, она согласилась... Так она сказала мне: "Я вас не люблю, но буду вам верна"... Такое условие я принял с восторгом. Я тогда понимал, что это значит, но теперь, клянусь богом, не понимаю. "Я вас не люблю, но буду вам верна", – что это значит? Это туман, потемки... Я люблю ее теперь так же сильно, как в первый день свадьбы, а она, мне кажется, по-прежнему равнодушна и, должно быть, бывает рада, когда я уезжаю из дому. Я не знаю наверное, любит она меня или нет, не знаю, не знаю, но ведь мы живем под одной крышей, говорим друг другу ты, спим вместе, имеем детей, собственность у нас общая... Что же это значит? К чему это? И понимаете ли вы что-нибудь, голубчик? Жестокая пытка! Оттого, что в наших отношениях я ничего не понимаю, я ненавижу то ее, то себя, то обоих вместе, всё у меня в голове перепуталось, я мучаю себя и тупею, а как назло она с каждым днем всё хорошеет, она становится удивительной... По-моему, волосы у нее замечательные, а улыбается она, как ни одна женщина. Я люблю и знаю, что люблю безнадежно. Безнадежная любовь к женщине, от которой имеешь уже двух детей! Разве это понятно и не страшно? Разве это не страшнее привидений?
He was in such a mood that he would have gone on talking for a long time yet, but, fortunately, the coachman’s voice was heard. Our horses had come. We got into the carriage, and Forty Martyrs, taking off his cap, helped us both up, with an air as though he had long been waiting for the chance to touch our precious persons.
Он находился в таком настроении, что говорил бы еще очень долго, но, к счастью, послышался голос кучера. Пришли наши лошади. Мы сели в коляску, и Сорок Мучеников, сняв шапку, подсадил нас обоих и с таким выражением, как будто давно уже ждал случая, чтобы прикоснуться к нашим драгоценным телам.
"Dmitri Petrovich, allow me to come to you," he said, blinking hard and inclining his head to one side. "Show me God’s mercy! I’m dying of hunger!"
– Дмитрий Петрович, позвольте к вам прийти, – проговорил он, сильно моргая глазами и склонив голову набок. – Явите божескую милость! Пропадаю с голоду!
"Well, all right," said Silin. "Come along, you’ll stay three days, and then we’ll see."
– Ну, ладно, – сказал Силин. – Приходи, поживешь три дня, а там увидим.
"Very good, sir!" Forty Martyrs rejoiced. "I’ll come this very day, sir."
– Слушаю-с! – обрадовался Сорок Мучеников. – Я сегодня же приду-с.
It was six versts to the house. Dmitri Petrovich, pleased at having finally spoken his heart out to a friend, held me by the waist the whole way, and now, no longer with bitterness or fear, but cheerfully, told me that if things were well in his family, he would go back to Petersburg and take up scholarship there. That current, he said, which had driven so many gifted young men out into the countryside, had been a sad current. We have plenty of rye and wheat in Russia, but no cultivated people at all. Gifted, healthy young people ought to occupy themselves with the sciences, the arts, and politics; to act otherwise is to be improvident. He philosophized with pleasure and expressed his regret that early the next morning he would have to part from me, since he had to go to the timber auction.
До дому было шесть верст. Дмитрий Петрович, довольный тем, что наконец высказался перед другом, всю дорогу держал меня за талию, и уж не с горечью и не с испугом, а весело говорил мне, что если бы у него в семье было благополучно, то он вернулся бы в Петербург и занялся там наукой. То веяние, говорил он, которое погнало в деревню столько даровитых молодых людей, было печальное веяние. Ржи и пшеницы у нас в России много, но совсем нет культурных людей. Надо, чтобы даровитая, здоровая молодежь занималась науками, искусствами и политикой; поступать иначе – значит быть нерасчетливым. Он философствовал с удовольствием и выражал сожаление, что завтра рано утром расстанется со мной, так как ему нужно ехать на лесные торги.
But I felt awkward and sad, and it seemed to me that I was deceiving this man. And at the same time I felt pleased. I looked at the huge, crimson moon rising, and pictured to myself a tall, slender blonde woman, pale-faced, always elegantly dressed, smelling of some special scent like musk, and for some reason it was pleasant to me to think that she did not love her husband.
А мне было неловко и грустно, и казалось мне, что я обманываю человека. И в то же время мне было приятно. Я смотрел на громадную, багровую луну, которая восходила, и воображал себе высокую, стройную блондинку, бледнолицую, всегда нарядную, пахнущую какими-то особенными духами, похожими на мускус, и мне почему-то весело было думать, что она не любит своего мужа.
When we got home, we sat down to supper. Maria Sergeyevna, laughing, treated us with our own purchases, and I found that she really did have remarkable hair and that she smiled as no other woman did. I watched her, and in her every movement and glance I wanted to see proof that she did not love her husband, and it seemed to me that I saw it.
Приехав домой, мы сели ужинать. Мария Сергеевна, смеясь, угощала нас нашими покупками, а я находил, что у нее в самом деле замечательные волосы и что улыбается она, как ни одна женщина. Я следил за ней, и мне хотелось в каждом ее движении и взгляде видеть то, что она не любит своего мужа, и мне казалось, что я это вижу.
Dmitri Petrovich soon began struggling with drowsiness again. After supper he sat with us for about ten minutes and said:
Дмитрий Петрович скоро стал бороться с дремотой. После ужина он посидел с нами минут десять и сказал:
"As you please, ladies and gentlemen, but I have to get up at three tomorrow. Allow me to leave you."
– Как вам угодно, господа, а мне завтра нужно вставать в три часа. Позвольте оставить вас.
He kissed his wife tenderly, pressed my hand warmly, with gratitude, and made me give my word that I would certainly come again the following week. So as not to oversleep the next day, he went off to spend the night in the wing.
Он нежно поцеловал жену, крепко, с благодарностью пожал мне руку и взял с меня слово, что я непременно приеду на будущей неделе. Чтобы завтра не проспать, он пошел ночевать во флигель.
Maria Sergeyevna went to bed late, in the Petersburg fashion, and now, for some reason, I was glad of it.
Мария Сергеевна ложилась спать поздно, по-петербургски, и теперь почему-то я был рад этому.
"Well then?" I began, when we were left alone. "Well then, would you be so kind as to play something."
– Итак? – начал я, когда мы остались одни. – Итак, вы будете добры, сыграете что-нибудь.
I had no wish for music, but I did not know how to begin a conversation. She sat down at the piano and played, I don’t remember what. I sat near her, looking at her white, plump hands, and tried to read something in her cold, indifferent face. But then she smiled at something and glanced at me.
Мне не хотелось музыки, но я не знал, как начать разговор. Она села за рояль и сыграла, не помню что. Я сидел возле, смотрел на ее белые, пухлые руки и старался прочесть что-нибудь на ее холодном, равнодушном лице. Но вот она чему-то улыбнулась и поглядела на меня.
"You’re bored without your friend," she said.
– Вам скучно без вашего друга, – сказала она.
I laughed.
Я засмеялся.
"For friendship’s sake it would be enough to come here once a month, but I’m here more often than every week."
– Для дружбы достаточно было бы ездить сюда раз в месяц, а я бываю тут чаще, чем каждую неделю.
Having said this, I got up and paced from corner to corner in agitation. She too got up and moved off to the fireplace.
Сказавши это, я встал и в волнении прошелся из угла в угол. Она тоже встала и отошла к камину.
"What do you mean by that?" she asked, raising her large, clear eyes to me.
– Вы что хотите этим сказать? – спросила она, поднимая на меня свои большие, ясные глаза.
I said nothing.
Я ничего не ответил.
"You said something untrue," she went on, after a pause. "You come here only for Dmitri Petrovich’s sake. Well, I’m very glad. In our day it’s rare for anyone to see such a friendship."
– Вы сказали неправду, – продолжала она, подумав. – Вы бываете здесь только ради Дмитрия Петровича. Что ж, я очень рада. В наш век редко кому приходится видеть такую дружбу.
"Aha!" I thought, and, not knowing what to say, asked: "Would you like to take a walk in the garden?"
"Эге!" – подумал я и, не зная, что сказать, спросил: – Хотите пройтись по саду?
"No."
– Нет.
I went out onto the terrace. Shivers ran over my scalp, and I felt cold with agitation. I was already certain that our conversation would be the most trivial imaginable, and that we would not manage to say anything remarkable to each other, but that this very night something was bound to happen – something I had not even dared to dream of. This very night, or never.
Я вышел на террасу. По голове у меня бегали мурашки и мне было холодно от волнения. Я уже был уверен, что разговор наш будет самый ничтожный и что ничего особенного мы не сумеем сказать друг другу, но что непременно в эту ночь должно случиться то, о чем я не смел даже мечтать. Непременно в эту ночь, или никогда.
"What lovely weather!" I said loudly.
– Какая хорошая погода! – сказал я громко.
"To me it’s a matter of complete indifference," came the answer.
– Для меня это решительно всё равно, – послышался ответ.
I went into the drawing room. Maria Sergeyevna was still standing by the fireplace, her hands clasped behind her back, thinking about something, looking away.
Я вошел в гостиную. Мария Сергеевна по-прежнему стояла около камина, заложив назад руки, о чем-то думая, и смотрела в сторону.
"Why is it a matter of complete indifference to you?" I asked.
– Почему же это для вас решительно всё равно? – спросил я.
"Because I’m bored. You’re only bored without your friend, but I’m always bored. Though... that’s of no interest to you."
– Потому что мне скучно. Вам бывает скучно только без вашего друга, а мне всегда скучно. Впрочем... это для вас не интересно.
I sat down at the piano and struck a few chords, waiting to see what she would say.
Я сел за рояль и взял несколько аккордов, выжидая, что она скажет.
"Please don’t stand on ceremony with me," she said, looking at me angrily, as though about to burst into tears from vexation. "If you feel sleepy, go to bed. Don’t imagine that because you’re Dmitri Petrovich’s friend you’re obliged to be bored with his wife. I don’t want any sacrifices. Please go."
– Вы, пожалуйста, не церемоньтесь, – сказала она, сердито глядя на меня и точно собираясь заплакать с досады. – Если вам хочется спать, то уходите. Не думайте, что если вы друг Дмитрия Петровича, то уж обязаны скучать с его женой. Я не хочу жертвы. Пожалуйста, уходите.
I did not go, of course. She went out onto the terrace, and I remained in the drawing room and spent about five minutes turning over some sheet music. Then I too went out. We stood side by side in the shadow of the curtains, and below us were the steps, flooded with moonlight. Across the flower beds and along the yellow sand of the paths stretched the black shadows of the trees.
Я не ушел, конечно. Она вышла на террасу, а я остался в гостиной и минут пять перелистывал ноты. Потом и я вышел. Мы стояли рядом в тени от занавесок, а под нами были ступени, залитые лунным светом. Через цветочные клумбы и по желтому песку аллей тянулись черные тени деревьев.
"I too must be leaving tomorrow," I said.
– Мне тоже нужно уезжать завтра, – сказал я.
"Of course, if your friend’s husband isn’t at home, you can’t very well stay here," she said mockingly. "I can imagine how unhappy you’d be if you fell in love with me! Just you wait, one day I’ll throw myself on your neck... I’d like to see with what horror you’d run from me. That would be interesting."
– Конечно, если мужа нет дома, то вам нельзя оставаться здесь, – проговорила она насмешливо. – Воображаю, как бы вы были несчастны, если бы влюбились в меня! Вот погодите, я когда-нибудь возьму и брошусь вам на шею... Посмотрю, с каким ужасом вы побежите от меня. Это интересно.
Her words and her pale face were angry, but her eyes were full of the tenderest, most passionate love. I was already looking at this lovely creature as at my own property, and it was then, for the first time, that I noticed she had golden brows – wonderful brows, such as I had never seen before. The thought that I might at this very moment draw her to me, caress her, touch her remarkable hair, suddenly struck me as so monstrous that I laughed and shut my eyes.
Ее слова и бледное лицо были сердиты, но ее глаза были полны самой нежной, страстной любви. Я уже смотрел на это прекрасное создание, как на свою собственность, и тут впервые я заметил, что у нее золотистые брови, чудные брови, каких я раньше никогда не видел. Мысль, что я сейчас могу привлечь ее к себе, ласкать, касаться ее замечательных волос, представилась мне вдруг такою чудовищной, что я засмеялся и закрыл глаза.
"Well, it’s time now... Good night," she said.
– Однако уже пора... Спокойной ночи, – проговорила она.
"I don’t want a good night," I said, laughing, and following her into the drawing room. "I shall curse this night if it turns out to be a peaceful one."
– Я не хочу спокойной ночи... – сказал я, смеясь и идя за ней в гостиную. – Я прокляну эту ночь, если она будет спокойной.
Pressing her hand and seeing her to the door, I could tell from her face that she understood me, and was glad that I understood her too.
Пожимая ей руку и провожая ее до двери, я видел по ее лицу, что она понимает меня и рада, что я тоже понимаю ее.
I went to my own room. On the table, near some books, lay Dmitri Petrovich’s cap, and this reminded me of his friendship. I took a stick and went out into the garden. Here too the mist was already rising, and around the trees and bushes, embracing them, wandered those same tall, narrow phantoms I had seen earlier by the river. What a pity I could not speak with them!
Я пошел к себе в комнату. На столе у меня около книг лежала фуражка Дмитрия Петровича, и это напомнило мне об его дружбе. Я взял трость и вышел в сад. Тут уж подымался туман, и около деревьев и кустов, обнимая их, бродили те самые высокие и узкие привидения, которых я видел давеча на реке. Как жаль, что я не мог с ними говорить!
In the extraordinarily transparent air every leaf, every drop of dew stood out distinctly – all of it seemed to smile at me in the stillness, half asleep, and as I passed the green benches I remembered a line from some play of Shakespeare’s: how sweet the moonlight sleeps upon this bank!
В необыкновенно прозрачном воздухе отчетливо выделялись каждый листок, каждая росинка – всё это улыбалось мне в тишине, спросонок, и, проходя мимо зеленых скамей, я вспоминал слова из какой-то шекспировской пьесы: как сладко спит сияние луны здесь на скамье!
There was a little knoll in the garden. I climbed it and sat down. An enchanting feeling weighed on me. I knew for certain that I would soon be embracing her, pressing myself against her sumptuous body, kissing her golden brows, and I wanted not to believe it, to tease myself with it, and I was sorry that she had tormented me so little and had yielded so quickly.
В саду была горка. Я взошел на нее и сел. Меня томило очаровательное чувство. Я знал наверное, что сейчас буду обнимать, прижиматься к ее роскошному телу, целовать золотые брови, и мне хотелось не верить этому, дразнить себя, и было жаль, что она меня так мало мучила и так скоро сдалась.
But then suddenly heavy footsteps were heard. On the path there appeared a man of medium height, and I recognized Forty Martyrs at once. He sat down on a bench and gave a deep sigh, then crossed himself three times and lay down. A minute later he got up and lay down on his other side. Mosquitoes and the damp of the night kept him from sleeping.
Но вот неожиданно послышались тяжелые шаги. На аллее показался мужчина среднего роста, и я тотчас же узнал в нем Сорок Мучеников. Он сел на скамью и глубоко вздохнул, потом три раза перекрестился и лег. Через минуту он встал и лег на другой бок. Комары и ночная сырость мешали ему уснуть.
"Ah, life!" he said. "A wretched, bitter life!"
– Ну, жизнь! – проговорил он. – Несчастная, горькая жизнь!
Looking at his thin, bent body and listening to his heavy, hoarse sighs, I remembered another wretched, bitter life, which had confessed itself to me that very day, and I felt uneasy and afraid before my own blissful state. I came down from the knoll and made my way to the house.
Глядя на его тощее, согнутое тело и слушая тяжелые, хриплые вздохи, я вспомнил еще про одну несчастную, горькую жизнь, которая сегодня исповедалась мне, и мне стало жутко и страшно своего блаженного состояния. Я спустился с горки и пошел к дому.
"Life, in his opinion, is a terrible thing," I thought, "so don’t stand on ceremony with it; break it, and, before it crushes you, take whatever can be snatched from it."
"Жизнь, по его мнению, страшна, – думал я, – так не церемонься же с нею, ломай ее и, пока она тебя не задавила, бери всё, что можно урвать от нее".
On the terrace stood Maria Sergeyevna. I embraced her without a word and began hungrily kissing her brows, her temples, her neck...
На террасе стояла Мария Сергеевна. Я молча обнял ее и стал жадно целовать ее брови, виски, шею...
In my room she told me that she had loved me for a long time already, more than a year. She swore her love to me, wept, begged me to take her away with me. I kept leading her to the window to look at her face in the moonlight, and she seemed to me a beautiful dream, and I hurried to embrace her tightly, so as to believe in her reality. I had not experienced such raptures in a long time... And yet somewhere far off, deep within, I felt a certain awkwardness, and I was ill at ease. In her love for me there was something uncomfortable and oppressive, just as there had been in Dmitri Petrovich’s friendship. This was a great, serious love, with tears and vows, whereas I wanted nothing serious at all – no tears, no vows, no talk of the future. Let this moonlit night flash through our lives like a bright meteor – and that would be the end of it.
В моей комнате она говорила мне, что она любит меня уже давно, больше года. Она клялась мне в любви, плакала, просила, чтобы я увез ее к себе. Я то и дело подводил ее к окну, чтобы посмотреть на ее лицо при лунном свете, и она казалась мне прекрасным сном, и я торопился крепко обнять ее, чтобы поверить в действительность. Давно уж я не переживал таких восторгов... Но все-таки далеко, где-то в глубине души я чувствовал какую-то неловкость и мне было не по себе. В ее любви ко мне было что-то неудобное и тягостное, как в дружбе Дмитрия Петровича. Это была большая, серьезная любовь со слезами и клятвами, а я хотел, чтобы не было ничего серьезного – ни слез, ни клятв, ни разговоров о будущем. Пусть бы эта лунная ночь промелькнула в нашей жизни светлым метеором – и баста.
At exactly three o’clock she left me, and, as I stood in the doorway watching her go, Dmitri Petrovich suddenly appeared at the end of the corridor. Meeting him, she gave a start and made way for him, and disgust was written on her whole figure. He smiled strangely, coughed, and came into my room.
Ровно в три часа она вышла от меня и, когда я, стоя в дверях, смотрел ей вслед, в конце коридора вдруг показался Дмитрий Петрович. Встретясь с ним, она вздрогнула и дала ему дорогу, и во всей ее фигуре было написано отвращение. Он как-то странно улыбнулся, кашлянул и вошел ко мне в комнату.
"I left my cap here yesterday..." he said, not looking at me.
– Тут я забыл вчера свою фуражку... – сказал он, не глядя на меня.
He found it, and put it on his head with both hands, then looked at my confused face, at my slippers, and said, not in his own voice but in a strange, hoarse one:
Он нашел и обеими руками надел на голову фуражку, потом посмотрел на мое смущенное лицо, на мои туфли и проговорил не своим, а каким-то странным, сиплым голосом:
"It’s evidently my fate never to understand anything. If you understand something, then... I congratulate you. Everything’s gone dark before my eyes."
– Мне, вероятно, на роду написано ничего не понимать. Если вы понимаете что-нибудь, то... поздравляю вас. У меня темно в глазах.
And he went out, coughing. Afterward I saw through the window how he himself, by the stables, was harnessing the horses. His hands trembled, he hurried and kept glancing back at the house; he must have been afraid. Then he got into the tarantass and, with a strange expression, as though fearing pursuit, lashed at the horses.
И он вышел, покашливая. Потом я видел в окно, как он сам около конюшни запрягал лошадей. Руки у него дрожали, он торопился и оглядывался на дом; вероятно, ему было страшно. Затем он сел в тарантас и со странным выражением, точно боясь погони, ударил по лошадям.
A little while later I too drove off. The sun was already rising, and the mist of the night before was shrinking timidly against the bushes and hillocks. On the box sat Forty Martyrs, who had already managed to get drunk somewhere, and who was babbling drunken nonsense.
Немного погодя уехал и я сам. Уже восходило солнце и вчерашний туман робко жался к кустам и пригоркам. На козлах сидел Сорок Мучеников, уже успевший где-то выпить, и молол пьяный вздор.
"I’m a free man!" he shouted at the horses. "Hey there, my beauties! I’m a hereditary honorary citizen, if you want to know!"
– Я человек вольный! – кричал он на лошадей. – Эй, вы, малиновые! Я потомственный почетный гражданин, ежели желаете знать!
Dmitri Petrovich’s fear, which had not left my mind, communicated itself to me too. I thought about what had happened, and understood nothing. I looked at the rooks, and it seemed strange and frightening to me that they were flying.
Страх Дмитрия Петровича, который не выходил у меня из головы, сообщился и мне. Я думал о том, что случилось, и ничего не понимал. Я смотрел на грачей, и мне было странно и страшно, что они летают.
"Why did I do it?" I asked myself in bewilderment and despair. "Why did it turn out this way and not otherwise? For whom and for what was it necessary that she should love me in earnest, and that he should come into the room for his cap? What has the cap to do with it?"
– Зачем я это сделал? – спрашивал я себя в недоумении и с отчаянием. – Почему это вышло именно так, а не иначе? Кому и для чего это нужно было, чтоб она любила меня серьезно и чтоб он явился в комнату за фуражкой? Причем тут фуражка?
That very day I left for Petersburg, and I never saw Dmitri Petrovich or his wife again, not once. They say that they go on living together.
В тот же день я уехал в Петербург, и с Дмитрием Петровичем и его женой уж больше ни разу не виделся. Говорят, что они продолжают жить вместе.