In Moscow, on Trubnaya Square
В москве на трубной площади
Headnote
1 Published in 1883, “In Moscow, on Trubnaya Square” belongs to Chekhov’s early sketch-writing years, when the twenty-three-year-old medical student was turning out short prose for the Moscow and Petersburg comic weeklies under the signature “Antosha Chekhonte.” Unlike the anecdote- or gag-driven pieces of the same period, this one has almost no plot at all: it is a walk through a real place, the Sunday bird-and-animal market on Trubnaya Square (Труба, “the Truba”), just off the Boulevard Ring near the Monastery of the Nativity. The market was a genuine Moscow institution, and Chekhov knew it firsthand from his years living nearby.
2 The method here is documentary rather than comic: a series of overheard voices and observed stalls, arranged without a controlling narrator to tell the reader what any of it means. Bird-sellers who cannot price their own stock, fish-sellers cursing the creatures they are trying to sell, a drunken lackey peddling his mistress’s lapdog while she weeps over the sale at home, a boy who watches him with silent pity instead of laughing – each vignette is left to stand on its own, the emotional charge carried entirely by gesture and detail rather than commentary. This is the same discipline of withholding that defines Chekhov’s mature fiction, visible here already in embryonic form, applied to a subject with no dramatic arc at all.
3 Two recurring figures anchor the piece: the penniless old fancier who knows the market’s animals better than anyone and haggles over creatures he cannot buy, and the schoolteacher nicknamed “Your Pronoun” (ваше местоимение) by the market regulars – a mock-honorific parody of the deferential titles used to address officials and clergy in Imperial Russia, imposed on a man who is, after all, only a grammar teacher hunting pigeons on his day off. The piece ends without a moral: the market simply goes on being itself, opaque and unremarkable to the respectable pedestrians who pass it on the boulevard.
A small square near the Monastery of the Nativity, which they call Trubnaya, or simply the Truba; on Sundays a market is held there. Hundreds of sheepskin coats, quilted jackets, fur caps, and top hats swarm like crabs in a sieve. You hear the many-voiced singing of birds, which calls spring to mind. If the sun is shining and there are no clouds in the sky, the singing and the smell of hay are felt more strongly, and this reminder of spring stirs the mind and carries it far, far away. Along one edge of the square stretches a row of carts. On the carts there is no hay, no cabbage, no beans, but goldfinches, siskins, linnets, larks, blackbirds and thrushes, titmice, bullfinches. All of this hops about in poor, homemade cages, glancing enviously at the free sparrows, and chirping. Goldfinches go for five kopecks, siskins cost more, and the rest of the birds have the most indefinite value.
Небольшая площадь близ Рождественского монастыря, которую называют Трубной, или просто Трубой; по воскресеньям на ней бывает торг. Копошатся, как раки в решете, сотни тулупов, бекеш, меховых картузов, цилиндров. Слышно разноголосое пение птиц, напоминающее весну. Если светит солнце и на небе нет облаков, то пение и запах сена чувствуются сильнее, и это воспоминание о весне возбуждает мысль и уносит ее далеко-далеко. По одному краю площадки тянется ряд возов. На возах не сено, не капуста, не бобы, а щеглы, чижи, красавки, жаворонки, черные и серые дрозды, синицы, снегири. Всё это прыгает в плохих, самоделковых клетках, поглядывает с завистью на свободных воробьев и щебечет. Щеглы по пятаку, чижи подороже, остальная же птица имеет самую неопределенную ценность.
"How much for the lark?"
– Почем жаворонок?
The seller himself does not know what price to put on his lark. He scratches the back of his head and asks whatever God puts into his soul – a ruble, or three kopecks, depending on the buyer. There are expensive birds too. On a soiled little perch sits a faded old thrush-veteran with a plucked-out tail. He is solid, dignified, and motionless, like a retired general. He gave up on his captivity long ago, and has long looked at the blue sky with indifference. It must be for this indifference that he is reckoned a sensible bird. He cannot be sold for less than forty kopecks. Around the birds, splashing through the mud, jostle schoolboys, workmen, young men in fashionable coats, fanciers in caps worn beyond all decency, in rolled-up, threadbare trousers that look as if mice had gnawed them. To the youths and the workmen they sell females for males, the young for the old... They understand little about birds. But you cannot deceive the fancier. The fancier sees and understands a bird from a distance.
Продавец и сам не знает, какая цена его жаворонку. Он чешет затылок и запрашивает сколько бог на душу положит – или рубль, или три копейки, смотря по покупателю. Есть и дорогие птицы. На запачканной жердочке сидит полинялый старик-дрозд с ощипанным хвостом. Он солиден, важен и неподвижен, как отставной генерал. На свою неволю он давно уже махнул лапкой и на голубое небо давно уже глядит равнодушно. Должно быть, за это свое равнодушие он и почитается рассудительной птицей. Его нельзя продать дешевле как за сорок копеек. Около птиц толкутся, шлепая по грязи, гимназисты, мастеровые, молодые люди в модных пальто, любители в донельзя поношенных шапках, в подсученных, истрепанных, точно мышами изъеденных брюках. Юнцам и мастеровым продают самок за самцов, молодых за старых... Они мало смыслят в птицах. Зато любителя не обманешь. Любитель издали видит и понимает птицу.
"There’s no substance in that bird," says a fancier, peering into a siskin’s mouth and counting the feathers in its tail. "He’s singing now, that’s true, but so what? I could sing too, in company. No, brother, you give me one that’ll sing without company, sing alone, if he can... Give me that one there, the one sitting and keeping quiet! Give me the quiet one! This one keeps silent, so he’s got something on his mind..."
– Положительности нет в этой птице, – говорит любитель, засматривая чижу в рот и считая перья в его хвосте. – Он теперь поет, это верно, но что ж из эстого? И я в компании запою. Нет, ты, брат, мне без компании, брат, запой; запой в одиночку, ежели можешь... Ты подай мне того вон, что сидит и молчит! Тихоню подай! Этот молчит, стало быть, себе на уме...
Among the carts with birds you come across carts with other kinds of livestock too. Here you see hares, rabbits, hedgehogs, guinea pigs, ferrets. A hare sits chewing straw out of grief. The guinea pigs shiver with cold, and the hedgehogs peer out from under their quills at the public with curiosity.
Между возами с птицей попадаются возы и с другого рода живностью. Тут вы видите зайцев, кроликов, ежей, морских свинок, хорьков. Сидит заяц и с горя солому жует. Морские свинки дрожат от холода, а ежи с любопытством посматривают из-под своих колючек на публику.
"I read somewhere," says a postal clerk in a faded coat, addressing no one in particular and looking lovingly at the hare, "I read that some scholar had a cat, a mouse, a merlin, and a sparrow eating out of one bowl."
– Я где-то читал, – говорит чиновник почтового ведомства, в полинялом пальто, ни к кому не обращаясь и любовно поглядывая на зайца, – я читал, что у какого-то ученого кошка, мышь, кобчик и воробей из одной чашки ели.
"Very possible, sir. Because the cat’s been beaten, and the merlin, I daresay, has had its whole tail plucked out. There’s no learning in it at all, sir. My kinsman had a cat that, if you’ll excuse me, ate cucumbers. He lashed it with a whip for a couple of weeks, until he’d taught it. A hare, if you beat it, can strike matches. What are you surprised at? It’s very simple! It takes a match in its mouth and – strike! An animal’s the same as a man. A man gets smarter from a beating, and so does a beast."
– Очень это возможно, господин. Потому кошка битая, и у кобчика, небось, весь хвост повыдерган. Никакой учености тут нет, сударь. У моего кума была кошка, которая, извините, огурцы ела. Недели две полосовал кнутищем, покудова выучил. Заяц, ежели его бить, спички может зажигать. Чему вы удивляетесь? Очень просто! Возьмет в рот спичку и – чирк! Животное то же, что и человек. Человек от битья умней бывает, так и тварь.
In the crowd, peddlers in long coats dart about with roosters and ducks under their arms. The birds are all thin, hungry. Out of the cages chicks poke their ugly, moulted little heads and peck at something in the mud. Boys with pigeons peer into your face, trying to make out whether you are a pigeon fancier.
В толпе снуют чуйки с петухами и утками под мышкой. Птица всё тощая, голодная. Из клеток высовывают свои некрасивые, облезлые головы цыплята и клюют что-то в грязи. Мальчишки с голубями засматривают вам в лицо и тщатся узнать в вас голубиного любителя.
"Well, sir! What’s there to say!" someone cries angrily. "Just look at him, and then you can talk! Is that a pigeon? That’s an eagle, not a pigeon!"
– Да-с! Говорить вам нечего! – кричит кто-то сердито. – Вы посмотрите, а потом и говорите! Нешто это голубь? Это орел, а не голубь!
A tall, thin man with side-whiskers and a shaved moustache, a lackey by the look of him, sick and drunk, is selling a lapdog white as snow. The old lapdog is crying.
Высокий, тонкий человек с бачками и бритыми усами, по наружности лакей, больной и пьяный, продает белую, как снег, болонку. Старуха-болонка плачет.
"She told me to sell this nasty thing," says the lackey, smirking scornfully. "Gone bankrupt in her old age, nothing to eat, and now she’s selling off the dogs and cats. She cries, kisses their filthy little muzzles, and sells them herself, out of need. God’s truth, it’s a fact! Buy her, gentlemen! I need money for coffee."
– Велела вот продать эту пакость, – говорит лакей, презрительно усмехаясь. – Обанкрутилась на старости лет, есть нечего и теперь вот собак да кошек продает. Плачет, целует их в поганые морды, а сама продает от нужды. Ей-богу, факт! Купите, господа! На кофий деньги надобны.
But no one laughs. A boy stands nearby and, squinting one eye, looks at him gravely, with compassion.
Но никто не смеется. Мальчишка стоит возле и, прищурив один глаз, смотрит на него серьезно, с состраданием.
Most interesting of all is the fish section. Some ten peasants sit in a row. In front of each of them a bucket, and in the buckets a little seething hell. There, in greenish, murky water, crucian carp, loaches, minnows, snails, marsh frogs, newts swarm about. Big river beetles with broken legs dart across the small surface, clambering over the carp and hopping over the frogs. The frogs climb onto the beetles, the newts onto the frogs. Tenacious creatures! The dark-green tench, being the costlier fish, enjoy a privilege: they are kept in a separate little jar, where there is no room to swim, but where it is at least not so cramped...
Интереснее всего рыбный отдел. Душ десять мужиков сидят в ряд. Перед каждым из них ведро, в ведрах же маленький кромешный ад. Там в зеленоватой, мутной воде копошатся карасики, вьюнки, малявки, улитки, лягушки-жерлянки, тритоны. Большие речные жуки с поломанными ногами шныряют по маленькой поверхности, карабкаясь на карасей и перескакивая через лягушек. Лягушки лезут на жуков, тритоны на лягушек. Живуча тварь! Темно-зеленые лини, как более дорогая рыба, пользуются льготой: их держат в особой баночке, где плавать нельзя, но всё же не так тесно...
"A fine fish, the crucian carp! A hardy carp, your honor, may it drop dead! You can keep him a year in a bucket and he’s still alive! It’s a week now since I caught these very fish. I caught them, kind sir, at Pererva, and walked back from there. Carp two kopecks apiece, loaches three, and minnows a ten-kopeck piece the dozen, may they drop dead! Have the minnows for five kopecks, if you please. Won’t you take some worms as well?"
– Важная рыба карась! Держаный карась, ваше высокоблагородие, чтоб он издох! Его хоть год держи в ведре, а он всё жив! Неделя уж, как поймал я этих самых рыбов. Наловил я их, милостивый государь, в Перерве и оттуда пешком. Караси по две копейки, вьюны по три, а малявки гривенник за десяток, чтоб они издохли! Извольте малявок за пятак. Червячков не прикажете ли?
The seller reaches into the bucket and draws out, with his coarse, hard fingers, a delicate minnow or a little carp the size of a fingernail. Around the buckets are laid out fishing lines, hooks, set-lines, and in the sun the pond-worms give off a crimson gleam.
Продавец лезет в ведро и достает оттуда своими грубыми, жесткими пальцами нежную малявку или карасика, величиной с ноготь. Около ведер разложены лески, крючки, жерлицы, и отливают на солнце пунцовым огнем прудовые червяки.
Around the carts of birds and the buckets of fish walks an old fancier in a fur cap, iron spectacles, and galoshes that look like two ironclads. This is what they call here a "type." He hasn’t a kopeck to his name, but for all that he haggles, gets excited, pesters the buyers with advice. In the course of an hour he manages to inspect all the hares, the pigeons, and the fish, inspect them down to the last detail, and determine for every one of these creatures its breed, its age, and its price. Goldfinch chicks, little carp, and minnows interest him like a child. Start talking to him, say, about thrushes, and the crank will tell you things you won’t find in any book. He will tell you with delight, passionately, and on top of it reproach you for your ignorance. About goldfinches and bullfinches he is ready to talk without end, bulging his eyes and waving his arms about violently. Here on the Truba you can meet him only in the cold season; in summer he is somewhere outside Moscow, luring quail with a pipe and fishing.
Около возов с птицей и около ведер с рыбой ходит старец-любитель в меховом картузе, железных очках и калошах, похожих на два броненосца. Это, как его называют здесь, "тип". За душой у него ни копейки, но, несмотря на это, он торгуется, волнуется, пристает к покупателям с советами. За какой-нибудь час он успевает осмотреть всех зайцев, голубей и рыб, осмотреть до тонкостей, определить всем, каждой из этих тварей породу, возраст и цену. Его, как ребенка, интересуют щеглята, карасики и малявки. Заговорите с ним, например, о дроздах, и чудак расскажет вам такое, чего вы не найдете ни в одной книге. Расскажет вам с восхищением, страстно и вдобавок еще и в невежестве упрекнет. Про щеглят и снегирей он готов говорить без конца, выпучив глаза и сильно размахивая руками. Здесь на Трубе его можно встретить только в холодное время, летом же он где-то за Москвой перепелов на дудочку ловит и рыбку удит.
And here is another "type" – a very tall, very thin gentleman in dark spectacles, clean-shaven, in a cap with a cockade, looking like a clerk of the old days. He is a fancier; he holds no small rank, he serves as a teacher at the gymnasium, and this is known to the regulars of the Truba, who treat him with respect, greet him with bows, and have even invented a special title for him: "Your Pronoun." Under the Sukharev Tower he digs through books, and on the Truba he looks for good pigeons.
А вот и другой "тип", – очень высокий, очень худой господин в темных очках, бритый, в фуражке с кокардой, похожий на подьячего старого времени. Это любитель; он имеет немалый чин, служит учителем в гимназии, и это известно завсегдатаям Трубы, и они относятся к нему с уважением, встречают его поклонами и даже придумали для него особенный титул: "ваше местоимение". Под Сухаревой он роется в книгах, а на Трубе ищет хороших голубей.
"This way, please!" his pigeon-fanciers shout. "Mister Teacher, Your Pronoun, turn your attention to the tumblers! Your Pronoun!"
– Пожалуйте! – кричат его голубятники. – Господин учитель, ваше местоимение, обратите ваше внимание на турманов! Ваше местоимение!
"Your Pronoun!" they shout to him from various sides.
– Ваше местоимение! – кричат ему с разных сторон.
"Your Pronoun!" a boy somewhere on the boulevard repeats.
– Ваше местоимение! – повторяет где-то на бульваре мальчишка.
And "his Pronoun," evidently long since used to this title of his, grave, stern, takes a pigeon in both hands and, lifting it above his head, begins to examine it, frowning as he does so and growing still more serious, like a conspirator.
А "его местоимение", очевидно, давно уже привыкший к этому своему титулу, серьезный, строгий, берет в обе руки голубя и, подняв его выше головы, начинает рассматривать и при этом хмурится и становится еще более серьезным, как заговорщик.
And the Truba, this small scrap of Moscow, where animals are loved so tenderly and where they are tormented so, lives its own small life, makes its noise, and stirs, and to the businesslike and pious people who pass by along the boulevard it is incomprehensible why this crowd of people has gathered, this motley mixture of caps, fur hats, and top hats, what they are talking about here, what they are trading.
И Труба, этот небольшой кусочек Москвы, где животных любят так нежно и где их так мучают, живет своей маленькой жизнью, шумит и волнуется, и тем деловым и богомольным людям, которые проходят мимо по бульвару, непонятно, зачем собралась эта толпа людей, эта пестрая смесь шапок, картузов и цилиндров, о чем тут говорят, чем торгуют.