In the Barn
В сарае
Headnote
1 “In the Barn” (“В сарае,” 1887) is a short Christmas-season scene of the kind Chekhov wrote often for the holiday papers: servants – a coachman, a porter, an old herring-seller, and the coachman’s small grandson Alyoshka – pass an evening playing cards by lantern-light in a carriage barn, while across the yard a lodger in the main house has just shot himself. The suicide and its aftermath (the failed attempt to save him, the arrival of his weeping parents, the laying-out of the body) unfold entirely offstage and secondhand, glimpsed through lit windows and overheard through a wall, while the card game and the gossip around it continue in the foreground.
2 The story turns on the old herring-seller’s long inset tale of a general’s widow whose son also shot himself, and whose corpse – illicitly buried under the family church through a bribed cover-up – is said to howl every night until she has him secretly dug up and reburied outside the consecrated ground. Folk belief about suicide, sin, and unquiet burial supplies the frame through which the servants process the death happening a few yards away, and it is this folklore, not the death itself, that finally frightens Alyoshka into tears and a fit of homesickness for his village and mother. Chekhov keeps the register plain and colloquial throughout, letting superstition, class routine (cards, gossip, chores), and real grief sit side by side without comment.
It was about ten o’clock in the evening. The coachman Stepan, the porter Mihailo, the coachman’s grandson Alyoshka, who had come from the village to stay with his grandfather, and Nikandr, a seventy-year-old man who came to the yard every evening to sell herring, sat around a lantern in the big carriage barn playing kings. Through the door, thrown wide open, the whole yard was visible – the big house where the masters lived, the gates, the cellars, the porter’s lodge. Everything was wrapped in the darkness of night, and only the four windows of one of the wings, occupied by lodgers, were brightly lit. The shadows of the carriages and sledges, their shafts tilted upward, stretched from the walls to the door, crossing with the shadows thrown by the lantern and the players, and trembled... Behind the thin partition that divided the barn from the stable were the horses. It smelled of hay, and from old Nikandr there came an unpleasant smell of herring.
Был десятый час вечера. Кучер Степан, дворник Михайло, кучеров внук Алешка, приехавший погостить к деду из деревни, и Никандр, семидесятилетний старик, приходивший каждый вечер во двор продавать селедки, сидели вокруг фонаря в большом каретном сарае и играли в короли. В открытую настежь дверь виден был весь двор, большой дом, где жили господа, видны были ворота, погреба, дворницкая. Всё было покрыто ночными потемками, и только четыре окна одного из флигелей, занятых жильцами, были ярко освещены. Тени колясок и саней с приподнятыми вверх оглоблями тянулись от стен к дверям, перекрещивались с тенями, падавшими от фонаря и игроков, дрожали... За тонкой перегородкой, отделявшей сарай от конюшни, были лошади. Пахло сеном, да от старого Никандра шел неприятный селедочный запах.
The porter came out king; he assumed the pose which, in his opinion, befit a king, and blew his nose loudly into a red checked handkerchief.
В короли вышел дворник; он принял позу, какая, по его мнению, подобает королю, и громко высморкался в красный клетчатый платок.
“Now I’ll cut off whichever head I please,” he said.
– Теперь, кому хочу, тому голову срублю, – сказал он.
Alyoshka, a boy of about eight, with a tow-headed, long-uncut head of hair, who had lacked only two tricks to become king, looked at the porter angrily and enviously. He pouted and frowned.
Алешка, мальчик лет восьми, с белобрысой, давно не стриженной головой, у которого до короля не хватало только двух взяток, сердито и с завистью поглядел на дворника. Он надулся и нахмурился.
“Grandpa, I’ll play against you,” he said, pondering over his cards. “I know you’ve got the queen of diamonds.”
– Я, дед, под тебя буду ходить, – сказал он, задумываясь над картами. – Я знаю, у тебя дамка бубней.
“Now, now, little fool, that’s enough thinking! Play!”
– Ну, ну, дурачок, будет тебе думать! Ходи!
Alyoshka timidly played the jack of diamonds. At that moment a bell was heard from the yard.
Алешка несмело пошел с бубнового валета. В это время со двора послышался звонок.
“Ah, devil take it...” the porter muttered, getting up. “Go on, king, open the gate.”
– А, чтоб тебя... – проворчал дворник, поднимаясь. – Иди, король, ворота отворять.
When he came back a little later, Alyoshka had already become a prince, the herring man a soldier, and the coachman a peasant.
Когда он немного погодя вернулся, Алешка был уже принцем, селедочник – солдатом, а кучер – мужиком.
“The business is going badly,” said the porter, sitting down again to the cards. “The doctors have just come out. They couldn’t get it out.”
– Дело выходит дрянь, – сказал дворник, опять усаживаясь за карты. – Сейчас докторов выпустил. Не вытащили.
“How should they! I dare say they’ve only stirred up the brains – if the bullet went into the head, what good are doctors there...”
– Где им! Почитай, только мозги расковыряли, ежели пуля в голову попала, то уж какие там доктора...
“He’s lying unconscious,” the porter went on. “Bound to die. Alyoshka, don’t peek at the cards, you little pup, or I’ll box your ears! Yes, the doctors out of the yard, and the father and mother into the yard... Just arrived. Such howling, such weeping – God forbid! They say there’s only the one son... Grief!”
– Без памяти лежит, – продолжал дворник. – Должно, помрет. Алешка, не подглядывай в карты, псенок, а то за ухи! Да, доктора со двора, а отец с матерью во двор... Только что приехали. Вою этого, плачу – не приведи бог! Сказывают, один сын... Горе!
Everyone except Alyoshka, absorbed in the game, glanced round at the brightly lit windows of the wing.
Все, кроме Алешки, погруженного в игру, оглянулись на ярко освещенные окна флигеля.
“Tomorrow they’ve ordered me to the police station,” said the porter. “There’ll be questioning... And what do I know? As if I saw anything! This morning he calls me, gives me a letter, and says: ‘Drop this in the post box.’ And his own eyes were all cried out. His wife and children weren’t at home, they’d gone out for a walk... So while I was off with the letter, he fired a revolver at his own temple. I come back, and the cook’s already screaming fit to wake the whole yard.”
– Завтра велено в участок, – сказал дворник. – Допрос будет... А я что знаю? Нешто я видел? Зовет меня нынче утром, подает письмо и говорит: "Опусти, говорит, в почтовый ящик". А у самого глаза заплаканы. Жены и детей дома не было, гулять пошли... Пока, значит, я ходил с письмом, он и выпалил из левольвера себе в висок. Прихожу, а уж его кухарка на весь двор голосит.
“A great sin,” said the herring man in a hoarse voice, and shook his head. “A great sin!”
– Великий грех, – проговорил сиплым голосом селедочник и покрутил головой. – Великий грех!
“From too much learning,” said the porter, gathering up a trick. “His mind got the better of him. He used to sit up nights, always writing papers... Play, peasant!.. But he was a good gentleman. Fair, dark-browed, tall!.. A decent lodger he was.”
– От большой науки, – сказал дворник, подбирая взятку. – Ум за разум зашел. Бывало, по ночам сидит и всё бумаги пишет... Ходи, мужик!.. А хороший был барин. Из себя белый, чернявый, высокий!.. Порядочный был жилец.
“I’ll wager it was all on account of the female sex,” said the coachman, slapping the nine of trumps down on the king of diamonds. “I’ll wager he fell in love with somebody else’s wife, and his own grew hateful to him. It happens.”
– Будто всему тут причина женский пол, – сказал кучер, хлопая козырной девяткой по бубновому королю. – Будто чужую жену полюбил, а своя опостылела. Бывает.
“The king’s rebelling!” said the porter.
– Король бунтуется! – сказал дворник.
At that moment the bell was heard again from the yard. The rebellious king spat with vexation and went out. Shadows, like dancing couples, flickered in the windows of the wing. Anxious voices and hurrying footsteps were heard in the yard.
В это время со двора опять послышался звонок. Взбунтовавшийся король досадливо сплюнул и вышел. В окнах флигеля замелькали тени, похожие на танцующие пары. Раздались во дворе встревоженные голоса, торопливые шаги.
“The doctors must have come again,” said the coachman. “Our Mihailo will run himself off his feet...”
– Должно, опять доктора пришли, – сказал кучер. – Забегается наш Михайло...
A strange howling voice sounded for a moment in the air. Alyoshka looked in fright at his grandfather, at the coachman, then at the windows, and said:
Странный воющий голос прозвучал на мгновение в воздухе. Алешка испуганно поглядел на своего деда, кучера, потом на окна и сказал:
“Yesterday, by the gate, he stroked my head. He said, ‘What district are you from, boy?’ Grandpa, who was that howling just now?”
– Вчерась около ворот он меня по голове погладил. Ты, говорит, мальчик, из какого уезда? Дед, кто это выл сейчас?
His grandfather made no answer, and trimmed the flame in the lantern.
Дед ничего не ответил и поправил огонь в фонаре.
“A man’s gone,” he said after a little while, and yawned. “He’s gone, and his children are gone too. Now there’s shame on the children for the rest of their lives.”
– Пропал человек, – сказал он немного погодя и зевнул. – И он пропал, и детки его пропали. Теперь детям на всю жизнь срам.
The porter came back and sat down by the lantern.
Дворник вернулся и сел около фонаря.
“He’s dead!” he said. “They’ve sent for the old women at the almshouse.”
– Помер! – сказал он. – Послали за старухами в богадельню.
“The kingdom of heaven, eternal rest!” whispered the coachman, and crossed himself.
– Царство небесное, вечный покой! – прошептал кучер и перекрестился.
Looking at him, Alyoshka crossed himself too.
Глядя на него, Алешка тоже перекрестился.
“One mustn’t say a prayer for the dead for the likes of him,” said the herring man.
– Нельзя таких поминать, – сказал селедочник.
“Why not?”
– Отчего?
“It’s a sin.”
– Грех.
“That’s true,” agreed the porter. “Now his soul goes straight to hell, to the Evil One...”
– Это верно, – согласился дворник. – Теперь его душа прямо в ад, к нечистому...
“A sin,” repeated the herring man. “Such as him aren’t to be buried nor have the funeral service said over them, but treated like carrion, without any respect at all.”
– Грех, – повторил селедочник. – Таких ни хоронить, ни отпевать, а всё равно как падаль, без всякого внимания.
The old man put on his cap and stood up.
Старик надел картуз и встал.
“It was the same with our lady, the general’s widow,” he said, pulling his cap down further, “we were still serfs then – her younger son, too, in his great wisdom, put a pistol to his mouth like that. By law it comes out that such folk must be buried without priests, without a requiem, outside the graveyard, but the lady, so there’d be no shame from people, greased the palms of the police and the doctors, and they gave her a paper saying the son did it in a fever, out of his senses. Money can do anything. So they buried him, then, with priests, all in due honor, music playing, and laid him under the church, because the late general had built that very church with his own money, and all his kin are buried there. Only, brothers, a month goes by, another goes by, and nothing. In the third month they report to the lady that the watchmen have come from that very church. What do they want? They bring them to her; they fall at her feet. ‘We cannot,’ they say, ‘your excellency, go on serving... Find yourselves other watchmen, but do us the kindness, let us off.’ – ‘Why is that?’ – ‘No,’ they say, ‘there’s no possibility of it. Your son howls all night long under the church.”’
– У нашей барыни-генеральши тоже вот, – сказал он, надвигая глубже картуз, – мы еще тогда крепостными были, меньшой сын тоже вот так от большого ума из пистолета себе в рот выпалил. По закону выходит, надо хоронить таких без попов, без панихиды, за кладбищем, а барыня, значит, чтоб сраму от людей не было, подмазала полицейских и докторов, и такую бумагу ей дали, будто сын в горячке это самое, в беспамятстве. За деньги всё можно. Похоронили его, значит, с попами, честь честью, музыка играла, и положили под церковью, потому покойный генерал эту церковь на свои деньги выстроил, и вся его там родня похоронена. Только вот это, братцы, проходит месяц, проходит другой, и ничего. На третий месяц докладывают генеральше, из церкви этой самой сторожа пришли. Что надо? Привели их к ней; они ей в ноги. "Не можем, говорят, ваше превосходительство, служить... Ищите других сторожей, а нас, сделайте милость, увольте". – Почему такое? – "Нет, говорят, никакой возможности. Ваш сынок всю ночь под церковью воет".
Alyoshka gave a start and pressed his face against the coachman’s back, so as not to see the windows.
Алешка вздрогнул и припал лицом к спине кучера, чтобы не видеть окон.
“The lady at first wouldn’t hear of it,” the old man went on. “All that, she says, is just fancy among you common folk. A dead man cannot howl. Some time passes, and the watchmen come to her again, and with them the deacon’s clerk. So the clerk too had heard him howling. The lady sees things are bad, shuts herself up with the watchmen in her bedroom, and says: ‘Here’s twenty-five roubles for you, my friends,’ she says, ‘and for this, tonight, quietly, so no one sees or hears, dig up my poor son and bury him,’ she says, ‘outside the graveyard.’ And I dare say she poured them each a glass besides... The watchmen did just as she said. The gravestone with the inscription is under the church to this very day, but he himself, the general’s son, is outside the graveyard... Oh, Lord, forgive us sinners!” sighed the herring man. “There’s only one day in the year when one may pray for such as him: Trinity Saturday... One mustn’t give alms to beggars for the sake of their souls, that’s a sin, but one may feed the birds for the rest of their souls. The lady used to go out to the crossroads every three days and feed the birds. Once at the crossroads, out of nowhere, a black dog; it darted at the bread and was gone... You know what sort of dog that was. Afterward the lady went about five days like one out of her mind, wouldn’t eat, wouldn’t drink... All at once she’d fall on her knees in the garden and pray, and pray... Well, farewell, brothers, God be with you, the Heavenly Queen keep you. Come, Mihailushka, you’ll open the gate for me.”
– Генеральша сначала слушать не хотела, – продолжал старик. – Всё это, говорит, у вас, у простонародья от мнения. Мертвый человек не может выть. Спустя время сторожа опять к ней, а с ними и дьячок. Значит, и дьячок слышал, как тот воет. Видит генеральша, дело плохо, заперлась со сторожами у себя в спальне и говорит: "Вот вам, друзья, 25 рублей, говорит, а за это вы ночью потихоньку, чтоб никто не видел и не сдыхал, выройте моего несчастного сына и закопайте его, говорит, за кладбищем". И, должно, по стаканчику им поднесла... Сторожа так и сделали. Плита-то с надписом под церковью и посейчас, а он-то сам, генеральский сын, за кладбищем... Ох, господи, прости нас, грешных! – вздохнул селедочник. – В году только один день, когда за таких молиться можно: Троицына суббота... Нищим за них подавать нельзя, грех, а можно за упокой души птиц кормить. Генеральша каждые три дня на перекресток выходила и птиц кормила. Раз на перекрестке, откуда ни возьмись, черная собака; подскочила к хлебу и была такова... Известно, какая это собака. Генеральша потом дней пять, как полоумная, не пила, не ела... Вдруг это упадет в саду на колени и молится, молится... Ну, прощайте, братцы, дай вам бог, царица небесная. Пойдем, Михайлушка, отворишь мне ворота.
The herring man and the porter went out. The coachman and Alyoshka went out too, so as not to stay in the barn.
Селедочник и дворник вышли. Кучер и Алешка тоже вышли, чтобы не оставаться в сарае.
“A man was alive, and now he’s dead!” said the coachman, looking at the windows, where the shadows were still flickering. “This morning he was walking about the yard here, and now he lies dead.”
– Жил человек и помер! – сказал кучер, глядя на окна, в которых всё еще мелькали тени. – Сегодня утром тут по двору ходил, а теперь мертвый лежит.
“A time will come and we’ll die too,” said the porter, going off with the herring man, and the two of them were soon lost from sight in the darkness.
– Придет время и мы помрем, – сказал дворник, уходя с селедочником, и их обоих уже не было видно в потемках.
The coachman, and Alyoshka behind him, went timidly up to the lit windows. A very pale lady, with large, tear-swollen eyes, and a grey-haired, dignified-looking man, were moving two card tables together in the middle of the room, evidently in order to lay the dead man on them, and on the green baize of the tables figures written in chalk could still be seen. The cook, who that morning had run about the yard screaming, now stood on a chair, stretching up, trying to cover the mirror with a sheet.
Кучер, а за ним Алешка несмело подошли к освещенным окнам. Очень бледная дама, с большими заплаканными глазами, и седой, благообразный мужчина сдвигали среди комнаты два ломберных стола, вероятно, затем, чтобы положить на них покойника, и на зеленом сукне столов видны были еще цифры, написанные мелом. Кухарка, которая утром бегала по двору и голосила, теперь стояла на стуле и, вытягиваясь, старалась закрыть простынею зеркало.
“Grandpa, what are they doing?” Alyoshka asked in a whisper.
– Дед, что они делают? – спросил шёпотом Алешка.
“They’re going to lay him out on the tables now,” his grandfather answered. “Come along, child, it’s time for bed.”
– Сейчас его на столы класть будут, – ответил дед. – Пойдем, детка, пора спать.
The coachman and Alyoshka went back into the barn. They said their prayers to God, and took off their boots. Stepan lay down in the corner on the floor, Alyoshka in the sledge. The barn doors were already shut, and there was a strong smell of smoke from the extinguished lantern. A little while later Alyoshka lifted his head and looked around him; through the cracks of the door the light from those same four windows could still be seen.
Кучер и Алешка вернулись в сарай. Помолились богу, разулись. Степан лег в углу на полу, Алешка в санях. Сарайные двери были уже закрыты, сильно воняло гарью от потушенного фонаря. Немного погодя Алешка поднял голову и поглядел вокруг себя; сквозь щели дверей виден был свет всё от тех же четырех окон.
“Grandpa, I’m frightened!” he said.
– Дед, мне страшно! – сказал он.
“Now then, sleep, sleep...”
– Ну, спи, спи...
“I tell you, I’m frightened!”
– Тебе говорю, страшно!
“What are you frightened of? What a spoiled child!”
– Что тебе страшно? Экой баловник!
They were silent for a while.
Помолчали.
Alyoshka suddenly jumped out of the sledge, and, bursting into loud tears, ran to his grandfather.
Алешка вдруг выскочил из саней и, громко заплакав, подбежал к деду.
“What is it? What do you want?” said the coachman, frightened, getting up too.
– Что ты? Чего тебе? – испугался кучер, тоже поднимаясь.
“It’s howling!”
– Воет!
“Who’s howling?”
– Кто воет?
“I’m frightened, grandpa... Do you hear?”
– Страшно, дед... Слышь?
The coachman listened.
Кучер прислушался.
“That’s someone crying,” he said. “Now go on, little fool. They’re sad, and so they cry.”
– Это плачут, – сказал он. – Ну поди, дурачок. Им жалко, ну и плачут.
“I want to go to the village...” the grandson went on, sobbing and trembling all over. “Grandpa, let’s go to the village, to mother; let’s go, grandpa dear, God will grant you the kingdom of heaven for it...”
– Я в деревню хочу... – продолжал внук, всхлипывая и дрожа всем телом. – Дед, поедем в деревню к мамке; поедем, дед, милый, бог тебе за это пошлет царство небесное...
“What a fool, eh! Now, hush, hush... Hush, I’ll light the lantern... Fool!”
– Экой дурак, а! Ну, молчи, молчи... Молчи, я фонарь засвечу... Дурак!
The coachman felt for the matches and lit the lantern. But the light did not calm Alyoshka.
Кучер нащупал спички и зажег фонарь. Но свет не успокоил Алешку.
“Grandpa Stepan, let’s go to the village!” he begged, crying. “I’m frightened here... oh, oh, so frightened! And why did you, wretch that you are, send for me from the village?”
– Дед Степан, поедем в деревню! – просил он, плача. – Мне тут страшно... и-и, как страшно! И зачем ты, окаянный, меня из деревни выписал?
“Who’s a wretch? And is it right to say such unfounded words to your lawful grandfather? I’ll thrash you!”
– Кто это окаянный? А нешто можно законному деду такие неосновательные слова? Выпорю!
“Thrash me, grandpa, thrash me like Sidor’s goat, only take me to mother, do me a Christian kindness...”
– Выпори, дед, выпори, как Сидорову козу, а только свези меня к мамке, сделай божескую милость...
“Now, now, grandson, now!” the coachman whispered tenderly. “Never mind, don’t be afraid... I’m frightened myself... Pray to God!”
– Ну, ну, внучек, ну! – зашептал ласково кучер. – Ничего, не бойся... Мне и самому страшно... Ты богу молись!
The door creaked, and the porter’s head appeared.
Скрипнула дверь, и показалась голова дворника.
“Not asleep, Stepan?” he asked. “And I’m not to sleep all night,” he said, coming in. “All night opening the gate and shutting it again... Alyoshka, what are you crying about?”
– Не спишь, Степан? – спросил он. – А мне всю ночь не спать, – сказал он, входя. – Всю ночь отворяй ворота да запирай... Ты, Алешка, что плачешь?
“He’s frightened,” the coachman answered for his grandson.
– Страшно, – ответил за внука кучер.
Again the howling voice was carried briefly through the air. The porter said:
Опять в воздухе ненадолго пронесся воющий голос. Дворник сказал:
“They’re crying. The mother can’t believe her eyes... Grieving something terrible.”
– Плачут. Мать глазам не верит... Страсть как убивается.
“And the father’s there too?”
– И отец тут?
“The father too... The father’s all right. He sits in a corner and says nothing. They’ve carried the children off to relatives... Well, Stepan? Shall we have a game of trumps, or what?”
– И отец... Отец ничего. Сидит в уголушке и молчит. Детей к родным унесли... Что ж, Степан? В своего козыря сыграем, что ли?
“Come on then,” agreed the coachman, scratching himself. “And you, Alyoshka, off to sleep with you. Time you were getting married, and here you are bawling, you rascal. Well, off you go, grandson, go on...”
– Давай, – согласился кучер, почесываясь. – А ты, Алешка, ступай спи. Женить пора, а ревешь, подлец. Ну, ступай, внучек, иди...
The porter’s presence calmed Alyoshka; he went timidly to the sledge and lay down. And as he was falling asleep, he seemed to hear a half-whisper:
Присутствие дворника успокоило Алешку; он несмело пошел к саням и лег. И пока он засыпал, ему слышался полушёпот:
“I strike, and I pile on...” his grandfather was saying.
– Бью и наваливаю... – говорил дед.
“I strike, and I pile on...” the porter repeated.
– Бью и наваливаю... – повторял дворник.
The bell rang in the yard, the door creaked, and it too seemed to say: “I strike, and I pile on.” When Alyoshka, in his sleep, saw the gentleman, and, frightened by his eyes, jumped up and burst into tears, it was already morning, his grandfather was snoring, and the barn no longer seemed frightening.
Во дворе позвонили, дверь скрипнула и тоже, казалось, проговорила: "Бью и наваливаю". Когда Алешка увидел во сне барина и, испугавшись его глаз, вскочил и заплакал, было уже утро, дед храпел и сарай не казался страшным.