Sh-h-h!
Тссс!
Headnote
1 "Sh-h-h!" (1886) is a brief comic sketch about Ivan Krasnukhin, a mediocre journalist who returns home each night to stage an elaborate private theater of literary suffering. He arranges his desk with the props of genius – busts of famous writers, a marked-up newspaper, freshly sharpened pens – rouses his exhausted wife for tea, complains of imaginary fumes, and postures before his own inkstand as though signing a death warrant before writing a single word. His household is drilled into reverent silence – "Sh-h-h! Papa is writing!" – while he dashes off five pages in a fever of self-admiring performance, then collapses into a long, self-pitying sleep.
2 The story is a satire of literary vanity and the cult of the "suffering artist," aimed at hack writers who dramatize the ordinary act of churning out copy into a sacred agony deserving of household worship. Chekhov’s irony operates entirely through juxtaposition: Krasnukhin’s grandiose self-image (Laertes avenging his sister, a martyr to his craft) collapses against the mundane reality of a man barking at his sleep-deprived wife and a praying lodger so he can dash off newspaper filler for a beefsteak and a cup of tea. The story’s title device – the hushed "Sh-h-h!" that ripples from his wife, to the pen’s scratch, to the trembling busts on the desk, to the whole apartment – turns his domestic tyranny into a small, absurd liturgy, contrasting the "little despot" at home with the "downtrodden, talentless little man" he becomes in editorial offices.
Ivan Yegorovich Krasnukhin, a middling sort of newspaperman, comes home late at night, scowling, grave, and somehow especially preoccupied. He has the look of a man expecting a police search, or contemplating suicide. Having paced about his room a while, he stops, ruffles his hair, and says, in the tone of a Laertes about to avenge his sister:
Иван Егорович Краснухин, газетный сотрудник средней руки, возвращается домой поздно ночью нахмуренный, серьезный и как-то особенно сосредоточенный. Вид у него такой, точно он ждет обыска или замышляет самоубийство. Пошагав по своей комнате, он останавливается, взъерошивает волосы и говорит тоном Лаэрта, собирающегося мстить за свою сестру:
"Shattered, worn out in soul, a crushing anguish on my heart – and yet you’re expected to sit down and write! And this is called a life?! Why has no one ever described the agonizing discord that goes on inside a writer, when he is sad but must make the crowd laugh, or when he is merry but must weep tears to order? I am supposed to be playful, indifferently cool, witty – but imagine that anguish is gnawing at me, or, say, I am ill, my child is dying, my wife is in labor!"
– Разбит, утомлен душой, на сердце гнетущая тоска, а ты изволь садиться и писать! И это называется жизнью?! Отчего еще никто не описал того мучительного разлада, который происходит в писателе, когда он грустен, но должен смешить толпу, или когда весел, а должен по заказу лить слезы? Я должен быть игрив, равнодушно-холоден, остроумен, но представьте, что меня гнетет тоска или, положим, я болен, у меня умирает ребенок, родит жена!
He says this shaking his fist and rolling his eyes... Then he goes into the bedroom and wakes his wife.
Говорит он это, потрясая кулаком и вращая глазами... Потом он идет в спальню и будит жену.
"Nadya," he says, "I am sitting down to write... Please see that no one disturbs me. One cannot write with children bawling and cooks snoring... See to it, too, that there’s tea and... a beefsteak, say... You know I cannot write without tea... Tea is the one thing that sustains me at my work."
– Надя, – говорит он, – я сажусь писать... Пожалуйста, чтобы мне никто не мешал. Нельзя писать, если ревут дети, храпят кухарки... Распорядись также, чтобы был чай и... бифштекс, что ли... Ты знаешь, я без чая не могу писать... Чай – это единственное, что подкрепляет меня в работе.
Returning to his room, he takes off his frock coat, waistcoat, and boots. He undresses slowly, then, having arranged his face into an expression of wounded innocence, sits down at his writing desk.
Вернувшись к себе в комнату, он снимает сюртук, жилетку и сапоги. Разоблачается он медленно, затем, придав своему лицу выражение оскорбленной невинности, садится за письменный стол.
On the desk there is nothing accidental, nothing everyday – everything, down to the smallest trinket, bears the stamp of deliberation and strict program. Little busts and photographs of great writers, a heap of rough drafts, a volume of Belinsky with a page turned down, an occipital bone in place of an ashtray, a newspaper sheet folded carelessly, but so as to show a passage marked off in blue pencil, with a bold inscription in the margin: "Vile!" There too lie a dozen freshly sharpened pencils and pens fitted with new nibs, evidently laid out so that outward causes and accidents, such as a spoiled nib, should not be able to interrupt for a single second the free, creative flight...
На столе ничего случайного, будничного, но всё, каждая самомалейшая безделушка, носит на себе характер обдуманности и строгой программы. Бюстики и карточки великих писателей, куча черновых рукописей, том Белинского с загнутой страницей, затылочная кость вместо пепельницы, газетный лист, сложенный небрежно, но так, чтобы видно было место, очерченное синим карандашом, с крупной надписью на полях: "Подло!" Тут же с десяток свежеочиненных карандашей и ручек с новыми перьями, очевидно положенных для того, чтобы внешние причины и случайности, вроде порчи пера, не могли прерывать ни на секунду свободного, творческого полета...
Krasnukhin leans back in his armchair and, closing his eyes, sinks into contemplation of his theme. He can hear his wife shuffling in her slippers and splitting kindling for the samovar. She is not quite awake yet, as is plain from the way the samovar lid and the knife keep dropping from her hands. Presently there comes the hiss of the samovar and of meat frying. His wife does not stop splitting kindling and banging about the stove with dampers, flues, and doors. Suddenly Krasnukhin gives a start, opens his eyes in fright, and begins sniffing the air.
Краснухин откидывается на спинку кресла и, закрыв глаза, погружается в обдумывание темы. Ему слышно, как жена шлепает туфлями и колет лучину для самовара. Она еще не совсем проснулась, это видно из того, что самоварная крышка и нож то и дело валятся из рук. Скоро доносится шипение самовара и поджариваемого мяса. Жена не перестает колоть лучину и стучать около печки заслонками, вьюшками и дверцами. Вдруг Краснухин вздрагивает, открывает испуганно глаза и начинает нюхать воздух.
"My God, fumes!" he groans, screwing up his face in suffering. "Fumes! That insufferable woman has set herself the goal of poisoning me! Now tell me, for God’s sake, can I possibly write in such surroundings?"
– Боже мой, угар! – стонет он, страдальчески морща лицо. – Угар! Эта несносная женщина задалась целью отравить меня! Ну, скажите же, бога ради, могу ли я писать при такой обстановке?
He runs to the kitchen and bursts out there in a dramatic wail. When, a little later, his wife, treading carefully on tiptoe, brings him a glass of tea, he is sitting as before in his armchair, eyes closed, sunk in his theme. He does not stir, drums lightly on his forehead with two fingers, and pretends not to notice his wife’s presence... His face still wears the expression of wounded innocence.
Он бежит в кухню и разражается там драматическим воплем. Когда, немного погодя, жена, осторожно ступая на цыпочках, приносит ему стакан чаю, он по-прежнему сидит в кресле, с закрытыми глазами, и погружен в свою тему. Он не шевелится, слегка барабанит по лбу двумя пальцами и делает вид, что не слышит присутствия жены... На лице его по-прежнему выражение оскорбленной невинности.
Like a girl given an expensive fan, before writing the title he coquets long before himself, poses, puts on airs... He presses his temples, now writhes and draws his feet up under the chair as if in pain, now languidly narrows his eyes like a cat on a sofa... At last, not without hesitation, he reaches his hand toward the inkstand and, with an expression as though he were signing a death sentence, writes the title...
Как девочка, которой подарили дорогой веер, он, прежде чем написать заглавие, долго кокетничает перед самим собой, рисуется, ломается... Он сжимает себе виски, то корчится и поджимает под кресло ноги, точно от боли, то томно жмурится, как кот на диване... Наконец, не без колебания, протягивает он к чернильнице руку и с таким выражением, как будто подписывает смертный приговор, делает заглавие...
"Sh-h-h!" says the mother. "Papa is writing! Sh-h-h..."
– Тссс! – говорит мать. – Папа пишет! Тссс...
Papa writes fast, very fast, without blots or pauses, barely managing to turn the pages. The busts and portraits of the famous writers gaze at his swiftly running pen, do not stir, and seem to be thinking: "Well, well, brother, how you’ve got the knack of it!"
Папа пишет быстро-быстро, без помарок и остановок, едва успевая перелистывать страницы. Бюсты и портреты знаменитых писателей глядят на его быстро бегающее перо, не шевелятся и, кажется, думают: "Эка, брат, как ты насобачился!"
"Sh-h-h!" creaks the pen.
– Тссс! – скрипит перо.
"Sh-h-h!" the writers seem to utter, as they shudder together with the desk from a knock of the knee.
– Тссс! – издают писатели, когда вздрагивают вместе со столом от толчка коленом.
Suddenly Krasnukhin straightens up, lays down his pen, and listens... He hears an even, monotonous whisper... It is Foma Nikolayevich, the lodger in the next room, saying his prayers.
Вдруг Краснухин выпрямляется, кладет перо и прислушивается... Он слышит ровный, монотонный шёпот... Это в соседней комнате жилец, Фома Николаевич, молится богу.
"I say!" shouts Krasnukhin. "Would you mind praying a little more quietly? You’re keeping me from writing!"
– Послушайте! – кричит Краснухин. – Не угодно ли вам потише молиться? Вы мешаете мне писать!
"Beg pardon, sir..." Foma Nikolayevich answers timidly.
– Виноват-с... – робко отвечает Фома Николаевич.
"Sh-h-h!"
– Тссс!
Having covered five little pages, Krasnukhin stretches and glances at the clock.
Исписав пять страничек, Краснухин потягивается и глядит на часы.
"Good God, three o’clock already!" he groans. "People are asleep, and I... I alone must work!"
– Боже, уже три часа! – стонет он. – Люди спят, а я... один я должен работать!
Worn out, exhausted, his head bent to one side, he goes to the bedroom, wakes his wife, and says in a languid voice:
Разбитый, утомленный, склонив голову набок, он идет в спальню, будит жену и говорит томным голосом:
"Nadya, give me more tea! I... I’ve grown weak!"
– Надя, дай мне еще чаю! Я... ослабел!
He writes until four o’clock, and would gladly write till six, were it not that his theme has run dry. Coquetry and posturing before himself, before inanimate objects, far from any immodest, observing eye, despotism and tyranny over the small anthill that fate has thrown under his power – these make up the salt and honey of his existence. And how unlike this domestic despot is, here at home, to that small, downtrodden, tongue-tied, talentless little man we are accustomed to see in editorial offices!
Пишет он до четырех часов и охотно писал бы до шести, если бы не иссякла тема. Кокетничанье и ломанье перед самим собой, перед неодушевленными предметами, вдали от нескромного, наблюдающего ока, деспотизм и тирания над маленьким муравейником, брошенным судьбою под его власть, составляют соль и мед его существования. И как этот деспот здесь, дома, не похож на того маленького, приниженного, бессловесного, бездарного человечка, которого мы привыкли видеть в редакциях!
"I am so worn out I doubt I shall sleep..." he says, lying down. "Our work, this cursed, thankless, penal-servitude of a work, wears out not so much the body as the soul... I ought to take some potassium bromide... Oh, God knows, were it not for my family, I would give up this work! Writing to order! It is dreadful!"
– Я так утомлен, что едва ли усну... – говорит он, ложась спать. – Наша работа, эта проклятая, неблагодарная, каторжная работа, утомляет не так тело, как душу... Мне бы бромистого калия принять... Ох, видит бог, если б не семья, бросил бы я эту работу... Писать по заказу! Это ужасно!
He sleeps till twelve or one in the afternoon, sleeps soundly and heartily... Ah, how much more soundly he would sleep, what dreams he would see, how he would flourish, if he were to become a famous writer, an editor, or even a publisher!
Спит он до двенадцати или до часу дня, спит крепко и здорово... Ах, как бы еще он спал, какие бы видел сны, как бы развернулся, если бы стал известным писателем, редактором или хотя бы издателем!
"He was writing the whole night!" whispers his wife, putting on a frightened face. "Sh-h-h!"
– Он всю ночь писал! – шепчет жена, делая испуганное лицо. – Тссс!
No one dares speak, or walk, or knock. His sleep is sacred – and the guilty party who violates it will pay dearly!
Никто не смеет ни говорить, ни ходить, ни стучать. Его сон – святыня, за оскорбление которой дорого поплатится виновный!
"Sh-h-h!" goes carrying through the apartment. "Sh-h-h!"
– Тссс! – носится по квартире. – Тссс!