On Holy Night
Святой ночью
Headnote
1 "On Holy Night" (1886) is narrated by a traveler who, waiting to cross a flooded river on Easter night, is ferried across by Ieronim, a monastery novice. Ieronim is grieving: his closest friend, the hierodeacon Nikolai, has died that very day, during the Easter liturgy. Alone on the dark water, Ieronim tells the narrator about Nikolai’s rare and unrecognized gift – he wrote akafisty, hymns of praise to the saints, with a beauty and tenderness of language that none of the monastery’s more learned or senior monks could match. But no one at the monastery valued the writing; Ieronim alone ever asked to hear it read aloud. Now that Nikolai is gone, the one person who understood what he could do is gone with him, and Ieronim, kept at his post ferrying passengers back and forth, cannot even attend the Paschal service to hear the canon Nikolai loved best.
2 The story sets Ieronim’s private, inarticulate grief against the overflowing collective joy of the Easter night around him – bonfires, bells, fireworks, a church so full of restless celebration that, as the narrator observes, almost no one is actually listening to the words being sung. Chekhov, son of a choir-obsessed father and himself intimately familiar with Orthodox liturgy and Church Slavonic hymnography, uses Ieronim’s loving, almost scholarly account of what makes a good akafist (citing real formulas and phrases from akafisty to Christ, the Mother of God, and St. Nicholas the Wonderworker) both to characterize the dead monk and to make a quiet argument about art made for its own sake, unseen and unrewarded, mattering anyway. The story closes with an unresolved, understated image: Ieronim gazing at a stranger’s face on the return crossing, searching it for some trace of the friend he has lost.
3 The religious material – Orthodox liturgical terminology, quoted lines from real akafisty, and Easter (Paschal) ritual – is treated by Chekhov with evident respect and firsthand familiarity, and this translation preserves that register faithfully.
I stood on the bank of the Goltva and waited for the ferry from the other side. At ordinary times the Goltva is a middling little river, silent and pensive, gleaming meekly out from behind its thick reeds, but now before me there stretched a whole lake. The swollen spring water had overstepped both banks and flooded far across both shores, taking in kitchen gardens, hayfields, and marshes, so that on the water’s surface it was no rarity to come upon lone poplars and bushes sticking up, looking in the darkness like grim crags.
Я стоял на берегу Голтвы и ждал с того берега парома. В обыкновенное время Голтва представляет из себя речонку средней руки, молчаливую и задумчивую, кротко блистающую из-за густых камышей, теперь же предо мной расстилалось целое озеро. Разгулявшаяся вешняя вода перешагнула оба берега и далеко затопила оба побережья, захватив огороды, сенокосы и болота, так что на водной поверхности не редкость было встретить одиноко торчащие тополи и кусты, похожие в потемках на суровые утесы.
The weather seemed to me magnificent. It was dark, but even so I could make out the trees, the water, and people... The world was lit by stars, which studded the whole sky solidly. I cannot remember ever seeing so many stars at any other time. Literally there was nowhere to point a finger. There were large ones, like goose eggs, and small ones, like hempseed... For a festive parade they had all come out into the sky, every last one, from great to small, washed clean, renewed, joyful, and every one of them quietly stirred its rays. The sky was reflected in the water; the stars bathed in the dark depths and trembled together with the light ripple. The air was warm and still... Far away, on the other bank, in the impenetrable dark, several bright red fires burned, scattered about...
Погода казалась мне великолепной. Было темно, но я все-таки видел и деревья, и воду, и людей... Мир освещался звездами, которые всплошную усыпали всё небо. Не помню, когда в другое время я видел столько звезд. Буквально некуда было пальцем ткнуть. Тут были крупные, как гусиное яйцо, и мелкие, с конопляное зерно... Ради праздничного парада вышли они на небо все до одной, от мала до велика, умытые, обновленные, радостные, и все до одной тихо шевелили своими лучами. Небо отражалось в воде; звезды купались в темной глубине и дрожали вместе с легкой зыбью. В воздухе было тепло и тихо... Далеко, на том берегу, в непроглядной тьме, горело врассыпную несколько ярко-красных огней...
Two paces from me the silhouette of a peasant darkened, in a tall hat and with a thick, gnarled stick.
В двух шагах от меня темнел силуэт мужика в высокой шляпе и с толстой, суковатой палкой.
"How long the ferry is taking, though!" I said.
– Как, однако, долго нет парома! – сказал я.
"High time it came," the silhouette answered me.
– А пора ему быть, – ответил мне силуэт.
"Are you waiting for the ferry too?"
– Ты тоже дожидаешься парома?
"No, I’m just..." the peasant yawned, "waiting for the illumination. I’d go across, but, to tell the truth, I haven’t got the five kopecks for the ferry."
– Нет, я так... – зевнул мужик, – люминации дожидаюсь. Поехал бы, да, признаться, пятачка на паром нет.
"I’ll give you the five kopecks."
– Я тебе дам пятачок.
"No, much obliged... You’d better take that five kopecks and set up a candle for me there at the monastery... That’ll be more to the purpose, and I’ll stand here as it is. Just fancy, no ferry! As if it had sunk in the water!"
– Нет, благодарим покорно... Ужо на этот пятачок ты за меня там в монастыре свечку поставь... Этак любопытней будет, а я и тут постою. Скажи на милость, нет парома! Словно в воду канул!
The peasant went right up to the water, took hold of the rope with his hand, and shouted:
Мужик подошел к самой воде, взялся рукой за канат и закричал:
As if in answer to his cry, from the other bank came the drawn-out toll of a great bell. The sound was deep, low, like the thickest string of a double bass: it was as if the darkness itself had grown hoarse and rasped. At once a cannon shot was heard. It rolled through the dark and ended somewhere far behind my back. The peasant took off his hat and crossed himself.
Точно в ответ на его крик, с того берега донесся протяжный звон большого колокола. Звон был густой, низкий, как от самой толстой струны контрабаса: казалось, прохрипели сами потемки. Тотчас же послышался выстрел из пушки. Он прокатился в темноте и кончился где-то далеко за моей спиной. Мужик снял шляпу и перекрестился.
"Christ is risen!" he said.
– Христос воскрес! – сказал он.
The waves from the first stroke of the bell had not yet had time to still in the air when another was heard, and after it at once a third, and the darkness filled with an unbroken, trembling hum. Around the red fires new fires flared up, and all together they stirred, flickering restlessly.
Не успели застыть в воздухе волны от первого удара колокола, как послышался другой, за ним тотчас же третий, и потемки наполнились непрерывным, дрожащим гулом. Около красных огней загорелись новые огни и все вместе задвигались, беспокойно замелькали.
"I-e-ro-nim!" came a muffled, drawn-out cry.
– Иерони-м! – послышался глухой протяжный крик.
"They’re shouting from the other side," said the peasant. "So there’s no ferry over there either. Our Ieronim’s fallen asleep."
– С того берега кричат, – сказал мужик. – Значит, и там нет парома. Заснул наш Иероним.
The fires and the velvety tolling of the bell drew one toward them... I had already begun to lose patience and grow uneasy, but then at last, peering into the dark distance, I made out the silhouette of something very much like a gallows. This was the long-awaited ferry. It moved with such slowness that if not for the gradual sharpening of its outlines, one might have thought it stood in one place, or was even moving toward the other bank.
Огни и бархатный звон колокола манили к себе... Я уж начал терять терпение и волноваться, но вот наконец, вглядываясь в темную даль, я увидел силуэт чего-то, очень похожего на виселицу. Это был давно жданный паром. Он подвигался с такою медленностью, что если б не постепенная обрисовка его контуров, то можно было бы подумать, что он стоит на одном месте или же идет к тому берегу.
"Quicker! Ieronim!" my peasant shouted. "The gentleman’s waiting!"
– Скорей! Иероним! – крикнул мой мужик. – Барин дожидается!
The ferry crept up to the bank, lurched, and stopped with a creak. On it, holding on to the rope, stood a tall man in a monk’s cassock and a conical cap.
Паром подполз к берегу, покачнулся и со скрипом остановился. На нем, держась за канат, стоял высокий человек в монашеской рясе и в конической шапочке.
"Why so long?" I asked, jumping onto the ferry.
– Отчего так долго? – спросил я, вскакивая на паром.
"Forgive me, for Christ’s sake," Ieronim answered quietly. "Is there no one else?"
– Простите Христа ради, – ответил тихо Иероним. – Больше никого нет?
"No one..."
– Никого...
Ieronim took hold of the rope with both hands, bent himself into a question mark, and gave a grunt. The ferry creaked and lurched. The silhouette of the peasant in the tall hat began slowly to draw away from me – so the ferry had set off. Ieronim soon straightened up and began working with one hand. We were silent and looked at the bank we were making for. There the "illumination" the peasant had been waiting for had already begun. Right at the water’s edge tar barrels blazed like huge bonfires. Their reflections, crimson as the rising moon, crept toward us in long, broad bands. The burning barrels lit up their own smoke and the long human shadows flickering near the fire; but further to the sides and behind them, whence came the velvety tolling, there was still the same lightless, black murk. Suddenly, cutting through the darkness, a rocket shot up to the sky in a golden ribbon; it traced an arc and, as if shattering against the sky, burst into sparks with a crackle. From the bank came a roar, like a distant hurrah.
Иероним взялся обеими руками за канат, изогнулся в вопросительный знак и крякнул. Паром скрипнул и покачнулся. Силуэт мужика в высокой шляпе стал медленно удаляться от меня – значит, паром поплыл. Иероним скоро выпрямился и стал работать одной рукой. Мы молчали и глядели на берег, к которому плыли. Там уже началась "люминация", которой дожидался мужик. У самой воды громадными кострами пылали смоляные бочки. Отражения их, багровые, как восходящая луна, длинными, широкими полосами ползли к нам навстречу. Горящие бочки освещали свой собственный дым и длинные человеческие тени, мелькавшие около огня; но далее в стороны и позади них, откуда несся бархатный звон, была всё та же беспросветная, черная мгла. Вдруг, рассекая потемки, золотой лентой взвилась к небу ракета; она описала дугу и, точно разбившись о небо, с треском рассыпалась в искры. С берега послышался гул, похожий на отдаленное ура.
"How beautiful!" I said.
– Как красиво! – сказал я.
"Beautiful beyond telling!" sighed Ieronim. "Such a night, sir! At another time you wouldn’t even glance at the rockets, but tonight you rejoice at every trifle. Where might you be from yourself?"
– И сказать нельзя, как красиво! – вздохнул Иероним. – Ночь такая, господин! В другое время и внимания не обратишь на ракеты, а нынче всякой суете радуешься. Вы сами откуда будете?
I told him where I was from.
Я сказал, откуда я.
"I see, sir... a joyful day today..." Ieronim went on, in a weak, sighing little tenor voice, the kind convalescents speak in. "Heaven rejoices, and earth, and even the nether world. All creation keeps festival. Only tell me, good sir, why is it that even in the midst of great joy a man cannot forget his own griefs?"
– Так-с... радостный день нынче... – продолжал Иероним слабым, вздыхающим тенорком, каким говорят выздоравливающие больные. – Радуется и небо, и земля, и преисподняя. Празднует вся тварь. Только скажите мне, господин хороший, отчего это даже и при великой радости человек не может скорбей своих забыть?
It seemed to me that this unexpected question was drawing me into one of those long-winded, edifying conversations that idle, bored monks so love. I was not inclined to talk much, and so I only asked:
Мне показалось, что этот неожиданный вопрос вызывал меня на один из тех "продлинновенных", душеспасительных разговоров, которые так любят праздные и скучающие монахи. Я не был расположен много говорить, а потому только спросил:
"And what griefs might you have, Father?"
– А какие, батюшка, у вас скорби?
"The ordinary ones, same as with everyone, your honor, good sir, but today a particular grief has befallen the monastery: right during the liturgy, during the readings, Deacon Nikolai died..."
– Обыкновенно, как и у всех людей, ваше благородие, господин хороший, но в нынешний день случилась в монастыре особая скорбь: в самую обедню, во время паремий, умер иеродьякон Николай...
"Well, that’s God’s will!" I said, falling into the monkish tone. "Everyone must die. To my mind you ought to rejoice rather... They say that whoever dies on Easter, or during Easter week, is sure to enter the kingdom of heaven."
– Что ж, это божья воля! – сказал я, подделываясь под монашеский тон. – Всем умирать нужно. По-моему, вы должны еще радоваться... Говорят, что кто умрет под Пасху или на Пасху, тот непременно попадет в царство небесное.
"That’s true."
– Это верно.
We fell silent. The silhouette of the peasant in the tall hat merged with the outline of the bank. The tar barrels were blazing up more and more.
Мы замолчали. Силуэт мужика в высокой шляпе слился с очертаниями берега. Смоляные бочки разгорались всё более и более.
"And Scripture plainly points to the vanity of grieving, and so does reflection," Ieronim broke the silence, "but why does the soul grieve and refuse to listen to reason? Why does it want so bitterly to weep?"
– И писание ясно указывает на суету скорби, и размышление, – прервал молчание Иероним, – но отчего же душа скорбит и не хочет слушать разума? Отчего горько плакать хочется?
Ieronim shrugged his shoulders, turned to me, and began speaking quickly:
Иероним пожал плечами, повернулся ко мне и заговорил быстро:
"Had it been me who died, or someone else, it might have gone unnoticed, but Nikolai died! No one else – Nikolai! I can hardly even believe he’s no longer in the world! I stand here on the ferry and it keeps seeming to me that any moment now he’ll call out to me from the bank. So that I wouldn’t feel afraid here on the ferry, he always used to come down to the bank and hail me. On purpose he’d get up out of bed at night for it. A good soul! Lord, what a kind and merciful soul! Some men don’t have a mother as good as this Nikolai was to me! Save his soul, O Lord!"
– Умри я или кто другой, оно бы, может, и незаметно было, но ведь Николай умер! Никто другой, а Николай! Даже поверить трудно, что его уж нет на свете! Стою я тут на пароме и всё мне кажется, что сейчас он с берега голос свой подаст. Чтобы мне на пароме страшно не казалось, он всегда приходил на берег и окликал меня. Нарочито для этого ночью с постели вставал. Добрая душа! Боже, какая добрая и милостивая! У иного человека и матери такой нет, каким у меня был этот Николай! Спаси, господи, его душу!
Ieronim took hold of the rope, but at once turned back to me again.
Иероним взялся за канат, но тотчас же опять повернулся ко мне.
"And what a bright mind he had, your honor!" he said in a singing voice. "What sweet, harmonious speech! Just as they’ll be singing now at matins: ’O beloved one, O sweetest of voices!’ Besides all his other human qualities, he had an extraordinary gift besides!"
– Ваше благородие, а ум какой светлый! – сказал он певучим голосом. – Какой язык благозвучный и сладкий! Именно, как вот сейчас будут петь в заутрени: "О, любезнаго! о, сладчайшаго твоего гласа!" Кроме всех прочих человеческих качеств, в нем был еще и дар необычайный!
"What gift?" I asked.
– Какой дар? – спросил я.
The monk looked me over, and, as though satisfied that he could entrust me with secrets, laughed happily.
Монах оглядел меня и, точно убедившись, что мне можно вверять тайны, весело засмеялся.
"He had the gift of writing akafisty..." he said. "A wonder, sir, nothing less! You’ll be amazed when I explain it to you! Our Father Archimandrite is from Moscow, our Father Superior finished the Kazan academy, we have learned hieromonks among us too, and elders, but, I ask you, not one of them, not a single one, can write the way Nikolai could – and he a simple monk, a hierodeacon, never educated anywhere, not even any outward polish to him, and yet he wrote! A wonder! Truly a wonder!"
– У него был дар акафисты писать... – сказал он. – Чудо, господин, да и только! Вы изумитесь, ежели я вам объясню! Отец архимандрит у нас из московских, отец наместник в Казанской академии кончил, есть у нас и иеромонахи разумные, и старцы, но ведь, скажи пожалуйста, ни одного такого нет, чтобы писать умел, а Николай, простой монах, иеродьякон, нигде не обучался и даже видимости наружной не имел, а писал! Чудо! Истинно чудо!
Ieronim threw up his hands and, quite forgetting the rope, went on with feeling:
Иероним всплеснул руками и, совсем забыв про канат, продолжал с увлечением:
"Father Superior has trouble putting together a sermon; when he wrote the history of the monastery he drove the whole brotherhood to it and went into town a good ten times, and Nikolai – Nikolai wrote akafisty! Akafisty! That’s a different matter altogether from a sermon or a history!"
– Отец наместник затрудняется проповеди составлять; когда историю монастыря писал, то всю братию загонял и раз десять в город ездил, а Николай акафисты писал! Акафисты! Это не то что проповедь или история!
"Is it hard, then, to write akafisty?" I asked.
– А разве акафисты трудно писать? – спросил я.
"The greatest difficulty..." Ieronim shook his head. "There neither wisdom nor holiness will get you anywhere, if God hasn’t given you the gift. Monks who don’t understand reason that all you need is to know the life of the saint you’re writing to, and to pattern it after the other akafisty. But that, sir, isn’t right. Of course whoever writes an akafist must know the saint’s life to an extraordinary degree, down to the very smallest point. And of course one must pattern it after the other akafisty too, as to where to begin and what to write about. For instance, to give you an example, the first kontakion always begins with ’chosen’ or ’elect’... The first ikos must always begin with an angel. In the akafist to Jesus the Sweetest, if you’re curious, it begins thus: ’Maker of angels and Lord of hosts,’ in the akafist to the Most Holy Mother of God: ’An angel was sent as forerunner from heaven,’ to Nikolai the Wonderworker: ’In the form of an angel, though of earthly nature,’ and so on. Everywhere it begins with an angel. Of course it can’t be helped, one must follow the pattern, but the main thing isn’t in the life, or in matching what came before, but in the beauty and the sweetness of it. Everything must be harmonious, brief, and thorough. Every little line must have gentleness in it, and tenderness, and softness, so that not one word is coarse, or harsh, or out of keeping. It must be written so that the one who prays rejoices in his heart and weeps, and in his mind shudders and is struck with awe. In the akafist to the Mother of God there are the words: ’Rejoice, height unattainable to human thought; rejoice, depth unfathomable even to angels’ eyes!’ In another place in the same akafist it says: ’Rejoice, tree of bright-shining fruit, from which the faithful are fed; rejoice, tree of sheltering leaves, beneath which multitudes find cover!’"
– Большая трудность... – покрутил головой Иероним. – Тут и мудростью и святостью ничего не поделаешь, ежели бог дара не дал. Монахи, которые не понимающие, рассуждают, что для этого нужно только знать житие святого, которому пишешь, да с прочими акафистами соображаться. Но это, господин, неправильно. Оно, конечно, кто пишет акафист, тот должен знать житие до чрезвычайности, до последней самомалейшей точки. Ну и соображаться с прочими акафистами нужно, как где начать и о чем писать. К примеру сказать вам, первый кондак везде начинается с "возбранный" или "избранный"... Первый икос завсегда надо начинать с ангела. В акафисте к Иисусу Сладчайшему, ежели интересуетесь, он начинается так: "Ангелов творче и господи сил", в акафисте к пресвятой богородице: "Ангел предстатель с небесе послан бысть", к Николаю Чудотворцу: "Ангела образом, земнаго суща естеством" и прочее. Везде с ангела начинается. Конечно, без того нельзя, чтобы не соображаться, но главное ведь не в житии, не в соответствии с прочим, а в красоте и сладости. Нужно, чтоб всё было стройно, кратко и обстоятельно. Надо, чтоб в каждой строчечке была мягкость, ласковость и нежность, чтоб ни одного слова не было грубого, жесткого или несоответствующего. Так надо писать, чтоб молящийся сердцем радовался и плакал, а умом содрогался и в трепет приходил. В богородичном акафисте есть слова: "Радуйся, высото, неудобовосходимая человеческими помыслы; радуйся, глубино, неудобозримая и ангельскима очима!" В другом месте того же акафиста сказано: "Радуйся, древо светлоплодовитое, от него же питаются вернии; радуйся, древо благосеннолиственное, им же покрываются мнози!"
Ieronim, as though suddenly frightened of something, or ashamed, covered his face with his palms and shook his head.
Иероним, словно испугавшись чего-то или застыдившись, закрыл ладонями лицо и покачал головой.
"Tree of bright-shining fruit... tree of sheltering leaves..." he murmured. "The words the man could find! Such a gift the Lord can give! To be brief, he’d gather up many words and thoughts into a single word, and how smoothly and thoroughly it all comes out with him! ’Light-giving to those who dwell in the lamp...’ – it says in the akafist to Jesus the Sweetest. Light-giving! There’s no such word, not in speech, not in books, and yet he thought of it, found it in his own mind! Besides smoothness and eloquence, sir, every little line must be adorned in every way too, so that there are flowers in it, and lightning, and wind, and sun, and every object of the visible world. And every exclamation must be put together so that it comes out smooth and pleasing to the ear. ’Rejoice, lily of paradise’s growing!’ – it says in the akafist to Nikolai the Wonderworker. Not simply ’paradise’s lily,’ but ’lily of paradise’s growing’! That way it’s smoother and sweeter to the ear. That’s exactly how Nikolai wrote! Exactly so! And I can’t even tell you how he wrote!"
– Древо светлоплодовитое... древо благосеннолиственное... – пробормотал он. – Найдет же такие слова! Даст же господь такую способность! Для краткости много слов и мыслей пригонит в одно слово и как это у него всё выходит плавно и обстоятельно! "Светоподательна светильника сущим..." – сказано в акафисте к Иисусу Сладчайшему. Светоподательна! Слова такого нет ни в разговоре, ни в книгах, а ведь придумал же его, нашел в уме своем! Кроме плавности и велеречия, сударь, нужно еще, чтоб каждая строчечка изукрашена была всячески, чтоб тут и цветы были, и молния, и ветер, и солнце, и все предметы мира видимого. И всякое восклицание нужно так составить, чтоб оно было гладенько и для уха вольготней. "Радуйся, крине райскаго прозябения!" – сказано в акафисте Николаю Чудотворцу. Не сказано просто "крине райский", а "крине райскаго прозябения"! Так глаже и для уха сладко. Так именно и Николай писал! Точь-в-точь так! И выразить вам не могу, как он писал!
"Yes, in that case it’s a pity he died," I said. "But, Father, let’s be moving, or we’ll be late..."
– Да, в таком случае жаль, что он умер, – сказал я. – Однако, батюшка, давайте плыть, а то опоздаем...
Ieronim caught himself and ran to the rope. On the bank they had begun ringing all the bells together. Evidently the procession of the cross was already under way near the monastery, because the whole dark expanse beyond the tar barrels was now strewn with moving lights.
Иероним спохватился и побежал к канату. На берегу начали перезванивать во все колокола. Вероятно, около монастыря происходил уже крестный ход, потому что всё темное пространство за смоляными бочками было теперь усыпано двигающимися огнями.
"Did Nikolai print his akafisty?" I asked Ieronim.
– Николай печатал свои акафисты? – спросил я Иеронима.
"How could they be printed?" he sighed. "And it would be strange to print them anyway. What for? At our monastery no one takes any interest in this. They don’t care for it. They knew Nikolai wrote, but paid it no attention. Nowadays, sir, no one has any respect for new writings!"
– Где ж печатать? – вздохнул он. – Да и странно было бы печатать. К чему? В монастыре у нас этим никто не интересуется. Не любят. Знали, что Николай пишет, но оставляли без внимания. Нынче, сударь, новые писания никто не уважает!
"They’re prejudiced against them?"
– С предубеждением к ним относятся?
"Just so. Had Nikolai been an elder, then perhaps the brothers might have taken some curiosity in it, but he wasn’t even forty yet. There were some who laughed, and even counted his writing a sin."
– Точно так. Будь Николай старцем, то, пожалуй, может, братия и полюбопытствовала бы, а то ведь ему еще и сорока лет не было. Были которые смеялись и даже за грех почитали его писание.
"Then why did he write?"
– Для чего же он писал?
"Just so, mostly for his own comfort. Of all the brotherhood I alone read his akafisty. I’d come to him quietly, so the others wouldn’t see, and he’d be so glad that I took an interest. He’d embrace me, stroke my head, call me by tender names, like a little child. He’d shut the door of his cell, sit me down beside him, and start reading..."
– Так, больше для своего утешения. Из всей братии только я один и читал его акафисты. Приду к нему потихоньку, чтоб прочие не видели, а он и рад, что я интересуюсь. Обнимет меня, по голове гладит, ласковыми словами обзывает, как дитя маленького. Затворит келью, посадит меня рядом с собой и давай читать...
Ieronim let go of the rope and came up to me.
Иероним оставил канат и подошел ко мне.
"We were like friends, he and I," he whispered, looking at me with shining eyes. "Wherever he went, there I went too. If I wasn’t there, he pined. And he loved me more than anyone, all because I used to weep over his akafisty. It’s touching to remember! Now I’m just the same as an orphan, or a widow. You know, at our monastery the people are all good, kind, God-fearing, but... there’s no gentleness or delicacy in any of them, they’re all just like simple folk. They all talk loudly, stamp their feet when they walk, make noise, cough, but Nikolai always spoke quietly, tenderly, and if he noticed someone sleeping or praying he’d pass by like a fly or a little gnat. His face was gentle, full of pity..."
– Мы вроде как бы друзья с ним были, – зашептал он, глядя на меня блестящими глазами. – Куда он, туда и я. Меня нет, он тоскует. И любил он меня больше всех, а всё за то, что я от его акафистов плакал. Вспоминать трогательно! Теперь я всё равно как сирота или вдовица. Знаете, у нас в монастыре народ всё хороший, добрый, благочестивый, но... ни в ком нет мягкости и деликатности, всё равно как люди простого звания. Говорят все громко, когда ходят, ногами стучат, шумят, кашляют, а Николай говорил завсегда тихо, ласково, а ежели заметит, что кто спит или молится, то пройдет мимо, как мушка иди комарик. Лицо у него было нежное, жалостное...
Ieronim sighed deeply and took hold of the rope. We were already nearing the bank. Straight out of the darkness and the river’s stillness we were gradually sailing into an enchanted kingdom, full of choking smoke, crackling light, and noise. Around the tar barrels, now clearly visible, people moved about. The flickering of the fire gave their red faces and figures a strange, almost fantastic look. Now and again among the heads and faces horses’ muzzles flashed by, motionless, as if cast from red copper.
Иероним глубоко вздохнул и взялся за канат. Мы уже приближались к берегу. Прямо из потемок и речной тишины мы постепенно вплывали в заколдованное царство, полное удушливого дыма, трещащего света и гама. Около смоляных бочек, уж ясно было видно, двигались люди. Мельканье огня придавало их красным лицам и фигурам странное, почти фантастическое выражение. Изредка среди голов и лиц мелькали лошадиные морды, неподвижные, точно вылитые из красной меди.
"They’ll be singing the Paschal canon soon..." said Ieronim, "and Nikolai’s not here, no one left to take it in... For him there was no sweeter piece of writing than that canon. He used to ponder every single word! You’ll be there, sir, and you’ll take it in, and you’ll see – it takes your breath away!"
– Сейчас запоют пасхальный канон... – сказал Иероним, – а Николая нет, некому вникать... Для него слаже и писания не было, как этот канон. В каждое слово, бывало, вникал! Вы вот будете там, господин, и вникните, что поется: дух захватывает!
"But won’t you be at the church?"
– А вы разве не будете в церкви?
"I can’t, sir... I have to keep ferrying..."
– Мне нельзя-с... Перевозить нужно...
"But surely they’ll relieve you?"
– Но разве вас не сменят?
"I don’t know... I should have been relieved by nine o’clock, but you see, they haven’t come to relieve me!... And, to tell the truth, I’d love to be at church..."
– Не знаю... Меня еще в девятом часу нужно было сменить, да вот, видите, не сменяют!.. А, признаться, хотелось бы в церковь...
"Are you a monk?"
– Вы монах?
The ferry cut into the bank and stopped. I slipped Ieronim the five kopecks for the crossing and jumped onto dry land. At once a cart with a boy and a sleeping peasant woman rolled creaking onto the ferry. Ieronim, faintly lit by the fires, leaned into the rope, bent himself double, and set the ferry moving again...
Паром врезался в берег и остановился. Я сунул Иерониму пятачок за провоз и прыгнул на сушу. Тотчас же телега с мальчиком и со спящей бабой со скрипом въехала на паром. Иероним, слабо окрашиваемый огнями, налег на канат, изогнулся и сдвинул с места паром...
I walked a few steps through the mud, then had to go on along a soft, freshly trodden path. This path led to the dark monastery gates, which looked like a hollow, through clouds of smoke, through a disorderly crowd of people, unharnessed horses, carts, and traps. All of it creaked, snorted, laughed, and everywhere crimson light flickered and wavering shadows from the smoke... A perfect chaos! And in the midst of this crush they still found room to load a little cannon and to sell gingerbread!
Несколько шагов я сделал по грязи, но далее пришлось идти по мягкой, свежепротоптанной тропинке. Эта тропинка вела к темным, похожим на впадину, монастырским воротам сквозь облака дыма, сквозь беспорядочную толпу людей, распряженных лошадей, телег, бричек. Всё это скрипело, фыркало, смеялось, и по всему мелькали багровый свет и волнистые тени от дыма... Сущий хаос! И в этой толкотне находили еще место заряжать маленькую пушку и продавать пряники!
On the other side of the wall, within the enclosure, there was no less bustle, but more decorum and order could be observed. Here there was a smell of juniper and fragrant incense. People spoke loudly, but no laughter or snorting could be heard. Around the gravestones and crosses people huddled together with their Easter cakes and bundles. It appeared many of them had come from far off to have their cakes blessed, and were now weary. Along the cast-iron slabs that lay in a strip from the gate to the church door, young novices ran busily, their boots ringing on the stone. Up in the bell tower too there was bustle and shouting.
По ту сторону стены, в ограде, происходила не меньшая суетня, но благочиния и порядка наблюдалось больше. Тут пахло можжевельником и росным ладаном. Говорили громко, но смеха и фырканья не слышалось. Около могильных памятников и крестов жались друг к другу люди с куличами и узлами. По-видимому, многие из них приехали святить куличи издалека и были теперь утомлены. По чугунным плитам, которые лежали полосой от ворот до церковной двери, суетливо, звонко стуча сапогами, бегали молодые послушники. На колокольне тоже возились и кричали.
"What a restless night!" I thought. "How good it is!"
"Какая беспокойная ночь! – думал я. – Как хорошо!"
I wanted to see this restlessness and sleeplessness in the whole of nature, beginning with the darkness of night and ending with the paving slabs, the gravestone crosses, and the trees under which the people bustled about. But nowhere did the excitement and restlessness show itself so strongly as in the church. At the entrance an unceasing struggle went on between those flowing in and those flowing out. Some went in, others came out and soon returned again, to stand a little while and then stir once more. People drifted from place to place, wandering as though searching for something. A wave runs from the entrance and travels through the whole church, disturbing even the front ranks, where the solid, weighty people stand. Of concentrated prayer there could be no question. There was no praying at all, really, only some sort of unbroken, childishly unreflecting joy, seeking a pretext to break out and pour itself into some kind of movement, if only into shameless jostling and shuffling about.
Беспокойство и бессонницу хотелось видеть во всей природе, начиная с ночной тьмы и кончая плитами, могильными крестами и деревьями, под которыми суетились люди. Но нигде возбуждение и беспокойство не сказывались так сильно, как в церкви. У входа происходила неугомонная борьба прилива с отливом. Одни входили, другие выходили и скоро опять возвращались, чтобы постоять немного и вновь задвигаться. Люди снуют с места на место, слоняются и как будто чего-то ищут. Волна идет от входа и бежит по всей церкви, тревожа даже передние ряды, где стоят люди солидные и тяжелые. О сосредоточенной молитве не может быть и речи. Молитв вовсе нет, а есть какая-то сплошная, детски-безотчетная радость, ищущая предлога, чтобы только вырваться наружу и излиться в каком-нибудь движении, хотя бы в беспардонном шатании и толкотне.
That same extraordinary restlessness catches the eye in the Paschal service itself. The royal doors stand wide open in every side chapel, thick clouds of incense smoke float about the chandelier; wherever you look, everywhere lights, gleaming, the crackle of candles... No readings are appointed at all; the singing, bustling and joyful, does not break off till the very end; after each hymn of the canon the clergy change their vestments and come out to cense, which is repeated almost every ten minutes.
Та же необычайная подвижность бросается в глаза и в самом пасхальном служении. Царские врата во всех приделах открыты настежь, в воздухе около паникадила плавают густые облака ладанного дыма; куда ни взглянешь, всюду огни, блеск, треск свечей... Чтений не полагается никаких; пение, суетливое и веселое, не прерывается до самого конца; после каждой песни в каноне духовенство меняет ризы и выходит кадить, что повторяется почти каждые десять минут.
No sooner had I found a place to stand than a wave surged from in front and pushed me back. Before me passed a tall, stout deacon with a long red candle; behind him hurried, censer in hand, a gray-haired archimandrite in a golden miter. When they had vanished from sight, the crowd pressed me back to my former spot. But not ten minutes had passed before a new wave surged and the deacon appeared once more. This time behind him walked the Father Superior, the very one who, by Ieronim’s account, had written the history of the monastery.
Не успел я занять места, как спереди хлынула волна и отбросила меня назад. Передо мной прошел высокий плотный дьякон с длинной красной свечой; за ним спешил с кадилом седой архимандрит в золотой митре. Когда они скрылись из виду, толпа оттиснула меня опять на прежнее место. Но не прошло и десяти минут, как хлынула новая волна и опять показался дьякон. На этот раз за ним шел отец наместник, тот самый, который, по словам Иеронима, писал историю монастыря.
Merged now with the crowd and infected by the general joyful excitement, I felt an unbearable pain on Ieronim’s account. Why wasn’t he relieved? Why couldn’t someone less sensitive, less impressionable, be sent to the ferry instead?
Мне, слившемуся с толпой и заразившемуся всеобщим радостным возбуждением, было невыносимо больно за Иеронима. Отчего его не сменят? Почему бы не пойти на паром кому-нибудь менее чувствующему и менее впечатлительному?
"Lift up your eyes round about, O Zion, and see..." they sang in the choir, "for behold, thy children come to thee, as God-lit beacons, from west, and north, and sea, and east..."
"Возведи окрест очи твои, Сионе, и виждь... – пели на клиросе, – се бо приидоша к тебе, яко богосветлая светила, от запада, и севера, и моря, и востока чада твоя..."
I looked at the faces around me. On every one was a living look of triumph; but not a single person was listening closely, or taking in what was being sung, and in no one did it "take his breath away." Why wasn’t Ieronim relieved? I could picture that Ieronim to myself, standing humbly somewhere by a wall, bent over, hungrily catching at the beauty of each holy phrase. Everything that now slipped past the ears of the people standing near me, he would have drunk in eagerly with his sensitive soul, would have drunk himself into rapture, into breathlessness, and there would not have been in the whole church a happier man than he. But instead he was floating back and forth on the dark river, grieving for his dead brother and friend.
Я поглядел на лица. На всех было живое выражение торжества; но ни один человек не вслушивался и не вникал в то, что пелось, и ни у кого не "захватывало духа". Отчего не сменят Иеронима? Я мог себе представить этого Иеронима, смиренно стоящего где-нибудь у стены, согнувшегося и жадно ловящего красоту святой фразы. Всё, что теперь проскальзывало мимо слуха стоявших около меня людей, он жадно пил бы своей чуткой душой, упился бы до восторгов, до захватывания духа, и не было бы во всём храме человека счастливее его. Теперь же он плавал взад и вперед по темной реке и тосковал по своем умершем брате и друге.
A wave surged from behind. A stout, smiling monk, toying with his prayer rope and glancing back, edged sideways past me, clearing a path for some lady in a hat and a velvet fur coat. Behind the lady, carrying a chair above our heads, hurried a monastery servant.
Сзади хлынула волна. Полный, улыбающийся монах, играя четками и оглядываясь назад, боком протискался около меня, пролагая путь какой-то даме в шляпке и бархатной шубке. Вслед за дамой, неся над нашими головами стул, торопился монастырский служка.
I went out of the church. I wanted to look at the dead Nikolai, the unknown writer of akafisty. I walked along by the enclosure wall, where a row of monks’ cells stretched, glanced in at a few windows, and, having seen nothing, turned back. Now I do not regret that I did not see Nikolai; God knows, perhaps, had I seen him, I would have lost the image my imagination now paints for me. This sympathetic, poetic man, who used to come out at night to call across to Ieronim, and who strewed his akafisty with flowers, and stars, and rays of sun, unappreciated and alone – I picture him to myself as timid, pale, with soft, gentle, and sorrowful features. In his eyes, alongside intelligence, there must have shone a tenderness, and that barely restrained, childlike rapture I heard in Ieronim’s voice when he quoted lines from the akafisty to me.
Я вышел из церкви. Мне хотелось посмотреть мертвого Николая, безвестного сочинителя акафистов. Я прошелся около ограды, где вдоль стены тянулся ряд монашеских келий, заглянул в несколько окон и, ничего не увидев, вернулся назад. Теперь я не сожалею, что не видел Николая; бог знает, быть может, увидев его, я утратил бы образ, который рисует теперь мне мое воображение. Этого симпатичного поэтического человека, выходившего по ночам перекликаться с Иеронимом и пересыпавшего свои акафисты цветами, звездами и лучами солнца, не понятого и одинокого, я представляю себе робким, бледным, с мягкими, кроткими и грустными чертами лица. В его глазах, рядом с умом, должна светиться ласка и та едва сдерживаемая, детская восторженность, какая слышалась мне в голосе Иеронима, когда тот приводил мне цитаты из акафистов.
When we came out of the church after the liturgy, night was no more. Morning was beginning. The stars had gone out, and the sky looked gray-blue, overcast. The cast-iron slabs, the monuments, and the buds on the trees were covered with dew. In the air there was a sharp freshness. Beyond the enclosure there was no longer that liveliness I had seen in the night. The horses and the people looked weary, sleepy, barely moving, and of the tar barrels there remained only little heaps of black ash. When a man is tired and wants to sleep, it seems to him that nature is living through the very same state. It seemed to me that the trees and the young grass were asleep. It seemed even the bells were ringing not as loudly and merrily as they had in the night. The restlessness was over, and of the excitement there remained only a pleasant languor, a thirst for sleep and warmth.
Когда после обедни мы вышли из церкви, то ночи уже не было. Начиналось утро. Звезды погасли, и небо представлялось серо-голубым, хмурым. Чугунные плиты, памятники и почки на деревьях были подернуты росой. В воздухе резко чувствовалась свежесть. За оградой уже не было того оживления, какое я видел ночью. Лошади и люди казались утомленными, сонными, едва двигались, а от смоляных бочек оставались одни только кучки черного пепла. Когда человек утомлен и хочет спать, то ему кажется, что то же самое состояние переживает и природа. Мне казалось, что деревья и молодая трава спали. Казалось, что даже колокола звонили не так громко и весело, как ночью. Беспокойство кончилось, и от возбуждения осталась одна только приятная истома, жажда сна и тепла.
Now I could see the river with both its banks. Over it, here and there, light mists drifted in low banks. From the water there came a breath of cold and severity. When I jumped onto the ferry, on it already stood someone’s cart and some twenty men and women. The rope, damp and, it seemed to me, sleepy, stretched far away across the wide river and in places vanished into the white mist.
Теперь я мог видеть реку с обоими берегами. Над ней холмами то там, то сям носился легкий туман. От воды веяло холодом и суровостью. Когда я прыгнул на паром, на нем уже стояла чья-то бричка и десятка два мужчин и женщин. Канат, влажный и, как казалось мне, сонный, далеко тянулся через широкую реку и местами исчезал в белом тумане.
"Christ is risen! Is there no one else?" asked a quiet voice.
– Христос воскрес! Больше никого нет? – спросил тихий голос.
I recognized Ieronim’s voice. Now the darkness of night no longer kept me from making out the monk. He was a tall, narrow-shouldered man, some thirty-five years old, with large, rounded features, half-closed, languidly gazing eyes, and an uncombed, wedge-shaped little beard. His look was extraordinarily sad and weary.
Я узнал голос Иеронима. Теперь ночные потемки уж не мешали мне разглядеть монаха. Это был высокий узкоплечий человек, лет 35, с крупными округлыми чертами лица, с полузакрытыми, лениво глядящими глазами и с нечесаной клиновидной бородкой. Вид у него был необыкновенно грустный и утомленный.
"You still haven’t been relieved?" I said, surprised.
– Вас еще не сменили? – удивился я.
"Me, sir?" he asked back, turning toward me his chilled, dew-covered face, and smiling. "There’s no one now to relieve me till morning proper. Everyone’s off now to break the fast with Father Archimandrite."
– Меня-с? – переспросил он, поворачивая ко мне свое озябшее, покрытое росой лицо и улыбаясь. – Теперь уж некому сменять до самого утра. Все к отцу архимандриту сейчас разговляться пойдут-с.
He and some peasant fellow besides, in a cap of reddish fur, like the kind of bast basket honey is sold in, leaned into the rope, gave a united grunt, and the ferry started off.
Он да еще какой-то мужичок в шапке из рыжего меха, похожей на липовки, в которых продают мед, поналегли на канат, дружно крякнули, и паром тронулся с места.
We floated on, disturbing on our way the mist that rose lazily. Everyone was silent. Ieronim worked mechanically with one hand. For a long while he let his gentle, dull eyes wander over us, then he fixed his gaze on the rosy, dark-browed face of a young merchant’s wife who stood on the ferry beside me, shrinking in silence from the mist that embraced her. He did not take his eyes from her face the whole way across.
Мы поплыли, беспокоя на пути лениво подымавшийся туман. Все молчали. Иероним машинально работал одной рукой. Он долго водил по нас своими кроткими, тусклыми глазами, потом остановил свой взгляд на розовом чернобровом лице молоденькой купчихи, которая стояла на пароме рядом со мной и молча пожималась от обнимавшего ее тумана. От ее лица не отрывал он глаз в продолжение всего пути.
In that long look there was little of the man about it. It seems to me that in the woman’s face Ieronim was searching for the soft, tender features of his dead friend.
В этом продолжительном взгляде было мало мужского. Мне кажется, что на лице женщины Иероним искал мягких и нежных черт своего усопшего друга.