It Was She!
То была она!
Headnote
1 "It Was She!" (1886) is a comic frame-tale in Chekhov’s early, lighthearted vein. A retired colonel, pressed by three young ladies for a story, spins a Gothic yarn from his hussar days: snowbound on Christmas Eve near Częstochowa, he takes shelter in a supposedly haunted manor, where at midnight a mysterious woman slips into his room and kisses him in the dark. The girls lean in, delighted – until the colonel reveals the mystery woman was his own wife, and their romantic thrill collapses into disappointment. Sensing he has killed the mood, he "corrects" himself: it was not his wife after all, but the steward’s wife – and the girls, scandalized and delighted, perk right back up.
2 The story is a small satire of narrative appetite itself: the audience does not want truth or sentiment, only the illicit thrill of a stranger’s transgression, and the colonel, an unreliable and self-mythologizing narrator throughout, is happy to supply whichever ending keeps his listeners charmed. The braggart-colonel type, drawn largely for comic color, recurs across Chekhov’s early "Oskolki"-period sketches.
"Tell us something, Pyotr Ivanovich!" said the young ladies.
– Расскажите нам что-нибудь, Петр Иванович! – сказали девицы.
The colonel twirled his gray mustache, cleared his throat, and began:
Полковник покрутил свой седой ус, крякнул и начал:
"This was in 1843, when our regiment was stationed near Częstochowa. And I must tell you, my dear ladies, the winter that year was ferocious – not a single day went by without the sentries frostbiting their noses, or a blizzard burying the roads in snow. A crackling hard frost set in at the end of October and held clean through to April. In those days, I should mention, I did not look the old, smoke-cured pipe-stem I am now, but was, if you can picture it, a fine strapping fellow, blood and milk, a handsome man, in a word. I strutted like a peacock, threw money about right and left, and twirled my mustache as no other ensign in the world could. There were times when I need only wink an eye, click a spur, and give my mustache a twist, and the proudest beauty would turn into an obedient little lamb. I was greedy for women, my dear ladies, the way a spider is greedy for flies, and if I were to start listing for you now all the Polish girls and Jewish girls who hung about my neck in those days, I assure you there aren’t numbers enough in all of mathematics... Add to all this that I served as regimental adjutant, danced the mazurka beautifully, and was married to a very pretty woman – God rest her soul. And what a daredevil I was, what a wild head, you cannot even imagine. If some amorous scandal broke out in the district, if someone tore the side-locks off a Jew or boxed a Polish gentleman’s ears, everyone knew at once it was Second Lieutenant Vyvertov’s doing.
"Это было в 1843 году, когда наш полк стоял под Ченстоховом. А надо вам заметить, сударыни мои, зима в том году стояла лютая, так что не проходило ни одного дня, чтобы часовые не отмораживали себе носов или вьюга не засыпала бы снегом дорог. Трескучий морозище как стал в конце октября, так и продержался вплоть до самого апреля. В те поры, надо вам заметить, я не выглядел таким старым, прокопченным чубуком, как теперь, а был, можете себе представить, молодец-молодцом, кровь с молоком, красавец-мужчина, одним словом. Франтил я, как павлин, сорил деньгами направо и налево и закручивал свои усы, как ни один прапорщик в свете. Бывало, стоило мне только моргнуть глазом, звякнуть шпорой и крутнуть ус – и самая гордая красавица обращалась в послушного ягненка. Жаден я был до женщин, как паук до мух, и если бы, сударыни мои, я стал сейчас перечислять вам полячек и жидовочек, которые в свое время висли на моей шее, то, смею вас уверить, в математике не хватило бы чисел... Прибавьте ко всему этому, что я состоял полковым адъютантом, отлично танцевал мазурку и был женат на прехорошенькой женщине, упокой господи ее душу. А какой я был сорванец, буйная головушка, вы и представить себе не можете. Если в уезде случалась какая-нибудь амурная кувырколлегия, если кто-нибудь вырывал жиду пейсы или бил по мордасам шляхтича, то так и знали, что это подпоручик Вывертов натворил.
As adjutant I had to range far and wide about the district. Sometimes I went to buy oats or hay, sometimes I sold broken-down horses to the Jews and the Polish gentry, but most often, my dear ladies, under the pretext of duty, I galloped off to a rendezvous with some young lady or other, or to wealthy landowners to play at cards... On Christmas Eve, I remember it as though it were now, I was riding from Częstochowa to the village of Shevelki, where I’d been sent on business. The weather, I must tell you, was unbearable... The frost crackled and raged so that even the horses groaned, and my driver and I turned into a pair of icicles within half an hour... One can make peace with frost, well and good, but imagine, in the middle of the road a blizzard suddenly rose up. A white shroud went whirling and spinning like the devil before matins, the wind moaned as though its wife had been taken from it, the road vanished... In no more than ten minutes I, the driver, and the horses were plastered over with snow.
В качестве адъютанта мне много приходилось рыскать по уезду. То я ездил овес или сено покупать, то продавал жидам и панам бракованных лошадей, а чаще всего, сударыни мои, под видом службы, скакал к панночкам на рандеву или к богатым помещикам поиграть в картишки... В ночь под Рождество, как теперь помню, я ехал из Ченстохова в деревню Шевелки, куда послали меня по служебным надобностям. Погода была, я вам доложу, нестерпимая... Мороз трещал и сердился, так что даже лошади крякали, а я и мой возница в какие-нибудь полчаса обратились в две сосульки... С морозом еще можно мириться, куда ни шло, но представьте себе, на полдороге вдруг поднялась метель. Белый саван закружился, завертелся, как чёрт перед заутреней, ветер застонал, точно у него жену отняли, дорога исчезла... Не больше как в десять минут меня, возницу и лошадей облепило снегом.
"Your honor, we’ve lost the road!" says the driver.
– Ваше благородие, мы с дороги сбились! – говорит возница.
"Ah, the devil take it! What were you looking at, you fool? Well, drive straight on, maybe we’ll stumble on some dwelling!"
– Ах, чёрт возьми! Что же ты, болван, глядел? Ну, поезжай прямо, авось, наткнемся на жилье!
Well, so we drove and drove, circled and circled, and toward midnight our horses ran up against the gates of an estate belonging, I remember it now, to Count Boyadlovsky, a wealthy Pole. Poles and Jews are all the same to me as horseradish after dinner, but I must say in fairness, the szlachta are a hospitable people, and there are no women hotter-blooded than Polish young ladies...
Ну-с, ехали мы, ехали, кружились-кружились, и этак к полночи наши кони уперлись в ворота имения, как теперь помню, графа Боядловского, богатого поляка, Поляки и жиды для меня всё равно что хрен после обеда, но, надо правду сказать, шляхта гостеприимный народ и нет горячей женщин, как панночки...
We were let in... Count Boyadlovsky himself was living in Paris at the time, and we were received by his steward, a Pole named Kazimir Khaptsinsky. I remember that within the hour I was sitting in the steward’s wing, flirting with his wife, drinking, and playing cards. Having won five gold pieces and gotten thoroughly drunk, I asked to be put to bed. There being no room in the wing, they gave me a chamber in the count’s own manor house.
Нас впустили... Сам граф Боядловский жил в ту пору в Париже, и нас принял его управляющий, поляк Казимир Хапцинский. Помню, не прошло и часа, как я уже сидел во флигеле управляющего, миндальничал с его женой, пил и играл в карты. Выиграв пять червонцев и напившись, я попросился спать. За неимением места во флигеле, мне отвели комнату в графских хоромах.
"You’re not afraid of ghosts?" asked the steward, leading me into a small room adjoining a vast, empty hall full of cold and darkness.
– Вы не боитесь привидений? – спросил управляющий, вводя меня в небольшую комнату, прилегающую к громадной пустой зале, полной холода и потемок.
"Why, are there ghosts here?" I asked, listening to the dull echo repeat my words and my footsteps.
– А разве тут есть привидения? – спросил я, слушая, как глухое эхо повторяет мои слова и шаги.
"I don’t know," laughed the Pole, "but it seems to me this is just the sort of place suited to ghosts and unclean spirits."
– Не знаю, – засмеялся поляк, – но мне кажется, что это место самое подходящее для привидений и нечистых духов.
I had loaded up well and was drunk as forty thousand cobblers, but I confess those words sent a chill through me. The devil take it, better a hundred Circassians than a single ghost! But there was nothing to be done, I undressed and lay down... My candle lit the walls only feebly, and on the walls, if you can picture it, were portraits of ancestors, one more frightful than the last, old weapons, hunting horns, and the rest of that phantasmagoria... The silence was as in a grave, only in the next hall mice rustled and the dried-out old furniture creaked now and then. And outside the window something infernal was going on... The wind was chanting a requiem for someone, the trees bent with howling and weeping; some devilry or other, a shutter I suppose, creaked plaintively and knocked against the window frame. Add to all this that my head was spinning, and with my head the whole world... When I closed my eyes it seemed to me that my bed was careening through the whole empty house, playing leapfrog with spirits. To lessen my fear, the first thing I did was blow out the candle, since empty rooms by candlelight are far more frightening than in the dark..."
Я хорошо заложил за галстук и был пьян, как сорок тысяч сапожников, но, признаться, от таких слов меня обдало холодком. Чёрт побери, лучше сотня черкесов, чем одно привидение! Но делать было нечего, я разделся и лег... Моя свечка освещала стены еле-еле, а на стенах, можете себе представить, портреты предков, один страшнее другого, старинное оружие, охотничьи рога и прочая фантасмагория... Тишина стояла, как в могиле, только в соседней зале шуршали мыши и потрескивала рассохшаяся мебель. А за окном творилось что-то адское... Ветер отпевал кого-то, деревья гнулись с воем и плачем; какая-то чертовщинка, должно быть, ставня, жалобно скрипела и стучала по оконной раме. Прибавьте ко всему этому, что у меня кружилась голова, а с головой и весь мир... Когда я закрывал глаза, мне казалось, что моя кровать носилась по всему пустому дому и играла в чехарду с духами. Чтобы уменьшить свой страх, я первым долгом потушил свечу, так как пустующие комнаты при свете гораздо страшней, чем в потемках..."
The three young ladies listening to the colonel drew closer to the storyteller and fixed him with unmoving eyes.
Три девицы, слушавшие полковника, придвинулись поближе к рассказчику и уставились на него неподвижными глазами.
"Well now," the colonel went on, "however hard I tried to fall asleep, sleep fled from me. Now it seemed thieves were climbing through the window, now I heard someone whispering, now someone touched my shoulder – in short, all manner of devilry haunted me, the kind familiar to anyone who has ever been in a state of nervous strain. But, if you can picture it, amid the devilry and chaos of sounds I clearly made out a sound like the slap of slippers. I listened – and what do you think? – I hear someone approaching my door, coughing, and opening it...
"Ну-с, – продолжал полковник, – как я ни старался уснуть, сон бежал от меня. То мне казалось, что воры лезут в окно, то слышался чей-то шёпот, то кто-то касался моего плеча – вообще чудилась чертовщина, какая знакома всякому, кто когда-нибудь находился в нервном напряжении. Но, можете себе представить, среди чертовщины и хаоса звуков я явственно различаю звук, похожий на шлепанье туфель. Прислушиваюсь – и что бы вы думали? – слышу я, кто-то подходит к моей двери, кашляет и отворяет ее...
"Who’s there?" I ask, sitting up.
– Кто здесь? – спрашиваю я, поднимаясь.
"It’s me... don’t be afraid!" answers a woman’s voice.
– Это я... не бойся! – отвечает женский голос.
I made my way to the door... A few seconds passed, and I felt two womanly little hands, soft as eiderdown, come to rest on my shoulders.
Я направился к двери... Прошло несколько секунд, и я почувствовал, как две женские ручки, мягкие, как гагачий пух, легли мне на плечи.
"I love you... You’re dearer to me than life," said a woman’s melodious little voice.
– Я люблю тебя... Ты для меня дороже жизни, – сказал женский мелодический голосок.
Hot breath touched my cheek... Forgetting the blizzard, forgetting ghosts, forgetting everything in the world, I put my arm around her waist... and what a waist! Nature can produce a waist like that only by special order, once in ten years... Slender, as though turned on a lathe, hot, ephemeral as an infant’s breath! I could not restrain myself, I pressed her tightly in my arms... Our lips met in a long, deep kiss, and... I swear to you by every woman in the world, I shall not forget that kiss to my dying day."
Горячее дыхание коснулось моей щеки... Забыв про метель, про духов, про всё на свете, я обхватил рукой талию... и какую талию! Такие талии природа может изготовлять только по особому заказу, раз в десять лет... Тонкая, точно выточенная, горячая, эфемерная, как дыхание младенца! Я не выдержал, крепко сжал ее в объятиях... Уста наши слились в крепкий, продолжительный поцелуй и... клянусь вам всеми женщинами в мире, я до могилы не забуду этого поцелуя".
The colonel fell silent, drank half a glass of water, and went on, lowering his voice:
Полковник умолк, выпил полстакана воды и продолжал, понизив голос:
"When I looked out the window the next day, I saw the blizzard had grown worse still... There was no possibility of traveling. I had to spend the whole day with the steward, playing cards and drinking. In the evening I was again in the empty house, and at exactly midnight I was again holding that familiar waist in my arms... Yes, young ladies, if it hadn’t been for love, I’d have died of boredom that time. Might have drunk myself to death, most likely."
"Когда на другой день я выглянул в окно, то увидел, что метель стала еще больше... Ехать не было никакой возможности. Пришлось весь день сидеть у управляющего, играть в карты и пить. Вечером я опять был в пустом доме, и ровно в полночь я опять обнимал знакомую талию... Да, барышни, если б не любовь, околел бы я тогда от скуки. Спился бы, пожалуй".
The colonel sighed, rose, and paced the drawing room in silence.
Полковник вздохнул, поднялся и молча заходил по гостиной.
"But... what happened next?" asked one of the young ladies, faint with anticipation.
– Но... что же дальше? – спросила одна из барышень, замирая от ожидания.
"Nothing. The next day I was already on the road again."
– Ничего. На следующий день я был уже в дороге.
"But... who was that woman, then?" the young ladies asked hesitantly.
– Но... кто же была та женщина? – спросили нерешительно барышни.
"Isn’t it obvious who!"
– Понятно, кто!
"Nothing is obvious..."
– Ничего не понятно...
"It was my wife!"
– Это была моя жена!
All three young ladies jumped up as though stung.
Все три барышни вскочили, точно ужаленные.
"That is... how do you mean?" they asked.
– То есть... как же так? – спросили они.
"Ah, good Lord, what’s there not to understand?" said the colonel with vexation, shrugging his shoulders. "I believe I expressed myself clearly enough! I was traveling to Shevelki with my wife... She spent the night in the empty house, in the room next door... Perfectly clear!"
– Ах, господи, что же тут непонятного? – сказал полковник с досадой и пожал плечами. – Ведь я, кажется, достаточно ясно выражался! Ехал я в Шевелки с женой... Ночевала она в пустом доме, в соседней комнате... Очень ясно!
"Hmm..." said the young ladies, dropping their hands in disappointment. "You began so well, and ended who knows how... Your wife... Forgive us, but that isn’t even interesting, and... not the least bit clever."
– Ммм... – проговорили барышни, разочарованно опуская руки. – Начали хорошо, а кончили бог знает как... Жена... Извините, но это даже не интересно и... нисколько не умно.
"Strange! So you would have preferred it not be my lawful wife, but some woman off the street! Ah, young ladies, young ladies! If that’s how you reason now, what will you say once you’re married yourselves?"
– Странно! Значит, вам хотелось бы, чтоб это была не моя законная жена, а какая-нибудь посторонняя женщина! Ах, барышни, барышни! Если вы теперь так рассуждаете, то что же вы будете говорить, когда повыходите замуж?
The young ladies grew embarrassed and fell silent. They pouted, frowned, and, thoroughly disappointed, began to yawn loudly... At supper they ate nothing, rolled little balls out of their bread, and said not a word.
Барышни сконфузились и замолчали. Они надулись, нахмурились и, совсем разочарованные, стали громко зевать... За ужином они ничего не ели, катали из хлеба шарики и молчали.
"No, that’s simply... shameless!" one of them burst out at last. "Why tell the story at all, if that’s how it ends? There’s nothing good in this story... It’s even outrageous!"
– Нет, это даже... бессовестно! – не выдержала одна из них. – Зачем же было рассказывать, если такой конец? Ничего хорошего в этом рассказе нет... Даже дико!
"You began so temptingly and... then suddenly broke it off..." added another. "A mockery, and nothing more."
– Начали так заманчиво и... вдруг оборвали... – добавила другая. – Насмешка, и больше ничего.
"Now, now, now... I was joking..." said the colonel. "Don’t be angry, young ladies, I was joking. It wasn’t my wife at all, but the steward’s wife..."
– Ну, ну, ну... я пошутил... – сказал полковник. – Не сердитесь, барышни, я пошутил. То была не моя жена, а жена управляющего...
"Really?!"
– Да?!
The young ladies suddenly brightened, their little eyes sparkled... They drew closer to the colonel and, refilling his wine, showered him with questions. The boredom vanished, and supper soon vanished too, for the young ladies now fell to eating with a hearty appetite.
Барышни вдруг повеселели, глазки их засверкали... Они придвинулись к полковнику и, подливая ему вина, засыпали его вопросами. Скука исчезла, исчез скоро и ужин, так как барышни стали кушать с большим аппетитом.
Chekhov, A. P.
Чехов А. П.
Complete Collected Works and Letters in Thirty Volumes. Works in Eighteen Volumes. Volume Five (1886). – Moscow: Nauka, 1985.
Полное собрание сочинений и писем в тридцати томах. Сочинения в восемнадцати томах. Том пятый (1886). – М.: Наука, 1985.