In early April of 1870 my mother, Klavdia Arkhipovna, the widow of a lieutenant, received from Petersburg a letter from her brother Ivan, a privy councillor, in which, among other things, was written: "My liver complaint compels me to spend every summer abroad, and since at present I have no spare money for a trip to Marienbad, it is entirely possible that this summer I shall come and stay with you at your Kochuyevka, my dear sister..."

В начале апреля 1870 года моя матушка Клавдия Архиповна, вдова поручика, получила из Петербурга, от своего брата Ивана, тайного советника, письмо, в котором, между прочим, было написано: "Болезнь печени вынуждает меня каждое лето жить за границей, а так как в настоящее время у меня нет свободных денег для поездки в Мариенбад, то весьма возможно, что этим летом я буду жить у тебя в твоей Кочуевке, дорогая сестра..."

Having read the letter, my mother turned pale and shook all over, and then an expression of laughing and crying at once appeared on her face. She wept and she laughed. That struggle between weeping and laughter always reminds me of the flickering and crackling of a brightly burning candle when water is splashed on it. Having read the letter through once more, my mother summoned the whole household and, in a voice broken with agitation, began explaining to us that there had been four Gundasov brothers in all: one Gundasov had died in infancy, another had gone into the army and had also died, the third – no offense to him – was an actor, and the fourth was...

Прочитав письмо, моя матушка побледнела и затряслась всем телом, потом на лице ее появилось выражение смеха и плача. Она заплакала и засмеялась. Эта борьба плача со смехом всегда напоминает мне мельканье и треск ярко горящей свечи, когда на нее брызжут водой. Прочитав письмо еще раз, матушка созвала всех домочадцев и прерывающимся от волненья голосом стала объяснять нам, что всех братьев Гундасовых было четверо: один Гундасов помер еще младенцем, другой пошел по военной и тоже помер, третий, не в обиду будь ему сказано, актер, четвертый же...

"You can’t reach the fourth one with your hand," my mother sobbed. "My own brother, we grew up together, and here I am, trembling and trembling... A privy councillor, mind you, a general! However shall I meet him, my angel? Whatever shall I, an uneducated fool, talk to him about? Fifteen years I haven’t seen him! Andryushenka," my mother turned to me, "rejoice, you little fool! God is sending him for your good fortune!"

– До четвертого рукой не достанешь, – всхлипывала матушка. – Родной мне брат, вместе росли, а я вся дрожу и дрожу... Ведь тайный советник, генерал! Как я его, ангела моего, встречу? О чем я, дура необразованная, разговаривать с ним стану? Пятнадцать лет его не видала! Андрюшенька, – обратилась ко мне матушка, – радуйся, дурачок! Это на твое счастье бог его посылает!

After we had learned the most detailed history of the Gundasovs, a commotion arose on the estate such as I was accustomed to seeing only before Christmastide. Only the vault of heaven and the water in the river were spared; everything else was subjected to scrubbing, washing, and painting. If the sky had been lower and smaller, and the river had not run so swiftly, they too would have been scraped with brick and rubbed with a scouring rag. The walls were white as snow, but they were whitewashed anyway; the floors gleamed and shone, but they were washed every day. The cat Bobtail (in my infancy I had cut off a good quarter of his tail with the knife used for chopping sugar, which is how he got his name) was carried out of the manor house to the kitchen and put under Anisya’s charge; Fedka was told that if the dogs came anywhere near the porch, "God would punish him." But nothing suffered so much as the poor sofas, armchairs, and carpets! Never at any other time were they beaten so hard with sticks as now, in expectation of the guest. My pigeons, hearing the blows of the sticks, grew anxious and kept flying up into the very sky.

После того, как мы узнали самую подробную историю Гундасовых, в усадьбе поднялась суматоха, какую я привык видеть только перед святками. Были пощажены только небесный свод и вода в реке, всё же остальное подверглось чистке, мытью и окраске. Если бы небо было ниже и меньше, а река не бежала так быстро, то и их бы поскребли кирпичом и потерли мочалкой. Стены были белы как снег, но их побелили; полы сияли и лоснились, но их мыли каждый день. Кота Куцего (в бытность мою младенцем я ножом, которым колют сахар, отхватил ему добрую четверть хвоста, отчего он и получил прозвище Куцего) отнесли из хором в кухню и отдали под начало Анисьи; Федьке сказано было, что если собаки будут подходить близко к крыльцу, то его "бог накажет". Но никому так не доставалось, как бедным диванам, креслам и коврам! Никогда в другое время их не били так сильно палками, как теперь, в ожидании гостя. Мои голуби, слыша палочные удары, тревожились и то и дело взлетали к самому небу.

The tailor Spiridon came from Novostroyevka, the only tailor in the whole district who dared to sew for the gentry. He was a man who did not drink, was hardworking and capable, not lacking in a certain fancy and feeling for form, but who nonetheless sewed abominably. Doubt ruined everything... The thought that he was not sewing fashionably enough made him remake every garment five times over, walk on foot into town for the sole purpose of studying the dandies there, and in the end dress us in suits that even a caricaturist would have called an exaggeration and a travesty. We strutted about in impossibly narrow trousers and jackets so short that we always felt ashamed in the presence of young ladies.

Приходил из Новостроевки портной Спиридон, единственный во всем уезде портной, дерзавший шить на господ. Это был человек непьющий, работящий и способный, не лишенный некоторой фантазии и чувства пластики, но, тем не менее, шивший отвратительно. Всё дело портили сомнения... Мысль, что он шьет недостаточно модно, заставляла его переделывать каждую вещь по пяти раз, ходить пешком в город специально за тем только, чтобы изучать франтов и в конце концов одевать нас в костюмы, которые даже карикатурист назвал бы утрировкой и шаржем. Мы щеголяли в невозможно узких брюках и в таких коротких пиджаках, что в присутствии барышень нам всегда становилось совестно.

This Spiridon took my measurements for a long time. He measured me all over, up and down and crosswise, as though he meant to fit me with hoops, noted something down for a long while on a scrap of paper with a thick pencil, and covered his whole tape measure with triangular marks. Having finished with me, he set to work on my tutor, Yegor Alexeyevich Pobedimsky. My unforgettable tutor was then at the age when a man watches the growth of his mustache and takes a critical view of his clothing, and so you may imagine the sacred terror with which Spiridon approached my tutor! Yegor Alexeyevich had to throw back his head and plant his legs apart in the shape of an inverted izhitsa, now raising his arms, now lowering them. Spiridon measured him several times over, walking around him for the purpose like an amorous pigeon circling a dove, going down on one knee, bending himself double... My mother, languid, worn out with the fuss, and half-stupefied from the flatirons, watched this whole lengthy procedure and said:

Этот Спиридон долго снимал с меня мерку. Он вымерил всего меня вдоль и поперек, точно собирался обить меня обручами, что-то долго записывал на бумажке толстым карандашом и всю свою мерку иззубрил треугольными значками. Покончив со мной, он принялся за моего учителя Егора Алексеевича Победимского. Мой незабвенный учитель находился тогда в поре, когда люди следят за ростом своих усов и относятся критически к платью, а потому можете себе представить священный ужас, с каким Спиридон приступил к моему учителю! Егор Алексеевич должен был откинуть назад голову и расставить ноги в виде опрокинутой ижицы, то поднимать руки, то опускать. Спиридон вымерял его несколько раз, для чего ходил вокруг него, как влюбленный голубь около голубки, становился на одно колено, изгибался крючком... Моя матушка, томная, замученная хлопотами и угоревшая от утюгов, глядела на всю эту длинную процедуру и говорила:

"Mind you, Spiridon, God will call you to account if you spoil the cloth! And you’ll have no luck if you don’t do it right!"

– Смотри же, Спиридон, бог с тебя взыщет, если сукно испортишь! И счастья тебе не будет, коли не потрафишь!

Spiridon was thrown now into a fever, now into a sweat by my mother’s words, for he was certain he would not do it right. For sewing my suit he charged one ruble twenty kopecks, and for Pobedimsky’s suit two rubles, the cloth, lining, and buttons all being ours. This may not seem expensive, especially considering that it was nine versts from Novostroyevka to us, and the tailor came for fittings some four times. When, trying the clothes on, we pulled on the narrow trousers and jackets streaked with loose threads, my mother would wrinkle her face with distaste every time and wonder aloud:

От слов матушки Спиридона бросало то в жар, то в пот, потому что он был уверен, что не потрафит. За шитье моего костюма он взял 1 руб. 20 коп., а за костюм Победимского 2 руб., причем сукно, подкладка и пуговицы были наши. Это не может показаться дорого, тем более, что от Новостроевки до нас было девять верст, а портной приходил для примерки раза четыре. Когда мы, примеряя, натягивали на себя узкие брюки и пиджаки, испещренные живыми нитками, матушка всякий раз брезгливо морщилась и удивлялась:

"God knows what sort of fashion has come along nowadays! It’s shameful even to look at. If it weren’t for your uncle being a man of the capital, truly, I wouldn’t have you dressed so fashionably!"

– Бог знает какая нынче мода пошла! Даже глядеть совестно. Не будь братец столичным, право, не стала бы я шить вам по-модному!

Spiridon, glad that it was fashion being scolded and not himself, would shrug his shoulders and sigh, as if to say: "Nothing to be done – the spirit of the times!"

Спиридон, радуясь, что бранят не его, а моду, пожимал плечами и вздыхал, как бы желая сказать: "Ничего не поделаешь: дух времени!"

The excitement with which we awaited the guest’s arrival can be compared only to the tension with which spiritualists await, minute by minute, the appearance of a spirit. My mother went about with migraines and wept every other minute. I lost my appetite, slept poorly, and did not learn my lessons. Even in my sleep I was possessed by the desire to see the general as soon as possible – that is, a man with epaulettes, with an embroidered collar pressing right up under his ears, and a bared saber in his hand – exactly like the one that hung in our drawing room over the sofa and glared its terrible black eyes at anyone who dared to look at it. Only Pobedimsky felt entirely at ease. He was neither terrified nor delighted, but only, listening every so often to my mother’s history of the Gundasov line, would say:

Волнение, с которым мы ожидали приезда гостя, можно сравнить только с тем напряжением, с каким спириты с минуты на минуту ожидают появления духа. Матушка носилась с мигренью и ежеминутно плакала. Я потерял аппетит, плохо спал и не учил уроков. Даже во сне меня не оставляло желание поскорее увидеть генерала, то есть человека с эполетами, с шитым воротником, который прет под самые уши, и с обнаженной саблей в руке – точь-в-точь такого, какой висел у нас в зале над диваном и таращил страшные черные глаза на всякого, кто осмеливался глядеть на него. Один только Победимский чувствовал себя в своей тарелке. Он не ужасался, не радовался, а только изредка, выслушивая от матушки историю рода Гундасовых, говорил:

"Yes, it will be pleasant to talk with a fresh sort of person."

– Да, приятно будет поговорить со свежим человеком.

On our estate my tutor was regarded as a truly exceptional character. He was a young man of about twenty, pimpled, shaggy-haired, with a low forehead and an extraordinarily long nose. His nose was so large that my tutor, when examining anything, had to tilt his head to one side like a bird. By our reckoning, there was no one cleverer, more educated, or more gallant in the whole province. He had finished six classes of the gymnasium, then entered the veterinary institute, from which he was expelled before he had studied even half a year. He carefully concealed the reason for his expulsion, which allowed anyone so inclined to see in my tutor a man who had suffered, and who was, to some degree, mysterious. He spoke little, and only of clever things, ate meat on fast days, and looked upon the surrounding life with nothing but condescension and contempt – which, however, did not prevent him from accepting gifts of clothing from my mother, or from drawing foolish faces with red teeth on my kites. My mother did not like him for his "pride," but bowed before his intellect.

На моего учителя у нас в усадьбе глядели как на натуру исключительную. Это был молодой человек, лет двадцати, угреватый, лохматый, с маленьким лбом и с необычайно длинным носом. Нос был так велик, что мой учитель, разглядывая что-нибудь, должен был наклонять голову набок по-птичьи. По нашим понятиям, во всей губернии не было человека умнее, образованнее и галантнее. Кончил он шесть классов гимназии, потом поступил в ветеринарный институт, откуда был исключен, не проучившись и полугода. Причину исключения он тщательно скрывал, что давало возможность всякому желающему видеть в моем воспитателе человека пострадавшего и до некоторой степени таинственного. Говорил он мало и только об умном, ел в пост скоромное и на окружающую жизнь иначе не глядел, как только свысока и презрительно, что, впрочем, не мешало ему принимать от моей матушки подарки в виде костюмов и рисовать на моих змеях глупые рожи с красными зубами. Матушка не любила его за "гордость", но преклонялась пред его умом.

We did not have long to wait for our guest. In early May, two cartloads of large trunks arrived from the station. These trunks looked so majestic that, unloading them from the carts, the drivers automatically took off their caps.

Гостя недолго ждали. В начале мая на двух возах прибыли со станции большие чемоданы. Эти чемоданы глядели так величественно, что, снимая их с возов, кучера машинально поснимали шапки.

"There must be," I thought, "uniforms and gunpowder in those chests..."

"Должно быть, – подумал я, – в этих сундуках мундиры и порох..."

Why gunpowder? Evidently the notion of generalship in my head was closely bound up with cannons and gunpowder.

Почему порох? Вероятно, понятие о генеральстве в моей голове было тесно связано с пушками и порохом.

On the morning of the tenth of May, when I awoke, my nurse whispered to me that "uncle has arrived." I dressed quickly and, having washed after a fashion, without praying to God, flew out of the bedroom. In the front hall I ran into a tall, stout gentleman with fashionable side whiskers and a dandyish overcoat. Turning deathly pale from sacred terror, I went up to him and, recalling the ceremony my mother had prepared, scraped my foot before him, bowed low, and reached for his hand, but the gentleman would not let me kiss his hand and announced that he was not the uncle but only the uncle’s valet, Pyotr. The sight of this Pyotr, dressed far more richly than I or Pobedimsky, plunged me into the utmost astonishment, one that has not left me, truth be told, to this very day: can it really be that such solid, respectable-looking people, with such intelligent and stern faces, may be lackeys? And for what purpose?

Утром десятого мая, когда я проснулся, нянька шёпотом объявила мне, что "приехали дяденька". Я быстро оделся и, кое-как умывшись, не молясь богу, полетел из спальной. В сенях я наткнулся на высокого, плотного господина, с фешенебельными бакенами и в франтовском пальто. Помертвев от священного ужаса, я подошел к нему и, припоминая составленный матушкою церемониал, шаркнул перед ним ножкой, низко поклонился и потянулся к ручке, но господин не дал мне поцеловать руку и объявил, что он не дядя, а только дядин камердинер Петр. Вид этого Петра, одетого гораздо богаче, чем я и Победимский, поверг меня в крайнее изумление, не оставляющее меня, говоря по правде, и до сегодня: неужели такие солидные, почтенные люди, с умными и строгими лицами, могут быть лакеями? И ради чего?

Pyotr told me that uncle and my mother were in the garden. I ran to the garden.

Петр сказал мне, что дядя с матушкой в саду. Я бросился в сад.

Nature, knowing nothing of the history of the Gundasov line or my uncle’s rank, felt itself far freer and more at ease than I did. In the garden there was a bustle such as one finds only at fairs. Countless starlings, cutting through the air and hopping along the paths, chased after May-bugs with cries and commotion. In the lilac bushes, whose tender, fragrant blossoms pressed right into one’s face, sparrows were rustling about. Wherever one turned, from every side came the singing of orioles, the piping of hoopoes and hobby-falcons. At any other time I would have set off chasing dragonflies or throwing stones at the crow that sat on a low haystack under an aspen, turning its blunt beak from side to side, but now there was no time for mischief. My heart was pounding and my stomach turning cold: I was preparing to see a man with epaulettes, a bared saber, and terrible eyes!

Природа, не знавшая истории рода Гундасовых и чина моего дядюшки, чувствовала себя гораздо свободнее и развязнее, чем я. В саду происходила возня, какая бывает только на ярмарках. Бесчисленные скворцы, рассекая воздух и прыгая по аллеям, с криком и шумом гонялись за майскими жуками. В сиреневых кустах, которые своими нежными пахучими цветами лезли прямо в лицо, копошились воробьи. Куда ни повернешься, отовсюду неслись пение иволги, писканье удода и кобчика. В другое время я начал бы гоняться за стрекозами или бросать камнями в ворона, который сидел на невысокой копне под осиной и поворачивал в стороны свой тупой нос, теперь же было не до шалостей. У меня билось сердце и холодело в животе: я готовился увидеть человека с эполетами, обнаженной саблей и со страшными глазами!

But imagine my disappointment! Walking in the garden beside my mother was a slender, small dandy in a white silk suit and a white cap. With his hands in his pockets, his head thrown back, forever darting ahead of my mother, he seemed quite a young man. There was so much movement and life in his whole figure that I could make out the telltale signs of old age only by coming up closer from behind and looking at the edges of his cap, where his close-cropped hair showed silver. Instead of solidity and a general’s ponderous gravity, I saw an almost boyish restlessness; instead of a collar pressing up under the ears – an ordinary blue necktie. My mother and uncle walked along the avenue, talking. I crept up behind them quietly and waited for one of them to turn round.

Но представьте мое разочарование! Рядом с матушкой гулял по саду тоненький, маленький франт в белой шёлковой паре и в белой фуражке. Заложив руки в карманы, откинув назад голову, то и дело забегая вперед матушки, он казался совсем молодым человеком. Во всей фигуре его было столько движения и жизни, что предательскую старость я мог увидеть только подойдя поближе сзади и взглянув на края фуражки, где серебрились коротко остриженные волосы. Вместо солидности и генеральской тугоподвижности, я увидел почти мальчишескую вертлявость; вместо воротника, прущего под уши, – обыкновенный голубой галстук. Матушка и дядя гуляли по аллее и беседовали. Я тихо подошел к ним сзади и стал ждать, когда кто-нибудь из них оглянется.

"What a delight you have here, Klavdia!" uncle was saying. "How charming and lovely! Had I known earlier that you had such a paradise here, I would never in those years have gone abroad."

– Какой у тебя здесь восторг, Кладя! – говорил дядя. – Как мило и хорошо! Знай я раньше, что у тебя здесь такая прелесть, ни за что бы в те годы не ездил за границу.

Uncle bent down quickly and sniffed a tulip. Whatever caught his eye aroused delight and curiosity in him, as though he had never in his life seen a garden or a sunny day. This strange man moved as if on springs and chattered without ceasing, giving my mother no chance to say a single word. Suddenly, at a bend in the avenue, Pobedimsky appeared from behind an elder bush. His appearance was so unexpected that uncle started and stepped back. My tutor was on this occasion wearing his ceremonial sleeved cloak, in which – especially from behind – he closely resembled a windmill. He looked stately and solemn. Pressing his hat to his chest in the Spanish fashion, he took a step toward uncle and bowed as marquises bow in melodramas: forward and somewhat to the side.

Дядя быстро нагнулся и понюхал тюльпан. Что только ни попадалось ему на глаза, всё возбуждало в нем восторг и любопытство, словно отродясь он не видел сада и солнечного дня. Странный человек двигался как на пружинах и болтал без умолку, не давая матушке сказать ни одного слова. Вдруг на повороте аллеи из-за бузины показался Победимский. Появление его было так неожиданно, что дядя вздрогнул и отступил шаг назад. В этот раз мой учитель был в своей парадной крылатке с рукавами, в которой он, в особенности сзади, очень походил на ветряную мельницу. Вид у него был величественный и торжественный. Прижав по-испански шляпу к груди, он сделал шаг к дяде и поклонился, как кланяются маркизы в мелодрамах: вперед и несколько набок.

"I have the honor to present myself to Your Excellency," he said loudly, "pedagogue and tutor to your nephew, former student of the veterinary institute, nobleman Pobedimsky!"

– Честь имею представиться вашему высокопревосходительству, – сказал он громко, – педагог и преподаватель вашего племянника, бывший слушатель ветеринарного института, дворянин Победимский!

Such courtesy on my tutor’s part pleased my mother very much. She smiled and froze in sweet anticipation of his saying something else clever, but my tutor, who had expected that his stately address would be answered just as stately – that is, that he would be given a general’s "hm" and two fingers to shake – was greatly embarrassed and grew timid when uncle laughed good-naturedly and shook his hand warmly. He mumbled something else incoherent, coughed, and stepped aside.

Такая учтивость учителя очень понравилась моей матушке. Она улыбнулась и замерла от сладкого ожидания, что он скажет еще что-нибудь умное, но мой учитель, ожидавший, что на его величественное обращение ему и ответят величественно, то есть скажут по-генеральски "гм" и протянут два пальца, сильно сконфузился и оробел, когда дядя приветливо засмеялся и крепко пожал ему руку. Он пробормотал еще что-то несвязное, закашлялся и отошел в сторону.

"Well, isn’t he a delight?" laughed uncle. "Just look at him: he’s put on a great flapping cloak and thinks himself a very clever fellow! I like that, I swear to God!... How much youthful conceit and vitality there is in that foolish cloak of his! And who is this boy?" he asked, suddenly turning and catching sight of me.

– Ну, не прелесть ли? – засмеялся дядя. – Ты погляди: надел размахайку и думает, что он очень умный человек! Нравится мне это, клянусь богом!.. Сколько ведь в ней, в этой глупой размахайке, юного апломба, жизни! А это что за мальчик? – спросил он, вдруг обернувшись и увидев меня.

"This is my little Andryushenka," my mother introduced me, blushing. "My comfort..."

– Это мой Андрюшенька, – отрекомендовала меня матушка, зардевшись. – Утешение мое...

I scraped my foot in the sand and bowed low.

Я шаркнул по песку ножкой и низко поклонился.

"A fine boy... a fine boy..." uncle muttered, taking his hand away from my lips and stroking my head. "So you’re called Andryusha? Yes, yes... M-yes... I swear to God... Studying hard?"

– Молодец мальчик... молодец мальчик... – забормотал дядя, отнимая от моих губ руку и гладя меня по голове. – Тебя Андрюшей зовут? Так, так... М-да... клянусь богом... Учишься?

My mother, exaggerating and embellishing as all mothers do, began describing my successes in learning and my good conduct, while I walked alongside uncle and, in accordance with the ceremony, did not stop bowing low. Just as my mother had begun casting her line toward the notion that, with my remarkable abilities, it wouldn’t hurt for me to enter a cadet corps at government expense, and just as I, in accordance with the ceremony, was supposed to burst into tears and beg uncle for his patronage, uncle suddenly stopped and threw up his hands in astonishment.

Матушка, привирая и преувеличивая, как все матери, начала описывать мои успехи по наукам и благонравие, а я шел около дяди и, согласно церемониалу, не переставал отвешивать низкие поклоны. Когда моя матушка начала уже забрасывать удочку на тот счет, что с моими замечательными способностями мне не мешало бы поступить в кадетский корпус на казенный счет, и когда я, согласно церемониалу, должен был заплакать и попросить у дядюшки протекции, дядя вдруг остановился и в изумлении расставил руки.

"Good heavens! What is this?" he asked.

– Б-батюшки! Это же что? – спросил он.

Coming straight toward us along the avenue was Tatyana Ivanovna, wife of Fyodor Petrovich, our estate manager. She was carrying a white starched petticoat and a long ironing board. Passing by us, she glanced timidly at the guest through her lashes and blushed.

Прямо на нас по аллее шла Татьяна Ивановна, жена Федора Петровича, нашего управляющего. Она несла белую накрахмаленную юбку и длинную гладильную доску. Проходя мимо нас, она робко, сквозь ресницы взглянула на гостя и зарделась.

"It gets no easier by the hour..." uncle murmured through his teeth, gazing tenderly after her. "With you, sister, every step brings a surprise... I swear to God."

– Час от часу не легче... – процедил дядя сквозь зубы, ласково глядя ей вслед. – У тебя, сестра, что ни шаг, то сюрприз... клянусь богом.

"She’s our beauty..." said my mother. "Fyodor found her a match in the settlement... a hundred versts from here..."

– Она у нас красавица... – сказала матушка. – Федору ее из посада высватали... за сто верст отсюда...

Not everyone would have called Tatyana Ivanovna a beauty. She was a small, plump woman of about twenty, slender, dark-browed, always rosy and comely, but there was not one bold feature in her face or her whole figure, not one striking line on which the eye might rest, as though nature, when creating her, had lacked inspiration and confidence. Tatyana Ivanovna was shy, easily flustered, and well-behaved, walked quietly and smoothly, spoke little, laughed rarely, and her whole life was as even and flat as her face and her smoothly combed hair. Uncle narrowed his eyes after her and smiled. My mother looked intently at his smiling face and grew serious.

Татьяну Ивановну не всякий назвал бы красавицей. Это была маленькая, полненькая женщина, лет двадцати, стройная, чернобровая, всегда розовая и миловидная, но на лице и во всей фигуре ее не было ни одной крупной черты, ни одного смелого штриха, на котором мог бы остановиться глаз, точно у природы, когда она творила ее, не хватало вдохновения и уверенности. Татьяна Ивановна была робка, конфузлива и благонравна, ходила тихо и плавно, мало говорила, редко смеялась, и вся жизнь ее была так же ровна и плоска, как лицо и гладко прилизанные волосы. Дядя щурил ей вслед глаза и улыбался. Матушка пристально посмотрела на его улыбающееся лицо и сделалась серьезной.

"And so you never did marry, brother!" she sighed.

– А вы, братец, так-таки и не женились! – вздохнула она.

"No, I never married..."

– Не женился...

"Why not?" my mother asked quietly.

– Почему? – тихо спросила матушка.

"How shall I put it – life turned out that way. In my youth I worked too hard, there was no time for living, and by the time I wanted to live, I looked back and found fifty years already standing behind me. I didn’t manage it in time! But then, talking about it... is tedious."

– Как тебе сказать, жизнь так сложилась. Смолоду слишком заработался, не до жизни было, а когда жить захотелось – оглянулся, то за моей спиной уж 50 лет стояло. Не успел! Впрочем, говорить об этом... скучно.

My mother and uncle both sighed at once and walked on, while I fell behind them and ran off to find my tutor, to share my impressions with him. Pobedimsky was standing in the middle of the yard, gazing majestically at the sky.

Матушка и дядя оба разом вздохнули и пошли дальше, а я отстал от них и побежал искать учителя, чтобы поделиться с ним своими впечатлениями. Победимский стоял посреди двора и величественно глядел на небо.

"One can tell he’s a developed man!" he said, shaking his head. "I hope we shall get along well together."

– Заметно, что развитой человек! – сказал он, покрутив головой. – Надеюсь, что мы с ним сойдемся.

An hour later my mother came up to us.

Через час подошла к нам матушка.

"Oh, my dears, I have such trouble!" she began, breathless. "You see, brother has arrived with a lackey, and such a lackey, God help us, that you can’t put him in the kitchen or the entrance hall – he simply must have a separate room of his own. I can’t think what to do! What if, children, you moved for a while to the wing, to Fyodor’s? And your room could be given to the lackey, eh?"

– А у меня, голубчики, горе! – начала она, задыхаясь. – Ведь братец с лакеем приехал, а лакей такой, бог с ним, что ни в кухню его не сунешь, ни в сени, а непременно особую комнату ему подавай. Ума не приложу, что мне делать! Вот что разве, деточки, не перебраться ли вам покуда во флигель к Федору? А вашу комнату лакею бы отдали, а?

We answered with full agreement, because living in the wing was far freer than in the house, under my mother’s eye.

Мы ответили полным согласием, потому что жить во флигеле гораздо свободнее, чем в доме, на глазах у матушки.

"Trouble upon trouble!" my mother went on. "Brother said he will dine not at midday but at seven o’clock, in the capital fashion. My head’s simply gone to pieces with worry! Why, by seven o’clock the whole dinner will have overcooked in the stove. Really, men understand nothing at all about housekeeping, however clever they may be. I shall have to cook two dinners, more’s the pity! You, children, dine as before at midday, and I, old woman that I am, shall wait till seven for the sake of my own brother."

– Горе, да и только! – продолжала матушка. – Братец сказал, что он будет обедать не в полдень, а в седьмом часу, по-столичному. Просто у меня с горя ум за разум зашел! Ведь к 7 часам весь обед перепарится в печке. Право, мужчины совсем ничего не понимают в хозяйстве, хотя они и большого ума. Придется, горе мое, два обеда стряпать! Вы, деточки, обедайте по-прежнему в полдень, а я, старуха, потерплю для родного брата до семи часов.

Then my mother sighed deeply, bade me try to please the uncle whom God had sent for my good fortune, and ran off to the kitchen. That same day Pobedimsky and I moved to the wing. We were put up in a passage room, between the entrance hall and the manager’s bedroom.

Затем матушка глубоко вздохнула, приказала мне понравиться дядюшке, которого бог прислал на мое счастье, и побежала в кухню. В тот же день я и Победимский переселились во флигель. Нас поместили в проходной комнате, между сенями и спальней управляющего.

Despite uncle’s arrival and our change of lodging, life, contrary to expectation, went on flowing in its former channel, listless and monotonous. We were excused from our lessons "on account of the guest." Pobedimsky, who never read anything and occupied himself with nothing at all, usually sat on his bed, waving his long nose about in the air and thinking of something. Now and then he would get up, try on his new suit, and sit back down again, to be silent and think some more. Only one thing troubled him – the flies, which he swatted at mercilessly with his palms. After dinner he would usually "rest," his snoring spreading gloom over the whole estate. I ran about the garden from morning to night, or sat in our wing gluing kites. In the first two or three weeks we rarely saw uncle. For whole days he sat in his room and worked, undeterred by either flies or heat. His extraordinary capacity for sitting and growing fast to his desk struck us as an inexplicable conjuring trick. To us idlers, who knew nothing of systematic labor, his industry seemed a sheer miracle. Waking around nine, he would sit down at his desk and not get up until dinner; having dined, he would set to work again – and so on until late at night. Whenever I peered in at him through the keyhole, I always saw exactly the same thing: uncle sitting at his desk, working. His work consisted of writing with one hand while leafing through a book with the other, and, strange as it may seem, moving all the while: swinging his leg like a pendulum, whistling, and nodding his head in time. His expression at such moments was extremely absent-minded and frivolous, as though he were not working at all but playing at noughts and crosses. Each time I saw on him a smart, short jacket and a rakishly knotted necktie, and each time, even through the keyhole, I could smell fine ladies’ perfume coming from him. He left his room only to dine, and even then he ate poorly.

Несмотря на приезд дяди и новоселье, жизнь, сверх ожидания, потекла прежним порядком, вялая и однообразная. От занятий "по случаю гостя" мы были освобождены. Победимский, который никогда ничего не читал и ничем не занимался, сидел обыкновенно у себя на кровати, водил по воздуху своим длинным носом и о чем-то думал. Изредка он поднимался, примеривал свой новый костюм и опять садился, чтобы молчать и думать. Одно только озабочивало его – это мухи, по которым он нещадно хлопал ладонями. После обеда он обыкновенно "отдыхал", причем храпом наводил тоску на всю усадьбу. Я от утра до вечера бегал по саду или сидел у себя во флигеле и клеил змеев. Дядю в первые две-три недели мы видели редко. По целым дням он сидел у себя в комнате и работал, несмотря ни на мух, ни на жару. Его необыкновенная способность сидеть и прирастать к столу производила на нас впечатление необъяснимого фокуса. Для нас, лентяев, не знавших систематического труда, его трудолюбие было просто чудом. Проснувшись часов в 9, он садился за стол и не вставал до самого обеда; пообедав, опять принимался за работу – и так до поздней ночи. Когда я заглядывал к нему в замочную скважину, то всегда видел неизменно одно и то же: дядя сидел за столом и работал. Работа заключалась в том, что он одной рукой писал, другой перелистывал книгу и, как это ни странно, весь двигался: качал ногой, как маятником, насвистывал и кивал в такт головой. Вид у него при этом был крайне рассеянный и легкомысленный, точно он не работал, а играл в нули и крестики. Каждый раз я видел на нем короткий, щегольской пиджак и ухарски завязанный галстук, и каждый раз, даже сквозь замочную скважину, от него пахло тонкими женскими духами. Выходил он из своей комнаты только обедать, но обедал плохо.

"I can’t understand my brother!" my mother complained of him. "Every day we slaughter a turkey or pigeons especially for him, I make the compote with my own hands, and he eats a little plate of broth and a scrap of meat no bigger than a finger, and leaves the table. I’ll start begging him to eat, and he’ll come back to the table and drink a little milk. And what is there in milk? Nothing but slop! You’d die of eating like that... I try to persuade him, and he only laughs and jokes... No, our dishes don’t please him, poor dear!"

– Не пойму я братца! – жаловалась на него матушка. – Каждый день нарочно для него режем индейку и голубей, сама своими руками делаю компот, а он скушает тарелочку бульону да кусочек мясца с палец и идет из-за стола. Стану умолять его, чтоб ел, он воротится к столу и выпьет молочка. А что в нем, в молоке-то? Те же помои! Умрешь от такой еды... Начнешь его уговаривать, а он только смеется да шутит... Нет, не нравятся ему, голубчику, наши кушанья!

Our evenings passed far more merrily than our days. Usually, when the sun was setting and long shadows lay across the yard, we – that is, Tatyana Ivanovna, Pobedimsky, and I – would already be sitting on the porch of the wing. Until full dark we were silent. And indeed, what was there to talk about, when everything had already been talked through? There was one piece of news – uncle’s arrival – but even that topic soon wore thin. My tutor never took his eyes off Tatyana Ivanovna’s face the whole time, and sighed deeply... At the time I did not understand those sighs and did not try to fathom their meaning; now, though, they explain a great deal to me.

Вечера проходили у нас гораздо веселее, чем дни. Обыкновенно, когда садилось солнце и по двору ложились длинные тени, мы, то есть Татьяна Ивановна, Победимский и я, уже сидели на крылечке флигеля. До самых потемок мы молчали. Да и о чем прикажете говорить, когда уже всё переговорено? Была одна новость – приезд дяди, но и эта тема скоро истрепалась. Учитель всё время не отрывал глаз от лица Татьяны Ивановны и глубоко вздыхал... Тогда я не понимал этих вздохов и не доискивался их смысла, теперь же они объясняют мне очень многое.

When the shadows on the ground had merged into one continuous shade, the estate manager Fyodor would return from the hunt or the fields. This Fyodor gave me the impression of a wild, even frightening man. The son of a Russified Izyum Gypsy, swarthy, with large black eyes, curly-haired, with a shaggy beard, he was known among our Kochuyevka peasants by no other name than "the devil." And besides his looks, there was much that was Gypsy in him. Thus, he could not sit still at home, and spent whole days lost in the fields or out hunting. He was gloomy, bilious, taciturn, and feared no one, recognizing no one’s authority over himself. He was rude to my mother, said "thou" to me, and regarded Pobedimsky’s learning with contempt. We forgave him all this, considering him a man of quick temper and poor health. My mother, for her part, loved him, because, despite his Gypsy nature, he was ideally honest and hardworking. He loved his Tatyana Ivanovna passionately, as a Gypsy loves, but that love came out in him somehow gloomy, as though hard-won through suffering. In our presence he never once caressed his wife, but only glowered darkly at her and twisted his mouth.

Когда тени на земле сливались в одну сплошную тень, с охоты или с поля возвращался управляющий Федор. Этот Федор производил на меня впечатление человека дикого и даже страшного. Сын обрусевшего изюмского цыгана, черномазый, с большими черными глазами, кудрявый, с всклоченной бородой, он иначе и не назывался у наших кочуевских мужиков, как "чертякой". Да и кроме наружности, в нем было много цыганского. Так, он не мог сидеть дома и по целым дням пропадал в поле или на охоте. Он был мрачен, желчен, молчалив и никого не боялся и не признавал над собой ничьей власти. Матушке он грубил, мне говорил "ты", а к учености Победимского относился презрительно. Всё это мы прощали ему, считая его человеком вспыльчивым и болезненным. Матушка же любила его, потому что он, несмотря на свою цыганскую натуру, был идеально честен и трудолюбив. Свою Татьяну Ивановну он любил страстно, как цыган, но любовь эта выходила у него какой-то мрачной, словно выстраданной. При нас он никогда не ласкал своей жены, а только злобно таращил на нее глаза и кривил рот.

Returning from the fields, he would set down his rifle in the wing with a bang and an air of anger, come out to us on the porch, and sit down beside his wife. Having caught his breath, he would put a few questions to her about the household and sink into silence.

Возвратившись с поля, он со стуком и со злобой ставил во флигеле ружье, выходил к нам на крылечко и садился рядом с женой. Отдышавшись, он задавал жене несколько вопросов по части хозяйства и погружался в молчание.

"Let’s sing," I would propose.

– Давайте петь, – предлагал я.

My tutor would tune his guitar and strike up "Amid the Level Valley" in a thick, deacon’s bass. The singing would begin. My tutor sang bass, Fyodor in a barely audible tenor, and I in treble, in unison with Tatyana Ivanovna.

Учитель настраивал гитару и густым, дьячковским басом затягивал "Среди долины ровныя". Начиналось пение. Учитель пел басом, Федор едва слышным тенорком, а я дискантом в один голос с Татьяной Ивановной.

When the whole sky was covered with stars and the frogs had fallen silent, our supper was brought out from the kitchen. We would go into the wing and set to eating. My tutor and the Gypsy ate with such greed and such crunching that it was hard to tell whether it was bones or their own jaws cracking, while Tatyana Ivanovna and I barely managed to finish our portions. After supper the wing sank into a deep sleep.

Когда всё небо покрывалось звездами и умолкали лягушки, из кухни приносили нам ужин. Мы шли во флигель и принимались за еду. Учитель и цыган ели с жадностью, с треском, так что трудно было понять, хрустели то кости или их скулы, и мы с Татьяной Ивановной едва успевали съесть свои доли. После ужина флигель погружался в глубокий сон.

Once, it was toward the end of May, we were sitting on the porch waiting for supper. Suddenly a shadow flickered and, as though sprung up out of the earth, Gundasov appeared before us. He looked at us for a long time, then threw up his hands and laughed merrily.

Однажды, было это в конце мая, мы сидели на крыльце и ожидали ужина. Вдруг мелькнула тень и перед нами, словно из земли выросши, предстал Гундасов. Он долго глядел на нас, потом всплеснул руками и весело засмеялся.

"An idyll!" he said. "Singing and dreaming at the moon! Delightful, I swear to God! May I sit down with you and dream a little too?"

– Идиллия! – сказал он. – Поют и мечтают на луну! Прелестно, клянусь богом! Можно мне сесть с вами и помечтать?

We were silent and exchanged glances. Uncle sat down on the lowest step, yawned, and looked up at the sky. A silence fell. Pobedimsky, who had long been eager to have a talk with a fresh sort of person, seized the opportunity gladly and was the first to break the silence. For clever conversation he had only one topic – epizootic diseases. It sometimes happens that when you find yourself among a thousand faces in a crowd, for some reason only one of the thousand lodges permanently in your memory; so too, of everything Pobedimsky had managed to hear at the veterinary institute in half a year, he remembered only one passage:

Мы молчали и переглядывались. Дядя сел на нижнюю ступеньку, зевнул и поглядел на небо. Наступило молчание. Победимский, который давно уже собирался потолковать со свежим человеком, обрадовался случаю и первый нарушил молчание. Для умных разговоров у него была одна только тема – эпизоотии. Случается, что когда вы попадаете в тысячную толпу, вам почему-то из тысячи физиономий врезывается надолго в память только одна какая-нибудь, так и Победимский из всего того, что он успел услышать в ветеринарном институте за полгода, помнил только одно место:

"Epizootic diseases inflict enormous losses on the national economy. In the struggle against them, society must go hand in hand with the government."

"Эпизоотии приносят громадный ущерб народному хозяйству. В борьбе с ними общество должно идти рука об руку с правительством".

Before saying this to Gundasov, my tutor cleared his throat some three times and, in his agitation, wrapped his cloak about himself several times over. Hearing about epizootic diseases, uncle looked intently at my tutor and let out a laughing sound through his nose.

Прежде чем сказать это Гундасову, мой учитель раза три крякнул и несколько раз в волнении запахивался в крылатку. Услышав про эпизоотии, дядя пристально поглядел на учителя и издал носом смеющийся звук.

"Upon my word, that’s charming..." he muttered, examining us as though we were mannequins. "That is precisely what life is... In essence, that is just what reality ought to be. And why are you so silent, Pelageya Ivanovna?" he turned to Tatyana Ivanovna.

– Ей-богу, это мило... – пробормотал он, разглядывая нас, как манекенов. – Это именно и есть жизнь... Такою в сущности и должна быть действительность. А вы что же молчите, Пелагея Ивановна? – обратился он к Татьяне Ивановне.

She grew flustered and coughed.

Та сконфузилась и кашлянула.

"Speak, my friends, sing... play! Don’t waste your time. That confounded time is running, it won’t wait! I swear to God, before you know it old age will be upon you... Then it will be too late to live! Just so, Pelageya Ivanovna... There’s no need to sit still and stay silent..."

– Говорите, господа, пойте... играйте! Не теряйте времени. Ведь канальское время бежит, не ждет! Клянусь богом, не успеете оглянуться, как наступит старость... Тогда уж поздно будет жить! Так-то, Пелагея Ивановна... Не нужно сидеть неподвижно и молчать...

Just then supper was brought from the kitchen. Uncle went along with us into the wing and, keeping us company, ate five curd fritters and a duck’s wing. He ate and looked at us. All of us aroused delight and tenderness in him. Whatever foolish thing my unforgettable tutor blurted out, and whatever Tatyana Ivanovna did, he found it all charming and delightful. When, after supper, Tatyana Ivanovna meekly sat down in her corner and took up her knitting, he never took his eyes off her fingers and chattered without ceasing.

Тут из кухни принесли ужин. Дядя пошел за нами во флигель и за компанию съел пять творожников и утиное крылышко. Он ел и глядел на нас. Все мы возбуждали в нем восторг и умиление. Какую бы глупость ни сморозил мой незабвенный учитель и что бы ни сделала Татьяна Ивановна, всё находил он милым и восхитительным. Когда после ужина Татьяна Ивановна смиренно села в уголок и принялась за вязанье, он не отрывал глаз от ее пальчиков и болтал без умолку.

"You young people should make haste to live, as fast as you can..." he said. "God forbid you sacrifice the present for the future! In the present there is youth, health, ardor, but the future – that is a delusion, smoke! The moment you turn twenty, you must begin to live."

– Вы, друзья, как можно скорее спешите жить... – говорил он. – Храни вас бог жертвовать настоящим для будущего! В настоящем молодость, здоровье, пыл, а будущее – это обман, дым! Как только стукнет двадцать лет, так и начинайте жить.

Tatyana Ivanovna dropped her needle. Uncle sprang up, picked up the needle, and handed it to Tatyana Ivanovna with a bow, and it was then that I first learned there existed in the world men more refined than Pobedimsky.

Татьяна Ивановна уронила иглу. Дядя вскочил, поднял иглу и с поклоном подал ее Татьяне Ивановне, и тут я впервые узнал, что на свете есть люди потоньше Победимского.

"Yes..." uncle went on. "Love, marry... do foolish things. Foolishness is far more full of life and far healthier than all our striving and chasing after a rational existence."

– Да... – продолжал дядя. – Любите, женитесь... делайте глупости. Глупость гораздо жизненнее и здоровее, чем наши потуги и погоня за осмысленной жизнью.

Uncle talked a great deal and for a long time, so long that he wearied us, and I sat off to one side on a trunk, listening to him and dozing. It troubled me that in all that time he had not once paid me any attention. He left the wing at two in the morning, by which time I, unable to master my drowsiness, was already fast asleep.

Дядя говорил много и долго, до того долго, что надоел нам, а я сидел в стороне на сундуке, слушал его и дремал. Мучило меня, что за всё время он ни разу не обратил на меня внимания. Ушел он из флигеля в два часа ночи, когда я, не справившись с дремотою, уже крепко спал.

From that time on, uncle took to coming to our wing every evening. He sang with us, had supper with us, and every time sat on until two o’clock, chattering without pause about the same things over and over. His evening and night labors were abandoned, and by the end of June, when the privy councillor had learned to eat my mother’s turkeys and compotes, his daytime work was given up as well. Uncle had torn himself away from his desk and thrown himself into "life." By day he strolled about the garden, whistling and getting in the workers’ way, making them tell him various stories. Whenever Tatyana Ivanovna caught his eye, he would run up to her and, if she was carrying something, offer to help her, which frightened her terribly.

С этого времени дядя стал ходить к нам во флигель каждый вечер. Он пел с нами, ужинал и всякий раз просиживал до двух часов, без умолку болтая всё об одном и том же. Вечерние и ночные работы были им оставлены, а к концу июня, когда тайный советник научился есть матушкины индейки и компоты, были брошены и дневные занятия. Дядя оторвался от стола и втянулся в "жизнь". Днем он шагал по саду, насвистывал и мешал рабочим, заставляя их рассказывать ему разные истории. Когда на глаза попадалась Татьяна Ивановна, он подбегал к ней и, если она несла что-нибудь, предлагал ей свою помощь, что страшно ее конфузило.

The further the summer advanced, the more frivolous, fidgety, and scatterbrained my uncle became. Pobedimsky grew thoroughly disillusioned with him.

Чем дальше вглубь уходило лето, тем легкомысленнее, вертлявее и рассеяннее становился мой дядюшка. Победимский в нем совсем разочаровался.

"Much too one-sided a man..." he said. "There’s not a trace to be seen that he stands on the higher rungs of the hierarchy. He doesn’t even know how to talk properly. After every word: ’I swear to God.’ No, I don’t care for him!"

– Слишком односторонний человек... – говорил он. – Ни капли незаметно, чтоб он стоял на высших ступенях иерархии. И говорить даже не умеет. После каждого слова; "клянусь богом". Нет, не нравится мне он!

From the time uncle began coming to our wing, a noticeable change came over both Fyodor and my tutor. Fyodor stopped going hunting, came home early, grew even more taciturn, and glared at his wife with a peculiar, special malice. My tutor, for his part, stopped speaking of epizootic diseases in uncle’s presence, frowned, and even smiled scornfully.

С тех пор, как дядя начал посещать наш флигель, в Федоре и в моем учителе произошла заметная перемена. Федор перестал ходить на охоту, рано возвращался домой, сделался еще молчаливее и как-то особенно злобно пялил глаза на жену. Учитель же перестал в присутствии дяди говорить об эпизоотиях, хмурился и даже насмешливо улыбался.

"Here comes our little skirt-chaser," he muttered once, as uncle was approaching the wing.

– Идет наш мышиный жеребчик! – проворчал он однажды, когда дядя подходил к флигелю.

I explained this change in both of them to myself by supposing they had taken offense at uncle. Absentminded as he was, uncle confused their names, and up to the very day of his departure never learned to tell which was the tutor and which was Tatyana Ivanovna’s husband, while Tatyana Ivanovna herself he addressed now as Nastasya, now as Pelageya, now as Yevdokia. Charmed and delighted with all of us, he laughed and carried himself as though with small children... All this, of course, might well have offended the young men. But the matter was not really one of offense, but, as I now understand it, of more delicate feelings.

Такую перемену в обоих я объяснял себе тем, что они обиделись на дядю. Рассеянный дядя путал их имена, до самого отъезда не научился различать, кто из них учитель, а кто муж Татьяны Ивановны, самое Татьяну Ивановну величал то Настасьей, то Пелагеей, то Евдокией. Умиляясь и восторгаясь нами, он смеялся и держал себя словно с малыми ребятами... Всё это, конечно, могло оскорблять молодых людей. Но дело было не в обиде, а, как теперь я понимаю, в более тонких чувствах.

I remember one evening I was sitting on the trunk, struggling against drowsiness. A viscous glue seemed to settle over my eyes, and my body, worn out by a whole day’s running about, kept tipping to one side. But I fought against sleep and tried to keep watching. It was close to midnight. Tatyana Ivanovna, rosy and meek as always, sat at a little table sewing a shirt for her husband. From one corner Fyodor glared at her, gloomy and sullen, and in another sat Pobedimsky, sunk into the high collar of his shirt and sniffing crossly. Uncle paced from corner to corner, thinking about something. Silence reigned; the only sound to be heard was the rustle of linen in Tatyana Ivanovna’s hands. Suddenly uncle stopped before Tatyana Ivanovna and said:

Помню, в один из вечеров я сидел на сундуке и боролся с дремотой. На глаза мои ложился вязкий клей, и тело, утомленное целодневной беготней, клонило в сторону. Но я боролся со сном и старался глядеть. Было около полуночи. Татьяна Ивановна, розовая и смиренная, как всегда, сидела у маленького столика и шила мужу рубаху. Из одного угла пялил на нее глаза Федор, мрачный и угрюмый, а в другом сидел Победимский, уходивший в высокие воротнички своей сорочки и сердито сопевший. Дядя ходил из угла в угол и о чем-то думал. Царило молчание, только слышно было, как в руках: Татьяны Ивановны шуршало полотно. Вдруг дядя остановился перед Татьяной Ивановной и сказал:

"You are all so young, so fresh, so good, life is so serene for you in this stillness, that I envy you. I’ve grown attached to this life of yours; my heart aches when I think that I must leave here... Believe in my sincerity!"

– Такие вы все молодые, свежие, хорошие, так безмятежно живется вам в этой тишине, что я завидую вам. Я привязался к этой вашей жизни, у меня сердце сжимается, когда вспоминаю, что нужно уехать отсюда... Верьте моей искренности!

Drowsiness closed my eyes and I lost myself. When some kind of noise woke me, uncle was standing before Tatyana Ivanovna, gazing at her with tenderness. His cheeks had flushed.

Дремота замкнула мои глаза, и я забылся. Когда какой-то стук разбудил меня, дядя стоял перед Татьяной Ивановной и глядел на нее с умилением. Щеки у него разгорелись.

"My life is ruined," he was saying. "I have not lived! Your young face reminds me of my own lost youth, and I would gladly sit here and look at you until the day I die. I would gladly take you with me to Petersburg."

– Моя жизнь пропала, – говорил он. – Я не жил! Ваше молодое лицо напоминает мне мою погибшую юность, и я бы согласился до самой смерти сидеть здесь и глядеть на вас. С удовольствием я взял бы вас с собой в Петербург.

"What for?" Fyodor asked in a hoarse voice.

– Зачем это? – спросил хриплым голосом Федор.

"I’d set you up on my desk under glass, and admire you, and show you off to others. You know, Pelageya Ivanovna, we have nothing like you back there. We have wealth, we have rank, sometimes even beauty, but we don’t have this truth of life... this healthy serenity..."

– Поставил бы у себя на рабочем столе под стеклом, любовался бы и другим показывал. Вы знаете, Пелагея Ивановна, таких, как вы, там у нас нет. У нас есть богатство, знатность, иногда красота, но нет этой жизненной правды... этого здорового покоя...

Uncle sat down before Tatyana Ivanovna and took her by the hand.

Дядя сел перед Татьяной Ивановной и взял ее за руку.

"So you won’t come with me to Petersburg?" he laughed. "In that case, at least give me your little hand to take there... A charming little hand! You won’t? Well then, stingy one, at least let me kiss it..."

– Так не хотите со мной в Петербург? – засмеялся он. – В таком случае дайте мне туда хоть вашу ручку... Прелестная ручка! Не дадите? Ну, скупая, позвольте хоть поцеловать ее...

At that moment there came the crack of a chair. Fyodor leapt up and, with slow, heavy steps, went over to his wife. His face had gone gray-pale and was trembling. He struck the little table with his fist, full force, and said in a muffled voice:

В это время послышался треск стула. Федор вскочил и мерными, тяжелыми шагами подошел к жене. Лицо его было бледно-серо и дрожало. Он со всего размаха ударил кулаком по столику и сказал глухим голосом:

"I won’t allow it!"

– Я не позволю!

At the same moment Pobedimsky too jumped up from his chair. He, likewise pale and furious, went up to Tatyana Ivanovna and also struck the table with his fist...

одновременно с ним вскочил со стула и Победимский. Этот, тоже бледный и злой подошел к Татьяне Ивановне и тоже ударил кулаком по столику...

"I – I won’t allow it either!" he said.

– Я... я не позволю! – сказал он.

"What? What’s the matter?" uncle asked in astonishment.

– Что? Что такое? – удивился дядя.

"I won’t allow it!" Fyodor repeated, banging on the table.

– Я не позволю! – повторил Федор, стукнув по столу.

Uncle jumped up and blinked timidly. He tried to speak, but from shock and fright could not utter a word; he smiled in confusion and shuffled out of the wing like an old man, leaving his hat behind. When, a little later, my agitated mother came running to the wing, Fyodor and Pobedimsky were still pounding their fists on the table, like a pair of blacksmiths with hammers, saying: "I won’t allow it!"

Дядя вскочил и трусливо замигал глазами. Он хотел говорить, но от изумленья и перепуга не сказал ни слова, конфузливо улыбнулся и старчески засеменил из флигеля, оставив у нас свою шляпу. Когда, немного погодя, во флигель прибежала встревоженная матушка, Федор и Победимский всё еще, словно кузнецы молотками, стучали кулаками по столу и говорили: "Я не позволю!"

"What’s happened here?" asked my mother. "Why did brother turn faint? What is it?"

– Что у вас тут случилось? – спросила матушка. – Отчего с братцем сделалось дурно? Что такое?

Looking at the pale, frightened Tatyana Ivanovna and at her enraged husband, my mother evidently guessed what was the matter. She sighed and shook her head.

Поглядев на бледную, испуганную Татьяну Ивановну и на ее рассвирепевшего мужа, матушка, вероятно, догадалась, в чем дело. Она вздохнула и покачала головой.

"Well, enough, enough banging on the table!" she said. "Stop it, Fyodor! And what are you banging for, Yegor Alexeyevich? What business is it of yours?"

– Ну, будет, будет бухотеть по столу! – сказала она. – Перестань, Федор! А вы-то чего стучите, Егор Алексеевич? Вы-то тут при чем?

Pobedimsky caught himself and grew flustered. Fyodor stared hard at him, then at his wife, and paced about the room. When my mother left the wing, I saw something that for a long time afterward I took to have been a dream. I saw Fyodor seize my tutor, lift him into the air, and hurl him out through the door...

Победимский спохватился и сконфузился. Федор пристально поглядел на него, потом на жену и зашагал по комнате. Когда матушка вышла из флигеля, я видел то, что долго потом считал за сон. Я видел, как Федор схватил моего учителя, поднял его на воздух и вышвырнул в дверь...

When I woke the next morning, my tutor’s bed was empty. To my question of where he was, my nurse whispered to me that he had been taken to the hospital early that morning to have his broken arm set. Grieved by this news, and turning over in my mind yesterday’s scandal, I went out into the yard. The weather was overcast. The sky was covered with clouds, and a wind roamed over the ground, raising dust, scraps of paper, and feathers... One could feel the nearness of rain. Boredom was written on every person and every animal. When I went into the house, I was asked not to stamp my feet, as I was told my mother was ill with a migraine and lying in bed. What was I to do? I went out beyond the gate, sat down on the little bench there, and tried to make sense of what I had seen and heard the day before. From our gate a road ran that, skirting the forge and a puddle that never dried up, joined the great post road... I gazed at the telegraph poles, around which clouds of dust were circling, at the sleepy birds perched on the wires, and I suddenly felt so bored that I burst into tears.

Когда я проснулся утром, постель учителя была пуста. На мой вопрос, где учитель, нянька шёпотом сказала мне, что его рано утром отвезли в больницу лечить сломанную руку. Опечаленный этим известием и припоминая вчерашний скандал, я вышел на двор. Погода стояла пасмурная. Небо заволокло тучами, и по земле гулял ветер, поднимая с земли пыль, бумажки и перья... Чувствовалась близость дождя. На людях и на животных была написана скука. Когда я пошел в дом, меня попросили не стучать ногами, сказав, что матушка больна мигренью и лежит в постели. Что делать? Я пошел за ворота, сел там на лавочку и стал искать смысла в том, что я вчера видел и слышал. От наших ворот шла дорога, которая, обойдя кузницу и никогда не высыхающую лужу, впадала в большую, почтовую дорогу... Я глядел на телеграфные столбы, около которых кружились облака пыли, на сонных птиц, сидевших на проволоках, и мне вдруг стало так скучно, что я заплакал.

Along the post road there passed a dusty char-a-banc, packed to bursting with townsfolk, riding, most likely, to a pilgrimage. No sooner had the char-a-banc vanished from sight than a light two-seated carriage appeared, harnessed to a pair. In it, standing and holding onto the driver’s belt, rode the district police officer, Akim Nikitich. To my great amazement, the carriage turned onto our road and flew past me through the gate. While I was still puzzling over why the police officer had come racing to us, a noise was heard and a troika appeared on the road. Standing in the carriage was the district superintendent, pointing the driver toward our gate.

По почтовой дороге проехала пыльная линейка, битком набитая горожанами, ехавшими, вероятно, на богомолье. Не успела линейка исчезнуть из вида, как показалась легкая пролетка, запряженная в пару. В ней, стоя и держась за пояс кучера, ехал становой Аким Никитич. К великому моему удивлению, пролетка свернула на нашу дорогу и пролетела мимо меня в ворота. Пока я недоумевал, зачем это прикатил к нам становой, послышался шум и на дороге показалась тройка. В коляске стоял исправник и показывал кучеру на наши ворота.

"And what does this one want?" I thought, staring at the dust-covered superintendent. "It must be that Pobedimsky has complained to them about Fyodor, and they’ve come to take him off to prison."

"А этот зачем? – думал я, разглядывая покрытого пылью исправника. – Это, вероятно, Победимский им на Федора пожаловался, и они приехали взять его в острог".

But the riddle was not so easily solved. The police officer and the superintendent were only forerunners, for not five minutes had passed before a carriage drove in at our gate. It flashed past me so quickly that, peering in at the carriage window, I caught sight of nothing but a red beard.

Но загадку не так легко было решить. Становой и исправник были только предтечи, потому что не прошло и пяти минут, как к нам в ворота въехала карета. Она так быстро мелькнула мимо меня, что, заглянув в каретное окно, я увидел одну только рыжую бороду.

Lost in guesses and sensing something amiss, I ran to the house. In the front hall the first person I saw was my mother. She was pale and staring in horror at the door, from behind which men’s voices could be heard. The guests had caught her unawares, in the very thick of a migraine.

Теряясь в догадках и предчувствуя что-то недоброе, я побежал к дому. В передней прежде всего я увидел матушку. Она была бледна и с ужасом глядела на дверь, из-за которой слышались мужские голоса. Гости застали ее врасплох, в самый разгар мигрени.

"Who has come, Mama?" I asked.

– Кто приехал, мама? – спросил я.

"Sister!" came uncle’s voice. "Give us – the governor and me – a bite to eat!"

– Сестра! – послышался голос дяди. – Дай-ка нам с губернатором закусить чего-нибудь!

"Easy to say – a bite to eat!" my mother whispered, faint with terror. "Whatever can I manage to prepare now? Disgraced in my old age!"

– Легко сказать: закусить! – прошептала матушка, млея от ужаса. – Что я теперь успею приготовить? Осрамилась на старости лет!

My mother clutched her head and ran off to the kitchen. The governor’s sudden arrival roused and threw into confusion the whole estate. A furious slaughter began. Some ten hens were killed, five turkeys, eight ducks, and in the rush they even beheaded the old gander, the patriarch of our flock of geese and my mother’s favorite. The coachmen and the cook seemed to have gone out of their minds, and slaughtered birds at random, without regard to age or breed. For the sake of some sauce or other, a pair of my beloved fantail pigeons perished, pigeons as dear to me as the gander was to my mother. I did not forgive the governor for their deaths for a long time.

Матушка схватила себя за голову и побежала в кухню. Внезапный приезд губернатора поднял на ноги и ошеломил всю усадьбу. Поднялась ожесточенная резня. Зарезали штук десять кур, пять индеек, восемь уток и впопыхах обезглавили старого гусака, родоначальника нашего гусиного стада и любимца матери. Кучера и повар словно обезумели и резали птиц зря, не разбирая ни возраста, ни породы. Ради какого-то соуса у меня погибла пара дорогих турманов, которые мне были так же дороги, как матушке гусак. Смерти их я долго не прощал губернатору.

In the evening, when the governor and his retinue, having dined well, got into their carriages and drove off, I went into the house to look at the remains of the feast. Glancing from the front hall into the parlor, I saw both uncle and my mother. Uncle, his hands clasped behind his back, was pacing nervously along the walls, shrugging his shoulders. My mother, exhausted and greatly thinned, sat on the sofa, following her brother’s movements with sickly eyes.

Вечером, когда губернатор и его свита, сытно пообедав, сели в свои экипажи и уехали, я пошел в дом поглядеть на остатки пиршества. Заглянув из передней в залу, я увидел и дядю и матушку. Дядя, заложив руки назад, нервно шагал вдоль стен и пожимал плечами. Матушка, изнеможенная и сильно похудевшая, сидела на диване и больными глазами следила за движениями брата.

"Forgive me, sister, but this won’t do..." uncle grumbled, wrinkling his face. "I present the governor to you, and you don’t even offer him your hand! You embarrassed him, poor man! No, that simply won’t do... Simplicity is a fine thing, but even it must have its limits... I swear to God... And then that dinner! Can one really feed people meals like that? For instance, what was that dishrag they served for the fourth course?"

– Извини, сестра, но так нельзя... – брюзжал дядя, морща лицо. – Я представляю тебе губернатора, а ты ему руки не подаешь! Ты его сконфузила, несчастного! Нет, это не годится... Простота хорошая вещь, но ведь и она должна иметь пределы... клянусь богом... И потом этот обед! Разве можно такими обедами кормить? Например, что это за мочалку подавали на четвертое блюдо?

"That was duck in sweet sauce..." my mother answered quietly.

– Это утка под сладким соусом... – тихо ответила матушка.

"Duck... Forgive me, sister, but... but I have heartburn now! I’m ill!"

– Утка... Прости, сестра, но... но у меня вот изжога! Я болен!

Uncle made a sour, tearful face and went on:

Дядя сделал кислое, плачущее лицо и продолжал:

"And the devil brought that governor here! Much I needed his visit! Pah... heartburn! I can neither sleep nor work... Completely undone... And I don’t understand how you people can live here without work... in this deadly boredom! There, now the pain is starting under my breastbone again!..."

– И чёрт принес этого губернатора! Очень мне нужен его визит! Пф... изжога! Я не могу ни спать, ни работать... Совсем развинтился... И как это, не понимаю, вы можете жить тут без работы... в этой скучище! Вот уж у меня и боль начинается под ложечкой!..

Uncle scowled and quickened his pace.

Дядя нахмурился и быстрее зашагал.

"Brother," my mother asked quietly, "how much does it cost to go abroad?"

– Братец, – тихо спросила матушка, – а сколько стоит поехать за границу?

"At the very least three thousand..." uncle answered in a tearful voice. "I would go, but where am I to find it? I haven’t a kopeck! Pah... heartburn!"

– По меньшей мере три тысячи... – ответил плачущим голосом дядя. – Я бы поехал, а где их взять? У меня ни копейки! Пф... изжога!

Uncle stopped, gazed with longing at the gray, overcast window, and started pacing again.

Дядя остановился, поглядел с тоской на серое, пасмурное окно и опять зашагал.

A silence fell... My mother gazed for a long time at the icon, turning something over in her mind, then began to cry and said:

Наступило молчание... Матушка долго глядела на икону, что-то раздумывая, потом заплакала и сказала:

"I will give you the three thousand, brother..."

– Я, братец, дам вам три тысячи...

Some three days later the majestic trunks were sent off to the station, and the privy councillor rolled away after them. Taking leave of my mother, he wept and could not tear his lips from her hand for a long while, but the moment he got into the carriage, his face lit up with a child’s joy... Radiant and happy, he settled himself comfortably, waved his hand in farewell to my weeping mother, and then suddenly, unexpectedly, fixed his gaze on me. An expression of the utmost surprise appeared on his face.

Дня через три величественные чемоданы были отправлены на станцию, а вслед за ними укатил и тайный советник. Прощаясь с матушкой, он заплакал и долго не мог оторвать губ от ее руки, когда же он сел в экипаж, лицо его осветилось детскою радостью... Сияющий, счастливый, он уселся поудобней, сделал на прощанье плачущей матушке ручкой и вдруг неожиданно остановил свой взгляд на мне. На лице его появилось выражение крайнего удивления.

"And who is this boy?" he asked.

– А это что за мальчик? – спросил он.

My mother, who had always assured me that God had sent uncle to us for my own good fortune, was deeply stung by this question. But questions were the last thing on my mind. I looked at uncle’s happy face and felt, for some reason, a terrible pity for him. I could not help myself; I jumped into the carriage and warmly embraced this frivolous man, weak as all men are weak. Looking into his eyes, and wanting to say something pleasant to him, I asked:

Матушку, уверявшую меня, что дядюшку бог послал к нам на мое счастье, этот вопрос сильно покоробил. Мне же было не до вопросов. Я глядел на счастливое лицо дяди и мне почему-то было страшно жаль его. Я не выдержал, вскочил в экипаж и горячо обнял этого легкомысленного и слабого, как все люди, человека. Глядя ему в глаза и желая сказать что-нибудь приятное, я спросил:

"Uncle, were you ever, even once, at war?"

– Дядя, вы были хоть раз на войне?

"Ah, dear boy..." uncle laughed, kissing me, "dear boy, I swear to God. How natural it all is, how full of life... I swear to God..."

– Ах, милый мальчик... – засмеялся дядя, целуя меня, – милый мальчик, клянусь богом. Так всё это естественно, жизненно... клянусь богом...

The carriage started off... I watched it go, and for a long time afterward I could still hear that parting phrase, "I swear to God."

Коляска тронулась... Я глядел ей вослед и долго слышал это прощальное "клянусь богом".

The Privy Councillor

Cite this passage

Support this project