At Sea (a sailor's story)
В море (рассказ матроса)
Headnote
At Sea ("В море (рассказ матроса)") appeared in 1883, one of the rapid-fire humoresques and sketches Chekhov produced in his early twenties under the pen name Antosha Chekhonte, writing for the comic weeklies to support his family while he finished medical school. It is framed, in the manner of Chekhov’s early first-person tales, as an old sailor’s confession told to no one in particular – a device that lets the narrator implicate himself in what he describes even as he describes it.
The premise is stark for so short a piece: two peepholes bored into the wall of a ship’s "bridal cabin," and a lottery among the off-duty crew for the right to look through them. What the narrator and his father see is not a wedding-night idyll but a transaction – a young bride, a pastor husband, and an English banker whose money changes hands before the door is locked. Chekhov gives the scene almost no interpretation. The narrator’s opening meditation on the sailor’s degradation, his envy of "instinct" in animals that at least have an excuse, sets the moral register before the spectacle begins, and then the story simply watches, in the flat present of memory, without telling the reader what to feel about what has been watched.
The single acid touch of commentary is the closing exchange: the father who has just profited from the same spectacle drags the narrator away with "You shouldn’t see this. You’re still a boy" – a line whose hypocrisy the story leaves entirely to the reader. This is Chekhonte’s fast, broad early manner rather than the tender-ironic double register of the mature stories, but the withholding technique that would define Chekhov’s later work is already visible here: the cold rain at the end stands in for judgment, because the narrator offers none.
(A sailor’s story)
(Рассказ матроса)
Nothing was visible but the dimming lights of the harbor we had left and a sky black as ink. A cold, damp wind was blowing. We could feel the heavy clouds above us, feel their wish to burst into rain, and we were stifled, despite the wind and the cold.
Видны были только тускнеющие огни оставленной гавани да черное, как тушь, небо. Дул холодный, сырой ветер. Мы чувствовали над собой тяжелые тучи, чувствовали их желание разразиться дождем, и нам было душно, несмотря на ветер и холод.
We sailors, crowded together in our quarters, were casting lots. Loud, drunken laughter went up among our fellows, jokes were heard, someone was crowing like a cock for the fun of it.
Мы, матросы, столпившись у себя в кубрике, бросали жеребий. Раздавался громкий, пьяный смех нашей братии, слышались прибаутки, кто-то для потехи пел петухом.
A fine trembling ran over me from the back of my neck to the very soles of my feet, as though there were a hole in the back of my neck from which a fine cold shot was pouring down over my bare skin. I trembled both from the cold and from other causes, which I wish to relate here.
Мелкая дрожь пробегала у меня от затылка до самых пят, точно в моем затылке была дыра, из которой сыпалась вниз по голому телу мелкая холодная дробь. Дрожал я и от холода и от других причин, о которых хочу здесь рассказать.
Man, in my opinion, is generally vile, and a sailor, I confess, is sometimes viler than anything on earth, viler than the foulest animal, which after all has its excuse, since it obeys instinct. Perhaps I am wrong, for I do not know life, but it seems to me all the same that a sailor has more cause than anyone else to hate and curse himself. A man who at any minute may fall from the mast and vanish forever beneath a wave, who knows God only when he is drowning or falling headlong, has need of nothing, and nothing on land is dear to him. We drink a great deal of vodka, we live dissolutely, because we do not know for whom or for what virtue is needed at sea.
Человек, по моему мнению, вообще гадок, а матрос, признаться, бывает иногда гаже всего на свете, гаже самого скверного животного, которое все-таки имеет оправдание, так как подчиняется инстинкту. Может быть, я и ошибаюсь, так как жизни не знаю, но мне кажется, все-таки у матроса больше поводов ненавидеть и бранить себя, чем у кого-либо другого. Человеку, который каждую минуту может сорваться с мачты, скрыться навсегда под волной, который знает бога, только когда утопает или летит вниз головой, нет нужды ни до чего, и ничего ему на суше не жаль. Мы пьем много водки, мы развратничаем, потому что не знаем, кому и для чего нужна в море добродетель.
But let me go on, however.
Но буду, однако, продолжать.
We were casting lots. There were twenty-two of us, all told, who were off duty, our watch over. Of that number only two could fall to the lot of enjoying a rare spectacle. The fact was that the "bridal cabin," which we had on our steamer, held passengers on the night in question, and in the walls of that cabin there were only two holes at our disposal. One hole I had bored myself with a fine saw, first drilling through the wall with a gimlet; the other a comrade of mine had cut with a knife, and the two of us had worked at it for over a week.
Мы бросали жеребий. Нас всех, не занятых, отбывших свою вахту, было двадцать два. Из этого числа только двоим могло выпасть на долю счастье насладиться редким спектаклем. Дело в том, что "каюта для новобрачных", которая была у нас на пароходе, в описываемую ночь имела пассажиров, а в стенах этой каюты было только два отверстия, которыми мы могли распорядиться. Одно отверстие выпилил я сам тонкой пилкой, пробуравив предварительно стену штопором, другое же вырезал ножом один мой товарищ, и оба мы работали больше недели.
"One hole has fallen to you!"
– Одно отверстие досталось тебе!
"To whom? They pointed to me.
– Кому? Указали на меня.
"The other, to whom?"
– Другое кому?
"To your father!"
– Твоему отцу!
My father, an old, hunchbacked sailor with a face like a baked apple, came up to me and clapped me on the shoulder.
Мой отец, старый, горбатый матрос, с лицом, похожим на печеное яблоко, подошел ко мне и хлопнул меня по плечу.
"Today, boy, you and I are in luck," he said to me. "Do you hear, boy? Luck has fallen to you and me at the same time. That means something."
– Сегодня, мальчишка, мы с тобой счастливы, – сказал он мне. – Слышишь, мальчишка? Счастье в одно время выпало тебе и мне. Это что-нибудь да значит.
He asked impatiently what time it was. It was only eleven.
Он нетерпеливо спросил, который час. Было только одиннадцать.
I went out of our quarters, lit my pipe, and stood looking at the sea. It was dark, but, I must suppose, in my eyes too was reflected what was happening in my soul, for against the black face of the night I made out images, I saw what was so lacking in my life, young then but already ruined...
Я вышел из кубрика, закурил трубку и стал глядеть на море. Было темно, но, надо полагать, и в глазах моих отражалось то, что происходило в душе, так как на черном фоне ночи я различал образы, я видел то, чего так недоставало в моей тогда еще молодой, но уже сгубленной жизни...
At twelve I walked past the general cabin and glanced in at the door. The bridegroom, a young pastor with a handsome fair head, sat at the table holding a Gospel in his hands. He was explaining something to a tall, thin Englishwoman. The bride, young, slender, very beautiful, sat beside her husband and did not take her blue eyes from his fair head. Up and down the cabin from corner to corner walked a banker, a tall, stout old Englishman with a repellent red face. He was the husband of the elderly lady with whom the bridegroom was conversing.
В двенадцать я прошелся мимо общей каюты и заглянул в дверь. Новобрачный, молодой пастор с красивой белокурой головой, сидел за столом и держал в руках Евангелие. Он объяснял что-то высокой, худой англичанке. Новобрачная, молодая, стройная, очень красивая, сидела рядом с мужем и не отрывала своих голубых глаз от его белокурой головы. По каюте из угла в угол ходил банкир, высокий, полный старик-англичанин с рыжим отталкивающим лицом. Это был муж пожилой дамы, с которой беседовал новобрачный.
"Pastors have a habit of talking for hours together!" I thought. "He won’t finish before morning!"
"Пасторы имеют привычку беседовать по целым часам! – подумал я. – Он не кончит до утра!"
At one o’clock my father came up to me and, tugging at my sleeve, said:
В час подошел ко мне отец и, дернув меня за рукав, сказал:
"It’s time!" They had come out of the general cabin.
– Пора! Они вышли из общей каюты.
I flew down the steep stairway in a moment and made for the familiar wall. Between that wall and the ship’s wall was a gap, full of soot, water, and rats. Soon I heard the heavy steps of my old father. He was stumbling over sacks, over cases of kerosene, and swearing.
Я мигом слетел вниз по крутой лестнице и направился к знакомой стене. Между этой стеной и стеной корабля был промежуток, полный сажи, воды, крыс. Скоро я услышал тяжелые шаги старика-отца. Он спотыкался о кули, ящики с керосином и бранился.
I felt for my hole and drew out of it the square piece of wood which I had spent so long sawing. And I saw a thin, transparent muslin, through which a soft, rosy light was breaking toward me. And together with the light there touched my hot face a stifling, in the highest degree pleasant smell; it was, no doubt, the smell of an aristocratic bedroom. To see the bedroom one had to part the muslin with two fingers, which I made haste to do.
Я нащупал свое отверстие и вынул из него четырехугольный кусок дерева, который я так долго выпиливал. И я увидел тонкую, прозрачную кисею, сквозь которую пробивался ко мне мягкий, розовый свет. И вместе со светом до моего горячего лица коснулся удушающий, в высшей степени приятный запах; это был, должно быть, запах аристократической спальной. Чтобы увидеть спальную, нужно было раздвинуть кисею двумя пальцами, что я и поспешил сделать.
I saw bronze, velvet, lace. And everything was flooded with rosy light. A bed stood a sazhen and a half from my face.
Я увидел бронзу, бархат, кружева. И всё было залито розовым светом. В полутора саженях от моего лица стояла кровать.
"Let me get to your hole," said my father, shoving me impatiently in the side. "One sees better through yours!" I was silent.
– Пусти меня к твоему отверстию, – сказал отец, нетерпеливо толкая меня в бок. – В твое лучше видно! Я молчал.
"You, boy, have sharper eyes than mine, and it’s absolutely all the same to you whether you look from far off or near!"
– У тебя, мальчишка, глаза сильнее моих, и для тебя решительно всё равно, глядеть издали или вблизи!
"Quiet!" I said. "Don’t make noise, they may hear us!"
– Тише! – сказал я. – Не шуми, нас могут услышать!
The bride was sitting on the edge of the bed, her small feet hanging over a fur rug. She was looking at the floor. Before her stood her husband, the young pastor. He was saying something to her, but what exactly I do not know. The noise of the steamer kept me from hearing. The pastor spoke heatedly, gesturing, his eyes flashing. She listened and shook her head in refusal...
Новобрачная сидела на краю кровати, свесив свои маленькие ноги на мех. Она глядела в землю. Перед ней стоял ее муж, молодой пастор. Он говорил ей что-то, а что именно – не знаю. Шум парохода мешал мне слышать. Пастор говорил горячо, жестикулируя, сверкая глазами. Она слушала и отрицательно качала головой...
"Damn it, a rat bit me!" my father grumbled.
– Чёррт, меня укусила крыса! – проворчал отец.
I pressed my chest more tightly to the wall, as if afraid my heart would leap out. My head was burning.
Я плотнее прижал грудь к стене, как бы боясь, чтобы не выскочило сердце. Голова моя горела.
The newlyweds talked a long time. The pastor, at last, sank to his knees and, stretching out his hands to her, began to beg her. She shook her head in refusal. Then he sprang up and paced about the cabin. By the expression of his face and the movement of his hands I guessed that he was threatening her.
Говорили новобрачные долго. Пастор, наконец, опустился на колени и, протягивая к ней руки, стал ее умолять. Она отрицательно покачала головой. Тогда он вскочил и заходил по каюте. По выражению его лица и по движению рук я догадался, что он угрожал.
His young wife rose, walked slowly to the wall where I stood, and stopped right at my hole. She stood motionless and thought, and I devoured her face with my eyes. It seemed to me that she was suffering, that she was struggling with herself, wavering, and at the same time her features showed anger. I understood nothing.
Его молодая жена поднялась, медленно пошла к стене, где я стоял, и остановилась у самого моего отверстия. Она стояла неподвижно и думала, а я пожирал глазами ее лицо. Мне казалось, что она страдает, что она борется с собой, колеблется, и в то же время черты ее выражали гнев. Я ничего не понимал.
For some five minutes, probably, we stood so face to face, then she moved away and, stopping in the middle of the cabin, nodded to her pastor – in token of consent, it must be. He smiled joyfully, kissed her hand, and went out of the bedroom.
Вероятно, минут пять мы простояли так лицом к лицу, потом она отошла и, остановившись среди каюты, кивнула своему пастору – в знак согласия, должно быть. Тот радостно улыбнулся, поцеловал у нее руку и вышел из спальной.
Three minutes later the door opened and the pastor came into the bedroom, and after him the tall, stout Englishman of whom I spoke above. The Englishman went up to the bed and asked the beauty something. She, pale, not looking at him, nodded affirmatively.
Через три минуты дверь отворилась и в спальную вошел пастор, а вслед за ним высокий, полный англичанин, о котором я говорил выше. Англичанин подошел к кровати и спросил о чем-то у красавицы. Та, бледная, не глядя на него, утвердительно кивнула головой.
The English banker took some sort of bundle out of his pocket, perhaps a bundle of banknotes, and handed it to the pastor. The pastor examined it, counted it, and with a bow went out. The old Englishman locked the door behind him...
Англичанин-банкир вынул из кармана какую-то пачку, быть может, пачку банковых билетов, и подал пастору. Тот осмотрел, сосчитал и с поклоном вышел. Старик-англичанин запер за ним дверь...
I sprang back from the wall as if stung. I was frightened. It seemed to me that the wind had torn our steamer to pieces, that we were going to the bottom.
Я отскочил от стены, как ужаленный. Я испугался. Мне показалось, что ветер разорвал наш пароход на части, что мы идем ко дну.
My old father, that drunken, dissolute man, took me by the hand and said:
Старик-отец, этот пьяный, развратный человек, взял меня за руку и сказал:
"Let’s get out of here! You shouldn’t see this. You’re still a boy..."
– Выйдем отсюда! Ты не должен этого видеть! Ты еще мальчик...
He could barely stand on his feet. I carried him up the steep, winding stairway, where a real autumn rain was already falling...
Он едва стоял на ногах. Я вынес его по крутой, извилистой лестнице наверх, где уже шел настоящий осенний дождь...