In the Landau
В ландо
Headnote
"In the Landau" ("В ландо") is a two-page sketch from Chekhov’s earliest, fastest gear – the Antosha Chekhonte years of the early 1880s, when he was turning out comic miniatures for the Petersburg weeklies while still a medical student. Nothing happens in it but a carriage ride: two well-bred sisters, their provincial young cousin up from the country, and a fussy baron circle the same short loop of talk until the landau stops at the door.
The engine is a single absurdity, worked from two directions at once. The provincial cousin, Marfusha, keeps asking the plain, unguarded questions a sheltered Petersburg household finds embarrassing – what the footman is paid, why a teacher earns less than a servant – and her sisters keep shushing her for impropriety. Meanwhile Baron Dronkel, prompted by a memorial service he skipped that day, delivers an extended dismissal of Turgenev (who had died within the year, making the office requiem and the baron’s discomfort topical for Chekhov’s first readers): mild, self-assured, utterly unembarrassed contrarianism, dressed up as candor and independence of mind. He prefers the now-forgotten Jean Richepin to Turgenev, objects to nature description on principle, and cannot find any of the influence everyone else claims to see – a small, exact portrait of a fashionable opinion holder who mistakes his own numbness for discernment.
Chekhov gives the story’s real feeling to Marfusha rather than to either debate. She says almost nothing about Turgenev; instead her eyes go "restlessly about the landau," she trembles, she is near tears, and she begs Zina to make the baron stop – and the story does not explain why. Nothing licenses so much distress over small talk in a carriage, and Chekhov does not supply the missing reason. The withholding is the joke and the unease both: a comedy of manners that lets a current of real anguish run underneath it without ever naming what it is.
The daughters of the actual state councillor Bryndin, Kitty and Zina, were riding along the Nevsky in a landau. With them rode their cousin Marfusha, a little sixteen-year-old provincial landowner’s daughter who had come lately to Petersburg to stay with her grand relations and see the "sights." Beside her sat Baron Dronkel, a freshly washed and a little too visibly groomed little man in a blue overcoat and a blue hat. The sisters rode along and glanced sidelong at their cousin. The cousin both amused and compromised them. The naive girl, who had never in her life ridden in a landau and had never heard the noise of the capital, examined the carriage’s upholstery and the footman’s braided hat with curiosity, cried out at every horse-tram they met... And her questions were still more naive and still more laughable...
Дочери действительного статского советника Брындина, Кити и Зина, катались по Невскому в ландо. С ними каталась и их кузина Марфуша, маленькая шестнадцатилетняя провинциалка-помещица, приехавшая на днях в Питер погостить у знатной родни и поглядеть на "достопримечательности". Рядом с нею сидел барон Дронкель, свежевымытый и слишком заметно вычищенный человечек в синем пальто и синей шляпе. Сестры катались и искоса поглядывали на свою кузину. Кузина и смешила и компрометировала их. Наивная девочка, отродясь не ездившая в ландо и не слыхавшая столичного шума, с любопытством рассматривала обивку в экипаже, лакейскую шляпу с галунами, вскрикивала при каждой встрече с вагоном конножелезки... А ее вопросы были еще наивнее и смешнее...
– How much wages does your Porfiry get? – she asked, by the way, with a nod at the footman.
– Сколько получает жалованья ваш Порфирий? – спросила она, между прочим, кивнув на лакея.
– Forty a month, I think...
– Кажется, сорок в месяц...
– Is that so?! My brother Seryozha, who’s a teacher, gets only thirty! Can labor really be valued so dearly in your Petersburg?
– Не-уже-ли?! Мой брат Сережа, учитель, получает только тридцать! Неужели у вас в Петербурге так дорого ценится труд?
– Don’t ask such questions, Marfusha, – said Zina, – and don’t look about you like that. It isn’t proper. But look over there – look sidelong, mind, or it isn’t proper – what a comical officer! Ha-ha! Just as if he’d drunk vinegar! You, Baron, look just like that when you’re courting Amfiladova.
– Не задавайте, Марфуша, таких вопросов, – сказала Зина, – и не глядите по сторонам. Это неприлично. А вон поглядите, – поглядите искоса, а то неприлично, – какой смешной офицер! Ха-ха! Точно уксусу выпил! Вы, барон, бываете таким, когда ухаживаете за Амфиладовой.
– It’s all laughter and gaiety for you, mesdames, but my conscience is tormenting me, – said the baron. – Today there’s a requiem for Turgenev among our office people, and thanks to you I didn’t go. It’s awkward, you know... A comedy, and yet one ought to have gone, to show one’s sympathy... with the ideas... Mesdames, tell me frankly, hand on heart, do you like Turgenev?
– Вам, mesdames, смешно и весело, а меня терзает совесть, – сказал барон. – Сегодня у наших служащих панихида по Тургеневе, а я по вашей милости не поехал. Неловко, знаете ли... Комедия, а все-таки следовало бы поехать, показать свое сочувствие... идеям... Mesdames, скажите мне откровенно, приложа руку к сердцу, нравится вам Тургенев?
– Oh, yes... of course! Turgenev, after all...
– О да... понятно! Тургенев ведь...
– There, you see... Everyone I ask likes him, but I... I don’t understand! Either I have no brain, or else I’m such a desperate skeptic, but it seems to me exaggerated, if not downright comical, all this fuss raised over Turgenev! A writer, I won’t deny it, a good one... He writes smoothly, his style is even lively in places, there’s humor, but... nothing special... He writes like all the Russian scribblers. Like Grigorovich, like Kraevsky. I took A Sportsman’s Sketches out of the library on purpose yesterday, read it from cover to cover, and found decidedly nothing special... No self-awareness, nothing about freedom of the press... no idea at all! And about hunting there’s nothing whatever. Written not badly, though, I’ll grant that!
– Подите же вот... Всем, кого ни спрошу, нравится, а мне... не понимаю! Или у меня мозга нет, или же я такой отчаянный скептик, но мне кажется преувеличенной, если не смешной, вся эта галиматья, поднятая из-за Тургенева! Писатель он, не стану отрицать, хороший... Пишет гладко, слог местами даже боек, юмор есть, но... ничего особенного... Пишет, как и все русские писаки... Как и Григорьевич, как и Краевский... Взял я вчера нарочно из библиотеки "Заметки охотника", прочел от доски до доски и не нашел решительно ничего особенного... Ни самосознания, ни про свободу печати... никакой идеи! А про охоту так и вовсе ничего нет. Написано, впрочем, недурно!
– Very far from badly! He’s a very good writer! And how he wrote about love! – sighed Kitty. – Better than anyone!
– Очень даже недурно! Он очень хороший писатель! А как он про любовь писал! – вздохнула Кити. – Лучше всех!
– He wrote well about love, but there are better. Jean Richepin, for instance. What a delight! Have you read his La Glu? That’s another matter! You read it and you feel how it all really happens! But Turgenev... what did he write? Ideas, all of it... but what ideas are there in Russia? All from foreign soil! Nothing original, nothing homegrown!
– Хорошо писал про любовь, но есть и лучше. Жан Ришпен, например. Что за прелесть! Вы читали его "Клейкую"? Другое дело! Вы читаете и чувствуете, как всё это на самом деле бывает! А Тургенев... что он написал? Идеи всё... но какие в России идеи? Всё с иностранной почвы! Ничего оригинального, ничего самородного!
– And how he described nature!
– А природу как он описывал!
– I don’t like reading descriptions of nature. They drag on and on... "The sun set... The birds sang... The forest rustled..." I always skip those beauties. Turgenev’s a good writer, I don’t deny it, but I don’t grant him the power to work miracles, the way they shout about him. Gave a push, they say, to self-awareness, pinched some sort of political conscience in the Russian people to the quick... I don’t see any of it... I don’t understand...
– Не люблю я читать описания природы. Тянет, тянет... "Солнце зашло... Птицы запели... Лес шелестит..." Я всегда пропускаю эти прелести. Тургенев хороший писатель, я не отрицаю, но не признаю за ним способности творить чудеса, как о нем кричат. Дал будто толчок к самосознанию, какую-то там политическую совесть в русском народе ущипнул за живое... Не вижу всего этого... Не понимаю...
– А вы читали его "Обломова"? – спросила Зина. – Там он против крепостного права!
– True enough... But I’m against serfdom too! So am I to be shouted about as well?
– Верно... Но ведь и я же против крепостного права! Так и про меня кричать?
– Ask him to be quiet! For God’s sake! – Marfusha whispered to Zina.
– Попросите его, чтоб он замолчал! Ради бога! – шепнула Марфуша Зине.
Zina looked in astonishment at the naive, timid girl. The provincial girl’s eyes darted restlessly about the landau, from face to face, glinting with an unpleasant feeling, and seemed to be searching for someone on whom to pour out her hatred and contempt. Her lips trembled with anger.
Зина удивленно поглядела на наивную, робкую девочку. Глаза провинциалки беспокойно бегали по ландо, с лица на лицо, светились нехорошим чувством и, казалось, искали, на кого бы излить свою ненависть и презрение. Губы ее дрожали от гнева.
– Not proper, Marfusha! – Zina whispered. – You’ve got tears!
– Неприлично, Марфуша! – шепнула Зина. – У вас слезы!
– They also say he had a great influence on the development of our society, – the baron went on. – Where’s that to be seen? I don’t see that influence, sinner that I am. On me, at least, he hasn’t had the slightest influence.
– Говорят также, что он имел большое влияние на развитие нашего общества, – продолжал барон. – Откуда это видно? Не вижу этого влияния, грешный человек. На меня, по крайней мере, он не имел ни малейшего влияния.
The landau stopped at the Bryndins’ entrance.
Ландо остановилось возле подъезда Брындиных.