Talent
Талант
Headnote
1 "Talent" (1886) is a brisk comic sketch about the painter Yegor Savvich, an ungroomed, self-satisfied young artist lodging for the summer at a widow’s dacha. On the eve of his return to the city, Katya, the landlady’s daughter, presses him for some kind of commitment; he refuses to marry – a real artist, he insists, must stay free – while privately consoling himself with vodka and grandiose daydreams of the fame, money, and admirers he has never actually encountered. That evening two fellow painters, Uklyeykin and Kostylev, arrive to trade inflated plans and unfinished canvases of their own, while Katya’s mother scolds and curses below stairs. The story closes on Katya alone in a dark corridor, still rapturously certain that Yegor Savvich is destined for greatness.
2 The story is a small, sharp piece of Chekhov’s early satire on artistic self-delusion: none of the three painters has produced anything of substance, yet all three talk themselves into visions of imminent celebrity, oblivious to the narrator’s aside that only a handful of "promising beginners" ever break through while the rest are quietly discarded. Katya’s devotion is the story’s real subject – her worshipful blindness to a man who plainly has no intention of marrying her – and Chekhov renders Yegor Savvich’s shagginess and self-regard with a comic, almost grotesque physical exaggeration typical of his early "Chekhonte" manner.
3 The widow twice curses her daughter crudely ("may you be shot,you mare"), and the narrator uses the period phrase "cannon fodder" (literally "meat for cannons") to describe failed artists’ fates; these are class- and character-based coarseness rather than ethnic slurs. No ethnic slurs appear in the source.
The painter Yegor Savvich, who lodges at the dacha of a staff-officer’s widow, sits on his bed and gives himself over to morning melancholy. Autumn is coming soon. Heavy, clumsy clouds have wrapped the sky in layers; a cold, piercing wind is blowing, and the trees bend all one way with a plaintive weeping. Yellow leaves can be seen whirling in the air and along the ground. Farewell, summer! This melancholy of nature, if one looks at it with an artist’s eye, is in its own way beautiful and poetic, but Yegor Savvich has no mind for beauty. He is being eaten alive by boredom, and the only thought that consoles him is that tomorrow he will no longer be at this dacha. The bed, the chairs, the tables, the floor – everything is heaped with pillows, crumpled blankets, baskets. The rooms have not been swept, the chintz curtains have been torn down from the windows. Tomorrow, moving to the city!
Художник Егор Саввич, живущий на даче у обер-офицерской вдовы, сидит у себя на кровати и предается утренней меланхолии. На дворе скоро осень. Тяжелые, неуклюжие облака пластами облекли небо; дует холодный, пронзительный ветер, и деревья с жалобным плачем гнутся все в одну сторону. Видно, как кружатся в воздухе и по земле желтые листья. Прощай, лето! Эта тоска природы, если взглянуть на нее оком художника, в своем роде прекрасна и поэтична, но Егору Саввичу не до красот. Его съедает скука, и утешает его только одна мысль, что завтра он уже не будет на этой даче. Кровать, стулья, столы, пол – всё завалено подушками, скомканными одеялами, корзинами. В комнатах не подметено, с окон содраны ситцевые занавески. Завтра переезжать в город!
The widow-landlady is not at home. She has gone off somewhere to hire carts for tomorrow’s move. Her daughter Katya, a girl of about twenty, taking advantage of her strict mama’s absence, has long since been sitting in the young man’s room. Tomorrow the painter is leaving, and there is so much she needs to tell him. She talks and talks and feels that she has not said even a tenth part of what needs saying. With eyes full of tears she looks at his shaggy head, looks at it with both sorrow and rapture. And Yegor Savvich is shaggy to the point of ugliness, to the point of looking like a beast. Hair down to his shoulder blades, a beard growing out of his neck, his nostrils, his ears, his eyes hidden behind the thick, overhanging locks of his eyebrows. So thick, so tangled is it that should a fly or a cockroach ever get into that hair, it would never find its way out of that dense forest, not in all eternity. Yegor Savvich listens to Katya, yawns. He is tired. When Katya begins to sob, he glances at her sullenly through his overhanging brows, frowns, and says in a thick, heavy bass:
Вдовы-хозяйки нет дома. Она поехала куда-то нанимать подводы, чтобы завтра перевозиться. Дочь ее Катя, девушка лет 20-ти, пользуясь отсутствием строгой мамаши, давно уже сидит в комнате молодого человека. Завтра художник уезжает, а ей многое нужно сказать ему. Она говорит, говорит и чувствует, что не сказала еще и десятой доли того, что следовало бы сказать. Глазами, полными слез, она глядит на его косматую голову, глядит и с грустью и с восторгом. А космат Егор Саввич до безобразия, до звероподобия. Волосы до лопаток, борода растет из шеи, из ноздрей, из ушей, глаза спрятались за густыми, нависшими прядями бровей. Так густо, так перепуталось, что попадись в волоса муха или таракан, то не выбраться им из этого дремучего леса во веки веков. Егор Саввич слушает Катю, зевает. Он устал. Когда Катя начинает всхлипывать, он угрюмо взглядывает на нее сквозь нависшие брови, хмурится и говорит густым, тяжелым басом:
"I cannot marry."
– Я не могу жениться.
"But why?" Katya asks quietly.
– Почему же? – тихо спрашивает Катя.
"Because a painter, and generally anyone who lives by art, must not marry. An artist must be free."
– Потому что художнику и вообще человеку, живущему искусством, нельзя жениться. Художник должен быть свободен.
"How would I be in your way, Yegor Savvich?"
– Чем же я помешала бы вам, Егор Саввич?
"I’m not talking about myself, but in general... Famous writers and painters never marry."
– Я не про себя говорю, а вообще... Знаменитые писатели и художники никогда не женятся.
"And you will be a celebrity, I understand that perfectly, but put yourself in my place too. I’m afraid of mama... She’s strict and irritable. Once she finds out you won’t marry me, that it’s only... this, she’ll start tormenting me. Oh, my misery! And on top of it you still haven’t paid her for the room!"
– И вы будете знаменитостью, я это отлично понимаю, но войдите же и в мое положение. Я боюсь мамаши... Она строгая и раздражительная. Как узнает, что вы на мне не женитесь, а так только... то и начнет меня изводить. О, горе мое! А тут вы еще ей за квартиру не заплатили!
"To the devil with her, I’ll pay..."
– Чёрт с ней, заплачу...
Yegor Savvich gets up and begins to pace.
Егор Саввич поднимается и начинает ходить.
"If only I could go abroad!" he says.
– За границу бы! – говорит он.
And the painter explains that there is nothing easier than a trip abroad. All one need do is paint a picture and sell it.
И художник рассказывает, что нет ничего легче, как съездить за границу. Для этого стоит только написать картину и продать.
"Of course!" Katya agrees. "Then why didn’t you paint this summer?"
– Конечно! – соглашается Катя. – Отчего же вы летом не писали?
"How could I possibly work in that shed?" says the painter with vexation. "And where would I have found models here?"
– Да разве я могу в этом сарае работать? – говорит с досадой художник. – И где я здесь взял бы натурщиков?
Somewhere below, under the floor, a door slams furiously. Katya, who has been expecting her mother’s return any minute, gets up and runs off. The painter is left alone. For a long time he paces from corner to corner, maneuvering between the chairs and heaps of household junk. He can hear the widow, who has returned, banging dishes and loudly scolding some peasants who charged her two rubles a cartload. Out of vexation Yegor Savvich stops in front of the little cupboard and frowns for a long time at the decanter of vodka.
Где-то внизу под полом ожесточенно хлопает дверь. Катя, с минуты на минуту ожидающая прихода матери, встает и убегает. Художник остается один. Долго он ходит из угла в угол, лавируя между стульями и грудами домашней рухляди. Слышно ему, как вернувшаяся вдова стучит посудой и громко бранит каких-то мужиков, запросивших с нее по два рубля с воза. С огорчения Егор Саввич останавливается перед шкапчиком и долго хмурится на графин с водкой.
"Ah, may you be shot!" he hears the widow pouncing on Katya. "There’s no death coming for you, is there!"
– А, чтоб тебя подстрелило! – слышит он, как вдова набрасывается на Катю. – Погибели на тебя нету!
The painter downs a glass, and the dark cloud on his soul gradually clears, and he experiences a sensation as though all his insides were smiling. He begins to daydream... His imagination pictures him becoming a celebrity. He cannot picture his future works, but he can see quite clearly how the newspapers speak of him, how his photographs are sold in shops, with what envy his friends look after him. He tries to imagine himself in a rich drawing room, surrounded by pretty admirers, but his imagination paints him something foggy, unclear, since he has never in his life seen a drawing room; the pretty admirers likewise fail to appear, because apart from Katya he has never in his born days seen a single admirer, a single respectable young lady. People who do not know life usually picture life to themselves from books, but Yegor Savvich did not know books either; he had once meant to read Gogol, but fell asleep on the second page...
Художник выпивает рюмку, и мрачная туча на его душе мало-помалу проясняется, и он испытывает такое ощущение, точно у него в животе улыбаются все внутренности. Он начинает мечтать... Воображение его рисует, как он становится знаменитостью. Будущих произведений своих он представить себе не может, но ему ясно видно, как про него говорят газеты, как в магазинах продают его карточки, с какою завистью глядят ему вслед приятели. Он силится вообразить себя в богатой гостиной, окруженным хорошенькими поклонницами, но воображение рисует ему что-то туманное, неясное, так как он ни разу в жизни не видал гостиной; хорошенькие поклонницы также не выходят, потому что он, кроме Кати, отродясь не видал ни одной поклонницы, ни одной порядочной девушки. Люди, не знающие жизни, обыкновенно рисуют себе жизнь по книгам, но Егор Саввич не знал и книг; собирался было почитать Гоголя, но на второй же странице уснул...
"Won’t catch, blast it!" the widow bawls somewhere below, setting up the samovar. "Katka, hand me the coals!"
– Не разгорается, чтоб он треснул! – орет где-то внизу вдова, ставя самовар. – Катька, подай угли!
The daydreaming painter feels a need to share his hopes and dreams with someone. He goes downstairs to the kitchen, where amid the smoke of the samovar, near the dark stove, the stout widow and Katya are bustling about. Here he sits down on the bench by the big pot and begins:
Мечтающий художник чувствует потребность поделиться с кем-нибудь своими надеждами и мечтами. Он спускается вниз в кухню, где в самоварном чаду, около темной печи, копошатся толстая вдова и Катя. Здесь он садится на скамью около большого горшка и начинает:
"It’s good to be a painter! Wherever I want, there I go; whatever I want, that I do. No need to report for duty, no need to plow the land... No superiors over me, no elders... I am my own master. And with all that, I bring benefit to mankind!"
– Хорошо быть художником! Куда хочу, туда иду; что хочу, то делаю. На службу не ходить, земли не пахать... Ни начальства у меня, ни старших... Сам я себе старший. И при всем том пользу приношу человечеству!
And after dinner he settles down "to rest." Usually he sleeps until the evening dark; but this time, soon after dinner, he feels someone tugging at his leg, someone laughing and calling out his name. He opens his eyes and sees his comrade Uklyeykin, a landscape painter, who has spent the whole summer traveling in Kostroma province.
А после обеда он заваливается "отдохнуть". Обыкновенно спит он до вечерних потемок; но на сей раз вскоре после обеда чувствует он, что кто-то тянет его за ногу, кто-то, смеясь, выкрикивает его имя. Он открывает глаза и видит своего товарища Уклейкина, пейзажиста, ездившего на всё лето в Костромскую губернию.
"Well, well!" he rejoices. "Look who it is!"
– Ба! – радуется он. – Кого вижу!
Handshakes begin, questions.
Начинаются рукопожатия, расспросы.
"Well, did you bring anything back? I’ll bet you’ve knocked out a hundred studies," says Yegor Savvich, watching Uklyeykin unpack his belongings from his trunk.
– Ну, привез что-нибудь? Чай, сотню этюдов накатал? – говорит Егор Саввич, глядя, как Уклейкин выкладывает из чемодана свои пожитки.
"M-yes... Did a thing or two... And you? Have you painted anything?"
– Н-да... Кое-что сделал... А ты как? Написал что-нибудь?
Yegor Savvich reaches behind the bed and, turning quite crimson, pulls out from there a dust-covered canvas, draped in cobwebs, stretched on its frame.
Егор Саввич лезет за кровать и, весь побагровев, достает оттуда запыленный и подернутый паутиной холст, натянутый на подрамник.
"Here... ’Girl at the Window After Parting from Her Betrothed’..." he says. "Three sittings so far. Far from finished yet."
– Вот... "Девушка у окна после разлуки со своим женихом"... – говорит он. – В три сеанса. Далеко еще не кончено.
The picture depicts a barely sketched-in Katya, sitting by an open window; beyond the window a little garden and a lilac-colored distance. Uklyeykin does not care for the picture.
Картина изображает едва подмалеванную Катю, сидящую у открытого окна; за окном палисадник и лиловая даль. Уклейкину картина не нравится.
"Hm... There’s plenty of air in it and... and there’s expression," he says. "One feels the distance, but... that bush is shouting... Shouting terribly!"
– Гм... Воздуху много и... и экспрессия есть, – говорит он. – Даль чувствуется, но... этот куст кричит... Страшно кричит!
The little decanter makes its appearance on the scene.
На сцену появляется графинчик.
Toward evening Yegor Savvich’s comrade and neighbor at the dacha, Kostylev, a historical painter, a fellow of about thirty-five, also a beginner and showing promise, comes calling on him. He is long-haired, wears a smock and collars a la Shakespeare, and carries himself with dignity. Seeing the vodka, he winces, complains of a weak chest, but, yielding to his comrades’ entreaties, drinks a glass.
К вечеру заходит к Егору Саввичу его товарищ и сосед по даче, исторический художник Костылев, малый лет 35-ти, тоже начинающий и подающий надежды. Он длинноволос, носит блузу и воротники a la Шекспир, держит себя с достоинством. Увидев водку, он морщится, жалуется на больную грудь, но, уступая просьбам товарищей, выпивает рюмку.
"I’ve thought up a theme, brothers..." he says, growing tipsy. "I want to depict some sort of Nero... Herod, or some Clepentian, or some scoundrel of that kind, you understand... and set against him the idea of Christianity. On one side Rome, on the other, you understand, Christianity... I want to depict the spirit... you understand? the spirit!"
– Придумал я, братцы, тему... – говорит он, хмелея. – Хочется мне изобразить какого-нибудь этакого Нерона... Ирода, или Клепентьяна, или какого-нибудь, понимаете ли, подлеца в этаком роде... и противопоставить ему идею христианства. С одной стороны Рим, с другой, понимаете ли, христианство... Мне хочется изобразить дух... понимаете? дух!
And downstairs the widow keeps shouting again and again:
А вдова внизу то и дело кричит:
– Катя, подай огурцов! Кобыла, сходи к Сидорову, возьми квасу!
The three colleagues pace the room from corner to corner like wolves in a cage. They talk without ceasing, sincerely, ardently; all three are excited, inspired. To hear them, the future, fame, money are all already in their hands. And it does not occur to a single one of them that time is passing, that life draws nearer to its close day by day, that they have eaten a great deal of others’ bread and accomplished nothing yet; that all three of them are victims of that inexorable law by which, out of a hundred beginners showing promise, only two or three break through into the world, while all the rest are cast aside, perish, playing the part of cannon fodder... They are cheerful, happy, and look boldly into the eyes of the future!
Коллеги, все трое, как волки в клетке, шагают по комнате из угла в угол. Они без умолку говорят, говорят искренно, горячо; все трое возбуждены, вдохновлены. Если послушать их, то в их руках будущее, известность, деньги. И ни одному из них не приходит в голову, что время идет, жизнь со дня на день близится к закату, хлеба чужого съедено много, а еще ничего не сделано; что они все трое – жертва того неумолимого закона, по которому из сотни начинающих и подающих надежды только двое, трое выскакивают в люди, все же остальные попадают в тираж, погибают, сыграв роль мяса для пушек... Они веселы, счастливы и смело глядят в глаза будущему!
At two o’clock in the morning Kostylev says his goodbyes and, adjusting his Shakespearean collars, goes home. The landscape painter stays the night at the genre painter’s. Before going to bed, Yegor Savvich takes a candle and makes his way to the kitchen for a drink of water. In the narrow, dark little corridor, on a trunk, sits Katya, and, folding her hands in her lap, gazes upward. Over her pale, exhausted face floats a blissful smile, her eyes are shining...
Во втором часу ночи Костылев прощается и, поправляя свои шекспировские воротники, уходит домой. Пейзажист остается ночевать у жанриста. Перед тем, как ложиться спать, Егор Саввич берет свечу и пробирается в кухню напиться воды. В узеньком, темном коридорчике, на сундуке сидит Катя и, сложив на коленях руки, глядит вверх. По ее бледному, замученному лицу плавает блаженная улыбка, глаза блестят...
"Is that you? What are you thinking about?" Yegor Savvich asks her.
– Это ты? О чем ты думаешь? – спрашивает у нее Егор Саввич.
"I’m thinking about how you’re going to be a celebrity..." she says in a half-whisper. "I keep picturing what a great man you’re going to become... Just now I heard all your conversation... I’m dreaming... dreaming..."
– Я думаю о том, как вы будете знаменитостью... – говорит она полушёпотом. – Мне всё представляется, какой из вас выйдет великий человек... Сейчас я все ваши разговоры слышала... Я мечтаю... мечтаю...
Katya breaks into happy laughter, weeps, and reverently lays her hands on the shoulders of her little idol.
Катя закатывается счастливым смехом, плачет и благоговейно кладет руки на плечи своего божка.