The Mire
Тина
Headnote
1 "The Mire" ("Тина," 1886) follows two brothers, the dashing young lieutenant Alexander Sokolsky and the elder, comfortable landowner Alexei Kryukov, as each in turn calls on their neighbor Susanna Moiseyevna, a wealthy young Jewish widow living alone on her late father’s distillery estate, to collect a small debt of promissory notes. Each man arrives full of confidence and moral certainty about the other’s weakness; each is disarmed in turn by Susanna’s charm, volatility, and frank cynicism, ends up losing the notes to her outright in a startling, half-erotic struggle, and returns home transformed from indignant creditor into helpless, half-willing admirer. The story closes with both men, and eventually a whole circle of the district’s "respectable" men, drawn back to her house again and again, their pretensions to honor dissolved into the same shabby "mire" of the title.
2 Written early in Chekhov’s career for the popular press, "The Mire" is a character study built almost entirely through dialogue and physical comedy rather than authorial commentary – Chekhov lets Susanna’s contradictions (self-loathing and self-love, contempt for her own people and passionate identification with them, seductiveness and menace) accumulate scene by scene. It is also a study of male self-deception: both brothers narrate their own visits to themselves as principled and blame Susanna afterward for what their own vanity and appetite walked them into.
I
I
Into the great courtyard of the distillery belonging to "the heirs of M. E. Rothstein," gracefully swaying in the saddle, rode a young man in a snow-white officer’s tunic. The sun smiled carelessly on the little stars of the lieutenant’s shoulder-boards, on the white trunks of the birches, on the heaps of broken glass scattered here and there about the yard. Over everything lay the bright, healthy beauty of a summer’s day, and nothing hindered the lush young greenery from gaily quivering and exchanging glances with the clear blue sky. Even the dirty, sooty look of the brick sheds and the stifling smell of fusel oil did not spoil the general good humor of the scene. The lieutenant leaped cheerfully from the saddle, handed the horse to a man who ran up, and, stroking his thin black mustache with one finger, went in at the front door. On the very top step of a staircase, worn but bright and soft underfoot, he was met by a maid with a no-longer-young, somewhat haughty face. The lieutenant silently handed her his card.
В большой двор водочного завода "наследников М. Е. Ротштейн", грациозно покачиваясь на седле, въехал молодой человек в белоснежном офицерском кителе. Солнце беззаботно улыбалось на звездочках поручика, на белых стволах берез, на кучах битого стекла, разбросанных там и сям по двору. На всем лежала светлая здоровая красота летнего дня, и ничто не мешало сочной молодой зелени весело трепетать и перемигиваться с ясным, голубым небом. Даже грязный, закопченный вид кирпичных сараев и душный запах сивушного масла не портили общего хорошего настроения. Поручик весело спрыгнул с седла, передал лошадь подбежавшему человеку и, поглаживая пальцем свои тонкие черные усики, вошел в парадную дверь. На самой верхней ступени ветхой, но светлой и мягкой лестницы его встретила горничная с немолодым, несколько надменным лицом. Поручик молча подал ей карточку.
Going in among the rooms with the card, the maid could read: "Alexander Grigoryevich Sokolsky." A minute later she returned and told the lieutenant that the young lady could not receive him, as she was feeling not quite well. Sokolsky looked up at the ceiling and stuck out his lower lip.
Идя в покои с карточкой, горничная могла прочесть: "Александр Григорьевич Сокольский". Через минуту она вернулась и сказала поручику, что барышня принять его не может, так как чувствует себя не совсем здоровой. Сокольский поглядел на потолок и вытянул нижнюю губу.
"How annoying!" he said. "Listen, my dear," he went on briskly, "go and tell Susanna Moiseyevna that I have great need to speak with her. Very great! I’ll only keep her a single minute. Let her forgive me."
– Досадно! – сказал он. – Послушайте, моя милая, – живо заговорил он, – подите и скажите Сусанне Моисеевне, что мне очень нужно поговорить с ней. Очень! Я задержу ее только на одну минуту. Пусть она извинит меня.
The maid shrugged one shoulder and went off lazily to her mistress.
Горничная пожала одним плечом и лениво пошла к барышне.
"Very well!" she sighed, returning a little later. "This way, please!"
– Хорошо! – вздохнула она, вернувшись немного погодя. – Пожалуйте!
The lieutenant followed her through five or six large, sumptuously furnished rooms, a corridor, and at last found himself in a spacious square room, where from his very first step he was struck by the abundance of flowering plants and the sickly-sweet, almost sickening, thick smell of jasmine. Flowers stretched in rows along the walls, screening the windows, hung down from the ceiling, twined round the corners, so that the room looked more like a conservatory than a place to live in. Titmice, canaries, and goldfinches fussed with little cries in the greenery and beat against the windowpanes.
Поручик прошел за ней пять-шесть больших, роскошно убранных комнат, коридор и в конце концов очутился в просторной квадратной комнате, где с первого же шага его поразило изобилие цветущих растений и сладковатый, густой до отвращения запах жасмина. Цветы шпалерами тянулись вдоль стен, заслоняя окна, свешивались с потолка, вились по углам, так что комната походила больше на оранжерею, чем на жилое помещение. Синицы, канарейки и щеглята с писком возились в зелени и бились об оконные стекла.
"Forgive me, please, for receiving you here!" the lieutenant heard a rich woman’s voice, not without a certain pleasant burr to its r’s. "I had a migraine yesterday, and so as not to bring it on again today, I am trying not to move. What do you want?"
– Простите, пожалуйста, что я вас здесь принимаю! – услышал поручик сочный женский голос, не без приятности картавящий звук р. – Вчера у меня была мигрень и, чтобы она сегодня не повторилась, я стараюсь не шевелиться. Что вы хотите?
Directly opposite the entrance, in a big old-fashioned armchair, her head thrown back on a cushion, sat a woman in an expensive Chinese dressing-gown, her head wrapped up. From beneath a knitted woolen shawl only a pale, long nose with a sharp tip and a small hump could be seen, along with one large black eye. The loose dressing-gown concealed her figure and form, but from her white, handsome hand, from her voice, from her nose and her eye, one could not have given her more than twenty-six or twenty-eight years.
Как раз против входа, в большом стариковском кресле, откинувши голову назад на подушку, сидела женщина в дорогом китайском шлафроке и с укутанной головой. Из-за вязаного шерстяного платка виден был только бледный длинный нос с острым кончиком и маленькой горбинкой да один большой черный глаз. Просторный шлафрок скрывал ее рост и формы, но по белой красивой руке, по голосу, по носу и глазу ей можно было дать не больше 26 – 28 лет.
"Forgive me for being so insistent..." the lieutenant began, his spurs jingling. "I have the honor to introduce myself: Sokolsky! I have come on an errand from my cousin, and your neighbor, Alexei Ivanovich Kryukov, who..."
– Простите, что я так настойчив... – начал поручик, звякая шпорами. – Честь имею представиться: Сокольский! Приехал я по поручению моего кузена, а вашего соседа, Алексея Ивановича Крюкова, который...
"Ah, I know!" Susanna Moiseyevna broke in. "I know Kryukov. Sit down, I don’t like it when something large stands in front of me."
– Ах, знаю! – перебила Сусанна Моисеевна. – Я знаю Крюкова. Садитесь, я не люблю, если передо мной стоит что-нибудь большое.
"My cousin has charged me to ask a favor of you," the lieutenant went on, jingling his spurs once more as he sat down. "The matter is this: your late father bought oats from my cousin last winter and remained in his debt for a small sum. The notes don’t fall due for another week, but my brother earnestly begs to know whether you might be able to pay this debt today?"
– Мой двоюродный брат поручил мне просить вас об одном одолжении, – продолжал поручик, еще раз звякнув шпорами и садясь. – Дело в том, что ваш покойный батюшка покупал зимою у брата овес и остался ему должен небольшую сумму. Срок векселям будет только через неделю, но брат убедительно просил вас, не можете ли вы уплатить этот долг сегодня?
The lieutenant spoke, while glancing sidelong about him.
Поручик говорил, а сам искоса поглядывал в стороны.
"Surely this can’t be the bedroom?" he thought.
"Да никак я в спальне?" – думал он.
In one corner of the room, where the greenery was thicker and taller, under a canopy pink as a funeral pall, stood a bed with rumpled, still-unmade bedclothes. On two armchairs nearby lay heaps of crumpled women’s dresses. Hems and sleeves, with crushed lace and flounces, hung down onto the carpet, on which here and there gleamed white ribbons, two or three cigarette-ends, sweet-wrappers... From under the bed peeped the blunt and pointed toes of a long row of slippers of every kind. And it seemed to the lieutenant that the cloying jasmine smell came not from the flowers but from the bed and the row of slippers.
В одном из углов комнаты, где зелень была гуще и выше, под розовым, точно погребальным балдахином, стояла кровать с измятой, еще не прибранной постелью. Тут же на двух креслах лежали кучи скомканного женского платья. Подолы и рукава, с помятыми кружевами и оборками, свешивались на ковер, по которому там и сям белели тесемки, два-три окурка, бумажки от карамели... Из-под кровати глядели тупые и острые носы длинного ряда всевозможных туфель. И поручику казалось, что приторный жасминный запах идет не от цветов, а от постели и ряда туфель.
"And for what sum are the notes?" asked Susanna Moiseyevna.
– А на какую сумму векселя? – спросила Сусанна Моисеевна.
"For two thousand three hundred."
– На две тысячи триста.
"Ooh!" said the Jewess, showing her other big black eye as well. "And you say it’s a small matter! Still, it’s all the same to me whether I pay today or in a week, only these two months since my father’s death have brought so many payments... so much foolish bother that my head is spinning! I beg you, I need to go abroad, and instead I’m made to trouble myself with nonsense. Vodka, oats..." she muttered, half-closing her eyes, "oats, notes, interest, or, as my head clerk says, ’innerest’... It’s dreadful. Yesterday I simply drove off the excise man. He pesters me about his Tralles apparatus. I told him: go to the devil with your Tralles apparatus, I’m receiving no one! He kissed my hand and left. Listen, couldn’t your brother wait two or three months?"
– Ого! – сказала еврейка, показывая и другой большой черный глаз. – А вы говорите – немного! Впрочем, всё равно, что сегодня платить, что через неделю, но у меня в эти два месяца после смерти отца было так много платежей... столько глупых хлопот, что голова кружится! Прошу покорнейше, мне за границу нужно ехать, а меня заставляют заниматься глупостями. Водка, овес... – забормотала она, наполовину закрывая глаза, – овес, векселя, проценты, или, как говорит мой главный приказчик, "прученты"... Это ужасно. Вчера я просто прогнала акцизного. Пристает ко мне со своим Траллесом. Я ему и говорю: убирайтесь вы к чёрту с вашим Траллесом, я никого не принимаю! Поцеловал руку и ушел. Послушайте, не может ли ваш брат подождать месяца два-три?
"A cruel question!" laughed the lieutenant. "My brother can wait even a year, but I cannot! For it’s on my own account, I should tell you, that I’m troubling myself. I need money no matter what, and my brother, as luck would have it, hasn’t a spare ruble. So I’m forced to go about collecting debts. I’ve just come from a tenant farmer, now I’m sitting here with you, from you I’ll go somewhere else, and so on until I’ve gathered five thousand. I need the money terribly!"
– Жестокий вопрос! – засмеялся поручик. – Брат может и год ждать, но я-то не могу ждать! Ведь это я, надо вам сказать, ради себя хлопочу. Мне нужны во что бы то ни стало деньги, а у брата, как нарочно, ни одного свободного рубля. Приходится поневоле ездить и собирать долги. Сейчас был у арендатора-мужика, теперь вот у вас сижу, от вас еще куда-нибудь поеду и так, пока не соберу пяти тысяч. Ужасно нужны деньги!
"Come now, what does a young man want with money? A whim, some mischief. What is it, have you squandered it, gambled it away, are you getting married?"
– Полноте, на что молодому человеку деньги? Прихоть, шалости. Что, вы прокутились, проигрались, женитесь?
"You’ve guessed it!" laughed the lieutenant, and, raising himself slightly, jingled his spurs. "Indeed, I am getting married..."
– Вы угадали! – засмеялся поручик и, слегка приподнявшись, звякнул шпорами. – Действительно, я женюсь...
Susanna Moiseyevna gave her guest a searching look, made a sour face, and sighed.
Сусанна Моисеевна пристально поглядела на гостя, сделала кислое лицо и вздохнула.
"I don’t understand what people want with marrying!" she said, looking about her for a handkerchief. "Life is so short, there’s so little freedom, and they go and tie themselves down all the same."
– Не понимаю, что за охота у людей жениться! – сказала она, ища вокруг себя носовой платок. – Жизнь так коротка, так мало свободы, а они еще связывают себя.
"Everyone has their own view..."
– У всякого свой взгляд...
"Yes, yes, of course, everyone has their own view... But tell me, surely you’re not marrying a poor girl? For passionate love? And why must you have five thousand exactly, and not four, not three?"
– Да, да, конечно, у всякого свой взгляд... Но, послушайте, разве вы женитесь на бедной? По страстной любви? И почему вам нужно непременно пять тысяч, а не четыре, не три?
"What a long tongue she has, though!" thought the lieutenant, and answered:
"Какой, однако, у нее длинный язык!" – подумал поручик и ответил:
"The story is that by law an officer may not marry before the age of twenty-eight. If one wishes to marry, one must either leave the service or put up five thousand as a deposit."
– История в том, что по закону офицер не может жениться раньше 28 лет. Если угодно жениться, то или со службы уходи, или же взноси пять тысяч залога.
"Ah, now I understand. Listen, you said just now that everyone has their own view... Perhaps your bride is something special, remarkable, but... I simply cannot understand how a decent man can live with a woman. I don’t understand it, kill me if you like. I’ve lived now, thank God, twenty-seven years, but never once in my life have I seen a tolerable woman. All of them affected, immoral, liars... I can only bear maids and cooks, and the so-called respectable ones I don’t let within a cannon-shot of me. Yes, thank God, they hate me themselves and don’t come near me. If she needs money, she’ll send her husband, but she herself won’t go for anything, not out of pride, no, but simply out of cowardice, afraid I’d make a scene. Ah, I understand their hatred perfectly! Of course! I openly display what they try with all their might to hide from God and man. How can they help but hate me after that? I’m sure they’ve told you a great deal about me already..."
– Ага, теперь понимаю. Послушайте, вот вы сейчас сказали, что у каждого свой взгляд... Может быть, ваша невеста какая-нибудь особенная, замечательная, но... я решительно не понимаю, как это порядочный человек может жить с женщиной? Не понимаю, хоть убейте. Живу я уже, слава тебе господи, 27 лет, но ни разу в жизни не видела ни одной сносной женщины. Все ломаки, безнравственные, лгуньи... Я терплю только горничных и кухарок, а так называемых порядочных я к себе и на пушечный выстрел не подпускаю. Да, слава богу, они сами меня ненавидят и не лезут ко мне. Коли ей нужны деньги, так она мужа пришлет, а сама ни за что не поедет, не из гордости, нет, а просто из трусости, боится, чтоб я ей сцены не сделала. Ах, я отлично понимаю их ненависть! Еще бы! Я откровенно выставляю на вид то, что они всеми силами стараются спрятать от бога и людей. Как же после этого не ненавидеть? Наверное, вам про меня уж с три короба наговорили...
"I’ve only just arrived here, so..."
– Я так недавно сюда приехал, что...
"Now, now, now... I can see it in your eyes! And didn’t your brother’s wife send you off with a word of warning? To let a young man go to such a terrible woman without a caution – how is that possible? Ha-ha... But tell me, how is your brother? He’s a fine fellow, such a handsome man... I’ve seen him several times at the liturgy. Why are you looking at me like that? I go to church very often! There’s one God for everyone. For an educated person, appearance doesn’t matter so much as the idea... Isn’t that so?"
– Но, но, но... по глазам вижу! А разве жена вашего брата не снабдила вас напутствием? Отпускать молодого человека к такой ужасной женщине и не предостеречь – как можно? Ха-ха... Но что, как ваш брат? Он у вас молодец, такой красивый мужчина... Я его несколько раз в обедне видела. Что вы на меня так глядите? Я очень часто бываю в церкви! У всех один бог. Для образованного человека не так важна внешность, как идея... Не правда ли?
"Yes, of course..." smiled the lieutenant.
– Да, конечно... – улыбнулся поручик.
"Yes, the idea... But you’re not at all like your brother. You’re handsome too, but your brother is much handsomer. Astonishing how little resemblance there is!"
– Да, идея... А вы совсем не похожи на вашего брата. Вы тоже красивы, но ваш брат гораздо красивее. Удивительно, как мало сходства!
"No wonder: we aren’t brothers, only cousins."
– Немудрено: ведь мы не родные, а двоюродные.
"Yes, true. So you absolutely must have the money today? Why today?"
– Да, правда. Так вам непременно сегодня нужны деньги? Почему сегодня?
"My leave runs out any day now."
– На днях кончается срок моего отпуска.
"Well, what’s to be done with you!" sighed Susanna Moiseyevna. "So be it, I’ll give you the money, though I know you’ll curse me for it. You’ll quarrel with your wife after the wedding and say: ’If that mangy Yid woman hadn’t given me the money, I might be a free man now, like a bird!’ Is your bride good-looking?"
– Ну, что ж с вами делать! – вздохнула Сусанна Моисеевна. – Так и быть уж, дам вам денег, хотя и знаю, что будете бранить меня. Поссоритесь после свадьбы с женой и скажете: "Если б та пархатая жидовка не дала мне денег, так я, может быть, был бы теперь свободен, как птица!" Ваша невеста хороша собой?
"Yes, well enough..."
– Да, ничего...
"Hm!... Still, better something, even just looks, than nothing at all. Though no beauty in the world can make up to a husband for a woman’s emptiness."
– Гм!.. Все-таки лучше хоть что-нибудь, хоть красота, чем ничего. Впрочем, никакой красотой женщина не может заплатить мужу за свою пустоту.
"That’s original!" laughed the lieutenant. "You’re a woman yourself, and such a woman-hater!"
– Это оригинально! – засмеялся поручик. – Вы сами женщина, а такая женофобка!
"A woman..." Susanna smiled wryly. "Is it my fault God sent me such a covering? I’m no more to blame for that than you are for having a mustache. The choice of the case doesn’t depend on the violin. I love myself very much, but when I’m reminded that I’m a woman, I begin to hate myself. Well, go along now, I must dress. Wait for me in the drawing room."
– Женщина... – усмехнулась Сусанна. – Разве я виновата, что бог послал мне такую оболочку? В этом я так же виновата, как вы в том, что у вас есть усы. Не от скрипки зависит выбор футляра. Я себя очень люблю, но когда мне напоминают, что я женщина, то я начинаю ненавидеть себя. Ну, вы уйдите отсюда, я оденусь. Подождите меня в гостиной.
The lieutenant went out and, first of all, took a deep breath to rid himself of the heavy jasmine smell, which had already begun to make his head spin and his throat tickle. He was astonished.
Поручик вышел и первым делом глубоко вздохнул, чтобы отделаться от тяжелого жасминного запаха, от которого у него уже начинало кружить голову и першить в горле. Он был удивлен.
"What a strange creature!" he thought, looking about him. "She talks smoothly enough, but... altogether too much and too frankly. Some sort of hysteric."
"Какая странная! – думал он, осматриваясь. – Говорит складно, но... уж чересчур много и откровенно. Психопатка какая-то".
The drawing room in which he now stood was furnished richly, with pretensions to luxury and fashion. There were dark bronze dishes with reliefs, views of Nice and the Rhine on the tables, old-fashioned sconces, Japanese statuettes, but all these gestures toward luxury and fashion only threw into relief that tastelessness which cried out relentlessly from the gilded cornices, the gaudy wallpaper, the bright velvet tablecloths, the poor oleographs in heavy frames. The tastelessness was completed by an unfinished quality and an excess of crowding, as though something were lacking and much ought to have been thrown out. It was plain that the whole furnishing had been got together not all at once but bit by bit, through bargains and clearance sales.
Гостиная, в которой он стоял теперь, была убрана богато, с претензией на роскошь и моду. Тут были темные бронзовые блюда с рельефами, виды Ниццы и Рейна на столах, старинные бра, японские статуэтки, но все эти поползновения на роскошь и моду только оттеняли ту безвкусицу, о которой неумолимо кричали золоченые карнизы, цветистые обои, яркие бархатные скатерти, плохие олеографии в тяжелых рамах. Безвкусицу дополняли незаконченность и лишняя теснота, когда кажется, что чего-то недостает и что многое следовало бы выбросить. Заметно было, что вся обстановка заводилась не сразу, а частями, путем выгодных случаев, распродаж.
The lieutenant himself possessed no great taste, but even he noticed that the whole arrangement bore one characteristic mark that neither luxury nor fashion could erase, namely – the complete absence of any trace of a woman’s, a mistress’s, hand, the kind of hand that, as everyone knows, lends to a room’s furnishings a tinge of warmth, poetry, and coziness. Here there breathed a chill, as in the waiting-rooms of railway stations, in clubs, and in theater lobbies.
Поручик сам обладал не бог весть каким вкусом, но и он заметил, что вся обстановка носит на себе одну характерную особенность, какую нельзя стереть ни роскошью, ни модой, а именно – полное отсутствие следов женских, хозяйских рук, придающих, как известно, убранству комнат оттенок теплоты, поэзии и уютности. Здесь веяло холодом, как в вокзальных комнатах, клубах и театральных фойе.
There was almost nothing distinctly Jewish in the room, except perhaps a single large painting depicting the meeting of Jacob and Esau. The lieutenant looked around him and, shrugging his shoulders, thought about his new, strange acquaintance, about her forwardness and manner of speech. But then the door opened and she herself appeared on the threshold, slender, in a long black dress, her waist tightly drawn in as if turned on a lathe. Now the lieutenant saw not only her nose and eyes but also her pale, thin face, her black hair, curly as a lamb’s fleece. He did not find her pleasing, though she did not strike him as ugly either. In general he had a prejudice against non-Russian faces, and here besides he found that the pale face did not suit her black curls and heavy eyebrows at all, its whiteness reminding him, for some reason, of the cloying jasmine smell; that her ears and nose were strikingly pale, as though dead, or cast from translucent wax. When she smiled, she showed, along with her teeth, pale gums, which he also found unpleasant.
Собственно еврейского в комнате не было почти ничего, кроме разве одной только большой картины, изображавшей встречу Иакова с Исавом. Поручик оглядывался кругом и, пожимая плечами, думал о своей новой, странной знакомке, о ее развязности и манере говорить. Но вот раскрылась дверь и на пороге появилась она сама, стройная, в длинном черном платье, с сильно затянутой, точно выточенной талией. Теперь уж поручик видел не только нос и глаза, но и белое худощавое лицо, черную кудрявую, как барашек, голову. Она не понравилась ему, хотя и не показалась некрасивой. Вообще к нерусским лицам он питал предубеждение, а тут к тому же нашел, что к черным кудряшкам и густым бровям хозяйки очень не шло белое лицо, своею белизною напоминавшее ему почему-то приторный жасминный запах, что уши и нос были поразительно бледны, как мертвые или вылитые из прозрачного воска. Улыбнувшись, она вместе с зубами показала бледные десны, что тоже ему не понравилось.
"Chlorotic..." he thought. "Nervous, no doubt, like a turkey-hen."
"Бледная немочь... – подумал он. – Вероятно, нервна, как индюшка".
"Here I am! Come along!" she said, walking quickly ahead of him and tearing yellow leaflets from the flowers as she went. "I’ll give you the money at once, and if you like, feed you some breakfast. Two thousand three hundred roubles! After such a good bit of business you’ll eat with an appetite. Do you like my rooms? The ladies here say that my house smells of garlic. That kitchen witticism exhausts the whole of their wit. I hasten to assure you that I don’t keep garlic even in the cellar, and when a doctor once called on me smelling of garlic, I asked him to take his hat and go and give off his fragrance somewhere else. What smells here is not garlic but medicine. My father lay paralyzed for a year and a half and filled the whole house with the smell of medicines. A year and a half! I’m sorry for him, but I’m glad he’s dead: he suffered so!"
– А вот и я! Пойдемте! – сказала она, идя быстро впереди его и обрывая на пути с цветов желтые листки. – Сейчас я дам вам деньги и, если хотите, покормлю завтраком. Две тысячи триста рублей! После такого хорошего гешефта вы с аппетитом покушаете. Нравятся вам мои комнаты? Здешние барыни говорят, что у меня пахнет чесноком. Этой кухонной остротой исчерпывается всё их остроумие. Спешу вас уверить, что чесноку я даже в погребе не держу, и когда однажды ко мне приехал с визитом доктор, от которого пахло чесноком, то я попросила его взять свою шляпу и ехать благоухать куда-нибудь в другое место. Пахнет у меня не чесноком, а лекарствами. Отец лежал в параличе полтора года и весь дом продушил лекарствами. Полтора года! Мне жаль его, но я рада, что он умер: так он страдал!
She led the officer through two rooms like the drawing room, through a hall, and stopped in her study, where stood a lady’s writing-desk covered all over with knick-knacks. Near it, on the carpet, lay several open books with turned-down pages. From the study a small door led into a room where a table could be seen, laid for breakfast.
Она провела офицера через две комнаты, похожие на гостиную, через залу и остановилась в своем кабинете, где стоял женский письменный столик, весь уставленный безделушками. Около него, на ковре, валялось несколько раскрытых загнутых книг. Из кабинета вела небольшая дверь, в которую виден был стол, накрытый для завтрака.
Not ceasing to chatter, Susanna took a bunch of small keys from her pocket and unlocked some elaborate cabinet with a curved, sloping lid. When the lid rose, the cabinet hummed a plaintive melody that reminded the lieutenant of an Aeolian harp. Susanna chose another key and clicked the lock a second time.
Не переставая болтать, Сусанна достала из кармана связку мелких ключей и отперла какой-то мудреный шкап с гнутой, покатой крышкой. Когда крышка поднялась, шкап прогудел жалобную мелодию, напомнившую поручику Эолову арфу. Сусанна выбрала еще один ключ и вторично щелкнула.
"I have underground passages and secret doors here," she said, taking out a small morocco-leather portfolio. "A funny sort of cabinet, isn’t it? And in this portfolio is a quarter of my whole fortune. Look how plump it is! You won’t strangle me for it, will you?"
– У меня здесь подземные ходы и потайные двери, – сказала она, доставая небольшой сафьяновый портфель. – Смешной шкап, не правда ли? А в этом портфеле четверть моего состояния. Посмотрите, какой он пузатенький! Ведь вы меня не придушите?
Susanna raised her eyes to the lieutenant and laughed good-naturedly. The lieutenant laughed too.
Сусанна подняла на поручика глаза и добродушно засмеялась. Поручик тоже засмеялся.
"She’s really rather nice!" he thought, watching the keys run between her fingers.
"А она славная!" – подумал он, глядя, как ключи бегают между ее пальцами.
"Here it is!" she said, picking out the little key to the portfolio. "Now then, my good creditor, bring forward your notes onto the stage. In essence, what a foolish thing money is altogether! What a triviality, and yet how women love it! You know, I’m a Jewess to the marrow of my bones, I love Shmuls and Yankels to distraction, but what disgusts me in our Semitic blood is the passion for gain. They hoard and don’t even know themselves what they’re hoarding for. One ought to live and enjoy oneself, but they’re afraid to spend an extra kopeck. In this respect I’m more like a hussar than a Shmul. I don’t like it when money lies too long in one place. And in general, it seems, I’m not much like a Jewess. Does my accent give me away badly?"
– Вот он! – сказала она, выбрав ключик от портфеля. – Ну-с, г. кредитор, пожалуйте на сцену векселя. В сущности, какая глупость вообще деньги! Какое ничтожество, а ведь как любят их женщины! Знаете, я еврейка до мозга костей, без памяти люблю Шмулей и Янкелей, но что мне противно в нашей семитической крови, так это страсть к наживе. Копят и сами не знают, для чего копят. Нужно жить и наслаждаться, а они боятся потратить лишнюю копейку. В этом отношении я больше похожа на гусара, чем на Шмуля. Не люблю, когда деньги долго лежат на одном месте. Да и вообще, кажется, я мало похожа на еврейку. Сильно выдает меня мой акцент, а?
"How shall I put it?" the lieutenant hesitated. "You speak purely enough, but you burr your r’s."
– Как вам сказать? – замялся поручик. – Вы говорите чисто, но картавите.
Susanna laughed and put the little key into the lock of the portfolio. The lieutenant took a small bundle of promissory notes from his pocket and laid it, together with his notebook, on the table.
Сусанна засмеялась и сунула ключик в замочек портфеля. Поручик достал из кармана пачечку векселей и положил ее вместе с записной книжкой на стол.
"Nothing gives away a Jew like the accent," Susanna went on, glancing merrily at the lieutenant. "However much he may play at being a Russian or a Frenchman, just ask him to say the word ’down,’ and he’ll say to you: ’towwn’... But I pronounce it correctly: down! down! down!"
– Ничего так не выдает еврея, как акцент, – продолжала Сусанна, весело глядя на поручика. – Как бы он ни корчил из себя русского или француза, но попросите его сказать слово пух, и он скажет вам: пэххх... А я выговариваю правильно: пух! пух! пух!
Both of them laughed.
Оба засмеялись.
"By God, she really is nice!" thought Sokolsky.
"Ей-богу, она славная!" – подумал Сокольский.
Susanna set the portfolio on a chair, took a step toward the lieutenant, and, bringing her face close to his, went on merrily:
Сусанна положила портфель на стул, сделала шаг к поручику и, приблизив свое лицо к его лицу, весело продолжала:
"After the Jews, there’s no one I love as much as Russians and Frenchmen. I studied poorly at the gymnasium and don’t know history, but it seems to me that the fate of the earth lies in the hands of these two peoples. I lived abroad a long time... I even spent half a year in Madrid... I’ve seen a good deal of the public there, and I’ve come away convinced that apart from the Russians and the French there isn’t a single decent people. Take languages, now... German is a horse’s language, English – nothing stupider can be imagined: fite-fyte-fewt! Italian is pleasant only when spoken slowly; listen to Italian fops gabbling and you get the same thing as Yiddish jargon. And the Poles? Good God! There’s no language more repulsive! ’Nie pieprz, Pietrze, pieprzem wieprza, bo możesz przepieprzyć wieprza pieprzem.’ That means: don’t pepper the pig with pepper, Peter, or you may over-pepper the pig with pepper. Ha-ha-ha!"
– После евреев никого я так не люблю, как русских и французов. Я плохо училась в гимназии и истории не знаю, но мне кажется, что судьба земли находится в руках у этих двух народов. Я долго жила за границей... даже в Мадриде прожила полгода... нагляделась на публику и вынесла такое убеждение, что, кроме русских и французов, нет ни одного порядочного народа. Возьмите вы языки... Немецкий язык лошадиный, английский – глупее ничего нельзя себе представить: файть-фийть-фюйть! Итальянский приятен только, когда говоришь на нем медленно, если же послушать итальянских чечёток, то получается тот же еврейский жаргон. А поляки? Боже мой, господи! Нет противнее языка! "Не пепши, Петше, пепшем вепша, бо можешь пшепепшитсь вепша пепшем". Это значит: не перчи, Петр, перцем поросенка, а то можешь переперчить поросенка перцем. Ха-ха-ха!
Susanna Moiseyevna rolled her eyes and burst into such good, infectious laughter that the lieutenant, looking at her, laughed loudly and merrily himself. She took her guest by a button of his coat and went on:
Сусанна Моисеевна закатила глаза и засмеялась таким хорошим, заразительным смехом, что поручик, глядя на нее, весело и громко расхохотался. Она взяла гостя за пуговицу и продолжала:
"You, of course, don’t like Jews... I won’t argue, there are many faults, as with every nation. But are the Jews really to blame? No, it isn’t the Jews who are to blame, it’s the Jewish women! They’re narrow-minded, grasping, without a trace of poetry, dull... You’ve never lived with a Jewess and you don’t know what a delight it is!"
– Вы, конечно, не любите евреев... Я не спорю, недостатков много, как и у всякой нации. Но разве евреи виноваты? Нет, не евреи виноваты, а еврейские женщины! Они недалеки, жадны, без всякой поэзии, скучны... Вы никогда не жили с еврейкой и не знаете, что это за прелесть!
These last words Susanna Moiseyevna pronounced slowly, drawn out, no longer with animation or laughter. She fell silent, as though frightened by her own frankness, and her face suddenly twisted into something strange and inexplicable. Her eyes, unblinking, fixed themselves on the lieutenant, her lips parted and bared her clenched teeth. Over her whole face, her neck, even her breast, there trembled a spiteful, cat-like expression. Without taking her eyes off her guest, she bent her body swiftly to one side and, with a sudden pounce like a cat’s, snatched something from the table. It was all the work of a few seconds. Watching her movements, the lieutenant saw how her five fingers crumpled his notes, how the white rustling paper flashed before his eyes and vanished into her fist. So sharp, so extraordinary a turn from good-humored laughter to outright crime struck him so forcibly that he turned pale and took a step back...
Последние слова проговорила Сусанна Моисеевна протяжно, уже без воодушевления и смеха. Она умолкла, точно испугалась своей откровенности, и лицо ее вдруг исказилось странным и непонятным образом. Глаза, не мигая, уставились на поручика, губы открылись и обнаружили стиснутые зубы. На всем лице, на шее и даже на груди задрожало злое, кошачье выражение. Не отрывая глаз от гостя, она быстро перегнула свой стан в сторону и порывисто, как кошка, схватила что-то со стола. Все это было делом нескольких секунд. Следя за ее движениями, поручик видел, как пять пальцев скомкали его векселя, как белая шелестящая бумага мелькнула перед его глазами и исчезла в ее кулаке. Такой резкий, необычайный поворот от добродушного смеха к преступлению так поразил его, что он побледнел и сделал шаг назад...
And she, never taking her frightened, searching eyes off him, ran her clenched fist along her hip, hunting for a pocket. Her fist, convulsive as a caught fish, beat about near the pocket and could not find the slit. In another moment the notes would have vanished into the hidden folds of her woman’s dress, but at that instant the lieutenant gave a short cry and, moved more by instinct than by reason, seized the Jewess by the arm above her clenched fist. She, baring her teeth still further, wrenched herself with all her strength and tore her arm free. Then Sokolsky, with one arm, clasped her tightly about the waist, with the other about her breast, and a struggle began between them. Afraid of insulting her womanhood and of causing her pain, he tried only to keep her from moving and to catch the fist with the notes in it, while she, like an eel, writhed in his hands with her supple, springy body, tore herself about, struck him in the chest with her elbows, scratched at him, so that his hands ranged over her whole body and he could not help hurting her and offending her modesty.
А она, не сводя с него испуганных, пытливых глаз, водила сжатым кулаком себя по бедру и искала кармана. Кулак судорожно, как пойманная рыба, бился около кармана и никак не попадал в щель. Еще мгновение, и векселя исчезли бы в тайниках женского платья, но тут поручик слегка вскрикнул и, побуждаемый больше инстинктом, чем разумом, схватил еврейку за руку около сжатого кулака. Та, еще больше оскалив зубы, рванулась изо всех сил и вырвала руку. Тогда Сокольский одной рукой плотно обхватил ее талию, другою – грудь, и у них началась борьба. Боясь оскорбить женственность и причинить боль, он старался только не давать ей двигаться и уловить кулак с векселями, а она, как угорь, извивалась в его руках своим гибким, упругим телом, рвалась, била его в грудь локтями, царапалась, так что руки его ходили по всему ее телу и он поневоле причинял ей боль и оскорблял ее стыдливость.
"How extraordinary! How strange!" he thought, beside himself with astonishment, not believing himself, and feeling with his whole being how the smell of jasmine was making him sick.
"Как это необыкновенно! Как странно!" – думал он, не помня себя от удивления, не веря себе и чувствуя всем своим существом, как его мутит от запаха жасмина.
In silence, breathing heavily, colliding with the furniture, they moved from place to place. The struggle carried Susanna away. She flushed, shut her eyes, and once, quite beside herself, pressed her face hard against the lieutenant’s, so that a sweetish taste remained on his lips. At last he caught the fist... Opening it and finding no notes inside, he let the Jewess go. Flushed, their hair disheveled, breathing heavily, they looked at each other. The spiteful, cat-like expression on the Jewess’s face gave way little by little to a good-natured smile. She burst out laughing, and, turning on one heel, made for the room where breakfast had been laid. The lieutenant trailed after her. She sat down at the table and, still flushed, still breathing heavily, drank off half a glass of port.
Молча, тяжело дыша, натыкаясь на мебель, они переходили с места на место. Сусанну увлекла борьба. Она раскраснелась, закрыла глаза и раз даже, не помня себя, крепко прижалась своим лицом к лицу поручика, так что на губах его остался сладковатый вкус. Наконец, он поймал кулак... Разжав его и не найдя в нем векселей, он оставил еврейку. Красные, с встрепанными прическами, тяжело дыша, глядели они друг на друга. Злое, кошачье выражение на лице еврейки мало-помалу сменилось добродушной улыбкой. Она расхохоталась и, повернувшись на одной ноге, направилась в комнату, где был приготовлен завтрак. Поручик поплелся за ней. Она села за стол и, всё еще красная, тяжело дыша, выпила полрюмки портвейна.
"Listen," the lieutenant broke the silence, "I hope you’re joking?"
– Послушайте, – прервал молчание поручик, – вы, надеюсь, шутите?
"Not in the least," she answered, stuffing a piece of bread into her mouth.
– Нисколько, – ответила она, запихивая в рот кусочек хлеба.
"Hm!... How am I to understand all this, then?"
– Гм!.. Как же прикажете понять всё это?
"However you like. Sit down and have breakfast!"
– Как угодно. Садитесь завтракать!
"But... this isn’t honest!"
– Но... ведь это нечестно!
"Perhaps not. However, don’t trouble yourself to preach me a sermon. I have my own views on things."
– Может быть. Впрочем, не трудитесь читать мне проповедь. У меня свой собственный взгляд на вещи.
"You won’t give them back?"
– Вы не отдадите?
"Certainly not! Were you a poor, unfortunate man with nothing to eat, well, that would be another matter, but as it is – wanting to get married!"
– Конечно, нет! Будь вы бедный, несчастный человек, которому есть нечего, ну, тогда другое дело, а то – жениться захотел!
"But it isn’t even my money, it’s my brother’s!"
– Но ведь это не мои деньги, а брата!
"And what does your brother want with money? For his wife’s fashions? As for me, it’s a matter of complete indifference whether your belle-soeur [his sister-in-law (French).] has dresses or not."
– А брату вашему на что деньги? Жене на моды? А мне решительно всё равно, есть ли у вашей belle-soeur невестки (франц.). платья, или нет.
The lieutenant no longer remembered that he was in a strange house, with a lady he barely knew, and did not restrain himself with propriety. He paced about the room, frowning, and nervously plucked at his waistcoat. Because the Jewess had lowered herself in his eyes by her dishonest act, he felt bolder and more forward.
Поручик уже не помнил, что он в чужом доме, у незнакомой дамы, и не стеснял себя приличием. Он шагал по комнате, хмурился и нервно теребил жилетку. Оттого, что еврейка своим бесчестным поступком уронила себя в его глазах, он чувствовал себя смелее и развязнее.
"The devil only knows what this is!" he muttered. "Listen, I won’t leave here until I get my notes back from you!"
– Чёрт знает что! – бормотал он. – Послушайте, я не уйду отсюда, пока не получу от вас векселей!
"Ah, all the better!" laughed Susanna. "Do stay and live here, if you like, it will only be merrier for me."
– Ах, тем лучше! – смеялась Сусанна. – Хоть жить здесь оставайтесь, мне же будет веселее.
Excited by the struggle, the lieutenant looked at Susanna’s laughing, insolent face, at her chewing mouth, her heavily heaving breast, and grew ever bolder and more impudent. Instead of thinking about the notes, he found himself, with a certain avidity, recalling his brother’s stories of the Jewess’s romantic escapades, of her free way of life, and these memories only spurred on his boldness. He sat down abruptly beside the Jewess and, no longer thinking of the notes, began to eat...
Возбужденный борьбою, поручик глядел на смеющееся, наглое лицо Сусанны, на жующий рот, тяжело дышащую грудь и становился смелее и дерзче. Вместо того, чтобы думать о векселях, он почему-то с какою-то жадностью стал припоминать рассказы своего брата о романических похождениях еврейки, о ее свободном образе жизни, и эти воспоминания только подзадорили его дерзость. Он порывисто сел рядом с еврейкой и, не думая о векселях, стал есть...
"Vodka or wine?" Susanna asked with a laugh. "So you’ll stay and wait for your notes? Poor thing, how many days and nights you’ll have to spend with me waiting for them! Won’t your bride take offense?"
– Вам водки или вина? – спрашивала со смехом Сусанна. – Так вы останетесь ждать векселя? Бедняжка, столько дней и ночей придется вам провести у меня в ожидании векселей! Ваша невеста не будет в претензии?
II
II
Five hours passed. The lieutenant’s brother, Alexei Ivanovich Kryukov, wrapped in a dressing-gown and slippers, walked about the rooms of his own house and glanced impatiently out the windows. He was a tall, stout man with a big black beard, a manly face, and, as the Jewess had truly said, handsome, though he had already reached that age when men grow overly stout, coarse-featured, and bald. In spirit and mind he belonged to that class of nature so richly represented in our educated society: warm-hearted and good-natured, well-bred, no stranger to the sciences, the arts, faith, the most chivalrous notions of honor, but shallow and lazy. He loved to eat and drink well, played an ideal game of vint, had an eye for women and horses, but in every other respect was as sluggish and immovable as a seal, and to rouse him from his state of repose required something out of the ordinary, something altogether too outrageous, and then he would forget everything in the world and display the utmost activity: he would cry out for a duel, write petitions to the minister on seven sheets of paper, gallop headlong about the district, publicly call someone a "scoundrel," go to law, and so forth.
Прошло пять часов. Брат поручика, Алексей Иванович Крюков, облеченный в халат и туфли, ходил у себя в усадьбе по комнатам и нетерпеливо посматривал в окна. Это был высокий, плотный мужчина с большой черной бородой, с мужественным лицом и, как сказала правду еврейка, красивый собой, хотя уже и перевалил в тот возраст, когда мужчины излишне толстеют, брюзгнут и плешивеют. По духу и разуму принадлежал он к числу натур, которыми так богата наша интеллигенция: сердечный и добродушный, воспитанный, не чуждый наук, искусств, веры, самых рыцарских понятий о чести, но неглубокий и ленивый. Он любил хорошо поесть и выпить, идеально играл в винт, знал вкус в женщинах и лошадях, в остальном же прочем был туг и неподвижен, как тюлень, и чтобы вызвать его из состояния покоя, требовалось что-нибудь необыкновенное, слишком возмутительное, и тогда уж он забывал всё на свете и проявлял крайнюю подвижность: вопил о дуэли, писал на семи листах прошение министру, сломя голову скакал по уезду, пускал публично "подлеца", судился и т. п.
"Why isn’t our Sasha back yet?" he asked his wife, peering out the windows. "It’s time for dinner!"
– Что же это нашего Саши до сих пор нет? – спрашивал он жену, заглядывая в окна. – Ведь обедать пора!
Having waited for the lieutenant until six o’clock, the Kryukovs sat down to dinner. In the evening, when it was already time for supper, Alexei Ivanovich listened for footsteps, for the sound of doors, and shrugged his shoulders.
Подождав поручика до шести часов, Крюковы сели обедать. Вечером, когда уже было пора ужинать, Алексей Иванович прислушивался к шагам, к стуку дверей и пожимал плечами.
"Strange!" he said. "The rascally ensign must have gotten stuck at the tenant farmer’s."
– Странно! – говорил он. – Должно быть, канальский фендрик у арендатора застрял.
Going to bed after supper, Kryukov decided that the lieutenant had overstayed his welcome at the tenant farmer’s, where, after a good bout of drinking, he had stayed the night.
Ложась после ужина спать, Крюков так и решил, что поручик загостился у арендатора, где после хорошей попойки остался ночевать.
Alexander Grigoryevich came home only the next morning. He looked extremely embarrassed and rumpled.
Александр Григорьевич вернулся домой только на другой день утром. Вид у него был крайне сконфуженный и помятый.
"I need to speak with you alone..." he said mysteriously to his brother.
– Мне нужно поговорить с тобой наедине... – сказал он таинственно брату.
They went into the study. The lieutenant locked the door and, before he began to speak, paced for a long while from corner to corner.
Пошли в кабинет. Поручик запер дверь и, прежде чем начать говорить, долго шагал из угла в угол.
"Such a thing has happened, brother," he began, "that I don’t know how to tell you. You won’t believe it..."
– Такое, братец, случилось, – начал он, – что я не знаю, как и сказать тебе. Не поверишь ты...
And, stammering, blushing, not looking at his brother, he told the story of the notes. Kryukov, his legs apart, his head lowered, listened and frowned.
И он, заикаясь, краснея и не глядя на брата, рассказал историю с векселями. Крюков, расставя ноги и опустив голову, слушал и хмурился.
"You’re joking?" he asked.
– Ты это шутишь? – спросил он.
"What the devil would I be joking about? What sort of joke is this?"
– Кой чёрт шучу? Какие тут шутки!
"I don’t understand!" Kryukov muttered, turning purple and spreading his hands. "It’s even... it’s immoral on your part. A little baggage commits God knows what before your very eyes, a piece of villainy, and you go and start kissing her!"
– Не понимаю! – пробормотал Крюков, багровея и разводя руками. – Это даже... безнравственно с твоей стороны. Бабенка на твоих глазах творит чёрт знает что, уголовщину, делает подлость, а ты лезешь целоваться!
"But I don’t understand myself how it happened!" whispered the lieutenant, blinking guiltily. "Word of honor, I don’t understand! For the first time in my life I ran into such a monster! Not by beauty, not by wit, but by this, you understand, this insolence, this cynicism..."
– Но я сам не понимаю, как это случилось! – зашептал поручик, виновато мигая глазами. – Честное слово, не понимаю! Первый раз в жизни наскочил на такое чудовище! Не красотой берет, не умом, а этой, понимаешь, наглостью, цинизмом...
"Insolence, cynicism... How refined of you! If you were so set on insolence and cynicism, you might have taken a pig out of the mud and eaten it alive! At least that would have been cheaper, but as it is – two thousand three hundred!"
– Наглостью, цинизмом... Как это чистоплотно! Уж если так тебе захотелось наглости и цинизма, то взял бы свинью из грязи и съел бы ее живьем! По крайней мере дешевле, а то – две тысячи триста!
"How elegantly you put things!" the lieutenant winced. "I’ll pay you back the two thousand three hundred!"
– Как ты изящно выражаешься! – поморщился поручик. – Я тебе отдам эти две тысячи триста!
"I know you’ll pay it back, but is it really a matter of money? To the devil with the money! What outrages me is your spinelessness, your flabbiness... your rotten faintheartedness! A bridegroom! With a fiancée waiting!"
– Знаю, что отдашь, но разве в деньгах дело? Ну их к чёрту, эти деньги! Меня возмущает твоя тряпичность, дряблость... малодушество поганое! Жених! Имеет невесту!
"Don’t remind me..." the lieutenant flushed. "I’m disgusted with myself as it is. I’m ready to sink through the earth... It’s disgusting and vexing, and now on top of it I’ll have to go begging my aunt for the five thousand..."
– Но не напоминай... – покраснел поручик. – Мне теперь самому противно. Сквозь землю готов провалиться... Противно и досадно, что за пятью тысячами придется теперь к тетке лезть...
Kryukov went on being indignant and grumbling for a while longer, then, calming down, sat down on the sofa and began to laugh at his brother.
Крюков долго еще возмущался и ворчал, потом, успокоившись, сел на софу и стал посмеиваться над братом.
"Lieutenants!" he said, with contemptuous irony in his voice. "Bridegrooms!"
– Поручики! – говорил он с презрительной иронией в голосе. – Женихи!
Suddenly he jumped up as if he’d been stung, stamped his foot, and began pacing about the study.
Вдруг он вскочил, как ужаленный, топнул ногой и забегал по кабинету.
"No, I won’t let this rest!" he said, shaking his fist. "The notes will be mine! They will! I’ll fix her! Women aren’t to be beaten, but her I’ll maim... there won’t be a wet spot left of her! I’m no lieutenant! No one takes me in with insolence and cynicism! No-o, the devil take her! Mishka," he shouted, "run and tell them to harness the racing droshky for me!"
– Нет, я этого так не оставлю! – заговорил он, потрясая кулаком. – Векселя будут у меня! Будут! Я упеку ее! Женщин не бьют, но ее я изувечу... мокрого места не останется! Я не поручик! Меня не тронешь наглостью и цинизмом! Не-ет, чёрт ее подери! Мишка, – закричал он, – беги скажи, чтоб мне беговые дрожки заложили!
Kryukov dressed quickly and, without listening to his alarmed brother, got into the racing droshky, waved his hand decisively, and rolled off to Susanna Moiseyevna’s. The lieutenant gazed long out the window at the cloud of dust running after the droshky, stretched, yawned, and went off to his room. In a quarter of an hour he was fast asleep.
Крюков быстро оделся и, не слушая встревоженного поручика, сел на беговые дрожки, решительно махнул рукой и покатил к Сусанне Моисеевне. Поручик долго глядел в окно на облако пыли, бежавшее за его дрожками, потянулся, зевнул и пошел к себе в комнату. Через четверть часа он спал крепким сном.
Toward six o’clock he was woken and called to dinner.
В шестом часу его разбудили и позвали к обеду.
"How kind of Alexei!" his sister-in-law greeted him in the dining room. "Making us wait for dinner!"
– Как это мило со стороны Алексея! – встретила его в столовой невестка. – Заставляет ждать себя обедать!
"Hasn’t he come back yet?" yawned the lieutenant. "Hm... probably stopped by the tenant farmer’s again."
– А разве он еще не приехал? – зевнул поручик. – Гм... вероятно к арендатору заехал.
But Alexei Ivanovich did not return for supper either. His wife and Sokolsky decided that he had gotten drawn into cards at the tenant farmer’s and would, in all likelihood, stay the night there. What had actually happened was quite different from what they supposed.
Но и к ужину не вернулся Алексей Иванович. Его жена и Сокольский порешили, что он заигрался в карты у арендатора и, по всей вероятности, останется у него ночевать. Случилось же совсем не то, что они предполагали.
Kryukov came back the next morning and, without greeting anyone, slipped off silently to his study.
Крюков вернулся на другой день утром и, ни с кем не здороваясь, молча юркнул к себе в кабинет.
"Well, what happened?" whispered the lieutenant, looking at him with wide eyes.
– Ну, что? – зашептал поручик, глядя на него большими глазами.
Kryukov waved his hand and snorted.
Крюков махнул рукой и фыркнул.
"What is it, then? What are you laughing about?"
– Да что такое? Что ты смеешься?
Kryukov flopped down on the divan, buried his head in a cushion, and shook with suppressed laughter. A minute later he sat up and, looking at the astonished lieutenant with eyes wet from laughing, began to speak:
Крюков повалился на диван, уткнул голову в подушку и затрясся от сдерживаемого хохота. Через минуту он поднялся и, глядя на удивленного поручика плачущими от смеха глазами, заговорил:
"Shut the door. Well, what a wo-o-man, I must tell you!"
– Прикрой-ка дверь. Ну, да и ба-а-ба же, я тебе доложу!
"Did you get the notes?"
– Получил векселя?
Kryukov waved his hand and burst out laughing again.
Крюков махнул рукой и опять захохотал.
"What a woman, though!" he went on. "My thanks, brother, for the introduction! She’s the devil in a skirt! I arrive there, go in, you know, like a regular Jupiter, enough to frighten myself... scowled, knit my brows, even clenched my fists for greater effect... ’Madam,’ I say, ’no joking with me!’ – and so on in that vein. Threatened her with the courts, with the governor... First she cried, said she’d only been joking with you, even led me to the cabinet to give back the money, then set about proving that the future of Europe lies in the hands of the Russians and the French, abused women in general... And I, like you, hung my ears, ass that I am... She sang a paean to my good looks, patted me on the arm near the shoulder, to see how strong I was, and... and, as you see, I’ve only just now dragged myself away from her... Ha-ha... She’s enchanted with you!"
– Ну, да и баба! – продолжал он. – Мерси, братец, за знакомство! Это чёрт в юбке! Приезжаю я к ней, вхожу, знаешь, таким Юпитером, что самому себя страшно... нахмурился, насупился, даже кулаки сжал для пущей важности... "Сударыня, говорю, со мной шутки плохи!" – и прочее в таком роде. И судом грозил, и губернатором... Она сначала заплакала, сказала, что пошутила с тобой, и даже повела меня к шкапу, чтобы отдать деньги, потом стала доказывать, что будущность Европы в руках русских и французов, обругала женщин... Я по-твоему развесил уши, осел я этакий... Спела она панегирик моей красоте, потрепала меня за руку около плеча, чтобы посмотреть, какой я сильный и... и, как видишь, сейчас только от нее убрался... Ха-ха... От тебя она в восторге!
"A fine boy you are!" laughed the lieutenant. "A married man, a respectable one... What, ashamed? Disgusted with yourself? Still, brother, joking aside, you’ve got your own Queen Tamara in this district..."
– Хорош мальчик! – засмеялся поручик. – Женатый, почтенный... Что, стыдно? Противно? Однако, брат, не шутя говоря, у вас в уезде своя царица Тамара завелась...
"The devil, in this district? You won’t find another such chameleon in all of Russia! I’ve never in my life seen anything like it, and am I not a connoisseur in this line? I might as well have lived among witches for all I’ve ever seen the like of it. It’s precisely by insolence and cynicism that she takes you. What’s so captivating about her is those sharp turns, those shifts of color, that infernal impetuousness... Brrr! And the notes – gone, whisked away! Write them off as lost. We’re both great sinners, split the blame between us. I’ll count it not as twenty-three hundred against you, but half. Mind you, not a word to my wife that I was at the tenant farmer’s."
– Кой чёрт в уезде? Другого такого хамелеона во всей России не сыщешь! Отродясь ничего подобного не видывал, а уж я ли не знаток по этой части? Кажется, с ведьмами жил, а ничего подобного не видывал. Именно наглостью и цинизмом берет. Что в ней завлекательно, так это резкие переходы, переливы красок, эта порывистость анафемская... Бррр! А векселя – фюйть! Пиши – пропало. Оба мы с тобой великие грешники, грех пополам. Считаю за тобою не 2300, а половину. Чур, жене говорить, что у арендатора был.
Kryukov and the lieutenant buried their heads in the cushions and set to laughing. They’d lift their heads, glance at each other, and fall back onto the cushions again.
Крюков и поручик уткнули головы в подушки и принялись хохотать. Поднимут головы, взглянут друг на друга и опять упадут на подушки.
"Bridegrooms!" Kryukov teased. "Lieutenants!"
– Женихи! – дразнил Крюков. – Поручики!
"Married men!" answered Sokolsky. "Respectable ones! Fathers of families!"
– Женатые! – отвечал Сокольский. – Почтенные! Отцы семейств!
At dinner they spoke in hints, exchanged winks, and, to the astonishment of the household, kept bursting into their napkins. After dinner, still in the highest of spirits, they dressed up as Turks and, chasing each other about with their guns, played at war for the children. In the evening they argued for a long time. The lieutenant maintained that it was base and vile to take a dowry with one’s wife, even where there was passionate love on both sides; Kryukov, for his part, pounded his fists on the table and said this was absurd, that a husband who did not wish his wife to have property of her own was an egoist and a tyrant. Both shouted, grew heated, failed to understand each other, drank a considerable amount, and at last, gathering up the skirts of their dressing-gowns, went off to their separate bedrooms. They fell asleep quickly and slept soundly.
За обедом они говорили намеками, перемигивались и то и дело, к удивлению домочадцев, прыскали в салфетки. После обеда, всё еще находясь в отменном настроении, они нарядились турками и, гоняясь с ружьями друг за другом, представляли детям войну. Вечером они долго спорили. Поручик доказывал, что низко и подло брать за женой приданое, даже в случае страстной любви с обеих сторон; Крюков же стучал кулаками по столу и говорил, что это абсурд, что муж, не желающий, чтобы жена имела собственность, эгоист и деспот. Оба кричали, кипятились, не понимали друг друга, порядком выпили и в конце концов, подобрав полы своих халатов, разошлись по спальням. Уснули они скоро и спали крепко.
Life went on flowing as before, even, lazy, and untroubled. Shadows fell upon the earth, thunder rumbled in the clouds, now and then the wind moaned plaintively, as if wishing to show that nature too can weep, but nothing disturbed the accustomed peace of these people. Of Susanna Moiseyevna and the notes they said nothing. Both of them felt somehow ashamed to speak of the affair aloud. Yet they recalled it and thought of it with pleasure, as of some curious farce that life had unexpectedly and by chance played on them, and which it would be pleasant to remember in old age...
Жизнь потекла по-прежнему ровная, ленивая и беспечальная. Тени ложились на землю, в облаках гремел гром, изредка жалобно стонал ветер, как бы желая показать, что и природа может плакать, но ничто не тревожило привычного покоя этих людей. О Сусанне Моисеевне и о векселях они не говорили. Обоим было как-то совестно говорить вслух об этой истории. Зато вспоминали они и думали о ней с удовольствием, как о курьезном фарсе, который неожиданно и случайно разыграла с ними жизнь и о котором приятно будет вспомнить под старость...
On the sixth or seventh day after the meeting with the Jewess, in the morning, Kryukov sat in his study writing a congratulatory letter to his aunt. Nearby, Alexander Grigoryevich paced silently up and down. The lieutenant had slept badly, had woken out of sorts, and was now bored. He walked about thinking of the end of his leave, of the fiancée awaiting him, of how tiresome it must be for people to live their whole lives in the country. Stopping at the window, he gazed a long while at the trees, smoked three cigarettes one after another, and suddenly turned to his brother.
На шестой или седьмой день после свидания с еврейкой, утром Крюков сидел у себя в кабинете и писал поздравительное письмо к тетке. Около стола молча прохаживался Александр Григорьевич. Поручик плохо спал ночь, проснулся не в духе и теперь скучал. Он ходил и думал о сроке своего отпуска, об ожидавшей его невесте, о том, как это не скучно людям весь век жить в деревне. Остановившись у окна, он долго глядел на деревья, выкурил подряд три папиросы и вдруг повернулся к брату.
"I have a favor to ask of you, Alyosha," he said. "Lend me a saddle horse for today..."
– У меня, Алеша, к тебе просьба, – сказал он. – Одолжи мне на сегодня верховую лошадь...
Kryukov gave him a searching look and, frowning, went on writing.
Крюков пытливо поглядел на него и, нахмурившись, продолжал писать.
"Will you lend it to me, then?" asked the lieutenant.
– Так дашь? – спросил поручик.
Kryukov looked at him again, then slowly pulled a drawer out of the desk and, taking out a thick bundle, handed it to his brother.
Крюков опять поглядел на него, потом медленно выдвинул из стола ящик и, достав оттуда толстую пачку, подал ее брату.
"Here’s five thousand for you..." he said. "It isn’t my money, but God be with you, it’s all the same. I advise you, send at once for the post-horses and be off. Truly!"
– Вот тебе пять тысяч... – сказал он. – Хоть и не мои они, но бог с тобой, всё равно. Советую тебе, посылай сейчас за почтовыми и уезжай. Право!
The lieutenant in his turn gave Kryukov a searching look and suddenly burst out laughing.
Поручик в свою очередь пытливо поглядел на Крюкова и вдруг засмеялся.
"So you guessed it, Alyosha," he said, blushing. "For it’s precisely to her that I wanted to go. When the laundress handed me that cursed tunic yesterday evening, the one I was wearing that time, and it smelled of jasmine, then... something just drew me to her!"
– А ведь ты угадал, Алеша, – сказал он, краснея. – Я ведь именно к ней хотел ехать. Как подала мне вчера вечером прачка этот проклятый китель, в котором я был тогда, и как запахло жасмином, то... так меня и потянуло!
"You must leave."
– Уехать надо.
"Yes, indeed. Besides, my leave is up anyway. I’ll go today, truly! By God! However long one lives, one must leave in the end... I’m off!"
– Да, действительно. Кстати уж и отпуск кончился. Правда, поеду сегодня! Ей-богу! Сколько ни живи, а всё уехать придется... Еду!
That same day, before dinner, the post-horses were brought round; the lieutenant said goodbye to Kryukov and, accompanied by good wishes, drove away.
В тот же день перед обедом были поданы почтовые; поручик простился с Крюковым и, сопровождаемый благими пожеланиями, уехал.
Another week passed. It was an overcast but hot and close day. From early morning Kryukov wandered aimlessly about the rooms, staring out the windows or leafing through albums long since grown tiresome. When his wife or his children caught his eye, he began to grumble irritably. That day, for some reason, it seemed to him that the children were behaving abominably, that his wife looked after the servants poorly, that expenses were being run up out of all proportion to income. All this meant that "the master" was out of sorts.
Прошла еще неделя. Был пасмурный, но жаркий и душный день. С самого раннего утра Крюков бесцельно бродил по комнатам, засматривал в окна или же перелистывал давно уже надоевшие альбомы. Когда ему попадались на глаза жена или дети, он начинал сердито ворчать. В этот день ему почему-то казалось, что дети ведут себя отвратительно, жена плохо глядит за прислугой, что расходы ведутся несообразно с доходами. Всё это значило, что "господа" не в духе.
After dinner Kryukov, dissatisfied with the soup and the roast, ordered the racing droshky harnessed. He drove slowly out of the yard, went a quarter of a verst at a walking pace, and stopped.
После обеда Крюков, недовольный супом и жарким, велел заложить беговые дрожки. Медленно выехал он со двора, проехал шагом четверть версты и остановился.
"What if I were to drive over to... to that devil?" he thought, looking up at the overcast sky.
"Нешто к той... к тому чёрту съездить?" – подумал он, глядя на пасмурное небо.
And Kryukov even laughed, as though he were asking himself this question for the first time that whole day. At once the boredom lifted from his heart, and a gleam of pleasure shone in his listless eyes. He struck the horse...
И Крюков даже засмеялся, точно впервые за весь день задал себе этот вопрос. Тотчас же от сердца его отлегла скука и в ленивых глазах заблестело удовольствие. Он ударил по лошади...
The whole way there, his imagination pictured how the Jewess would be astonished at his arrival, how he would have a laugh, chat a while, and return home refreshed...
Всю дорогу воображение его рисовало, как еврейка удивится его приезду, как он посмеется, поболтает и вернется домой освеженный...
"Once a month one ought to refresh oneself with something... out of the ordinary," he thought, "something that would give a good shake, a reaction, to the stagnant organism. Be it a drink, or... Susanna. One can’t do without it."
"Раз в месяц надо освежать себя чем-нибудь... необыденным, – думал он, – чем-нибудь таким, что производило бы в застоявшемся организме хорошую встрепку... реакцию... Будь то хоть выпивка, хоть... Сусанна. Нельзя без этого".
It was already growing dark when he drove into the courtyard of the distillery. From the open windows of the house came laughter and singing:
Уже темнело, когда он въехал во двор водочного завода. Из открытых окон хозяйского дома слышались смех и пение:
Ярррче молнии, жарррче пламени...
sang someone’s strong, deep bass voice.
пел чей-то сильный, густой бас.
"Aha, she has guests!" thought Kryukov.
"Эге, у нее гости!" – подумал Крюков.
And it displeased him that she had guests. "Shouldn’t I turn back?" he thought, taking hold of the bell-pull, but he rang all the same and went up the familiar staircase. From the entryway he glanced into the hall. There were some five men there – all landowners and officials of his acquaintance. One, tall and gaunt, sat at the piano, drumming his long fingers on the keys and singing. The others listened, baring their teeth in delight. Kryukov looked himself over before the mirror and was about to go into the hall when Susanna Moiseyevna herself fluttered into the entryway, merry, in the same black dress... Seeing Kryukov, she froze for an instant, then cried out and lit up with joy.
И ему стало неприятно, что у нее гости. "Не вернуться ли?" – думал он, берясь за звонок, но все-таки позвонил и пошел вверх по знакомой лестнице. Из передней он заглянул в залу. Там было человек пять мужчин – всё знакомые помещики и чиновники. Один, высокий и тощий, сидел за роялью, стучал длинными пальцами по клавишам и пел. Остальные слушали и скалили от удовольствия зубы. Крюков огляделся перед зеркалом и хотел уже войти в залу, как в переднюю впорхнула сама Сусанна Моисеевна, веселая, в том же черном платье... Увидев Крюкова, она на мгновение окаменела, потом вскрикнула и просияла от радости.
"Is it you?" she said, seizing his hand. "What a surprise!"
– Это вы? – сказала она, хватая его за руку. – Какой сюрприз!
"Ah, there she is!" smiled Kryukov, taking her by the waist. "Well then? Does the fate of Europe still lie in the hands of the Russians and the French?"
– А, вот она! – улыбнулся Крюков, беря ее за талию. – Так как? Судьба Европы находится в руках русских и французов?
"I’m so glad!" laughed the Jewess, carefully removing his hand. "Well, go into the hall. Everyone there is an acquaintance... I’ll go and tell them to bring you tea. Your name is Alexei, isn’t it? Well, go on, I’ll be right there..."
– Я так рада! – засмеялась еврейка, осторожно отводя его руку. – Ну, идите в залу. Там всё знакомые... Я пойду скажу, чтобы вам чаю подали. Вас Алексеем зовут? Ну, ступайте, я сейчас...
She waved her hand prettily and ran out of the entryway, leaving behind her the same cloying, sickly-sweet smell of jasmine. Kryukov raised his head and went into the hall. He was on friendly terms with everyone there, but he barely nodded to them; they too barely returned his greeting, as though the place where they had met were somehow improper, or as though they had silently agreed among themselves that it was more convenient not to recognize one another.
Она сделала ручкой и выбежала из передней, оставив после себя запах того же приторного, сладковатого жасмина. Крюков поднял голову и вошел в залу. Он был приятельски знаком со всеми, кто был в зале, но едва кивнул им головой; те ему тоже едва ответили, точно место, где они встретились, было непристойно, или они мысленно сговорились, что для них удобнее не узнавать друг друга.
From the hall Kryukov passed into the drawing room, and from there into another drawing room. On the way he came across three or four guests, also acquaintances, who barely recognized him. Their faces were drunk and merry. Alexei Ivanovich eyed them askance and wondered how it was that they, family men, respectable men, tried by grief and want, could lower themselves to such a wretched, two-copeck gaiety! He shrugged his shoulders, smiled, and walked on.
Из залы Крюков прошел в гостиную, отсюда в другую гостиную. На пути попалось ему три-четыре гостя, тоже знакомых, но едва узнавших его. Лица их были пьяны и веселы. Алексей Иванович косился на них и недоумевал, как это они, люди семейные, почтенные, испытанные горем и нуждою, могут унижать себя до такой жалкой, грошовой веселости! Он пожимал плечами, улыбался и шел дальше.
"There are places," he thought, "where a sober man feels sick, and a drunk man’s heart rejoices. I remember, I never went to the operetta or to the gypsies sober even once. Wine makes a man kinder and reconciles him to vice..."
"Есть места, – думал он, – где трезвого тошнит, а у пьяного дух радуется. Помню, в оперетку и к цыганам я ни разу трезвым не ездил. Вино делает человека добрее и мирит его с пороком..."
Suddenly he stopped short, as if rooted to the spot, and grasped the doorframe with both hands. In Susanna’s study, at the writing desk, sat Lieutenant Alexander Grigoryevich. He was talking quietly about something with a stout, bloated-looking Jew, and, catching sight of his brother, flushed and dropped his eyes to an album.
Вдруг он остановился, как вкопанный, и обеими руками ухватился за косяк двери. В кабинете Сусанны, за письменным столом, сидел поручик Александр Григорьевич. Он о чем-то тихо разговаривал с толстым, обрюзглым евреем, а увидев брата, вспыхнул и опустил глаза в альбом.
A sense of decency stirred in Kryukov and the blood rushed to his head. Beside himself with astonishment, shame, and anger, he paced silently around the table. Sokolsky bent his head lower still. His face was twisted with an expression of tormented shame.
Чувство порядочности встрепенулось в Крюкове и кровь ударила ему в голову. Не помня себя от удивления, стыда и гнева, он молча прошелся около стола. Сокольский еще ниже опустил голову. Лицо его перекосило выражением мучительного стыда.
"Ah, it’s you, Alyosha!" he said, forcing himself to raise his eyes and smile. "I stopped by here to say goodbye, and, as you see... But tomorrow I’m certainly leaving!"
– Ах, это ты, Алеша! – проговорил он, силясь поднять глаза и улыбнуться. – Я заехал сюда проститься и, как видишь... Но завтра я обязательно уезжаю!
"Now, what can I say to him? What?" thought Alexei Ivanovich. "What sort of judge am I for him, if I’m here myself?"
"Ну, что я могу сказать ему? Что? – думал Алексей Иванович. – Какой я для него судья, если я и сам здесь?"
And without saying a word, only clearing his throat, he walked slowly out.
И ни слова не сказав, а только покрякав, он медленно вышел.
Do not call her heavenly, and do not take her from the earth...
Не называй ее небесной и у земли не отнимай...
sang the bass voice in the hall. A little while later Kryukov’s racing droshky was already rattling along the dusty road.
пел в зале бас. Немного погодя беговые дрожки Крюкова уже стучали по пыльной дороге.