At the Manor
В усадьбе
Headnote
1 "At the Manor" ("В усадьбе") is a compact chamber piece built almost entirely from a single long monologue: an aging landowner’s after-dinner lecture on breeding, "white bone," and the degeneracy of the lower orders, delivered to a young guest who turns out to be the very thing the speaker is denouncing. It belongs to the same cluster of early-1890s Chekhov stories that stage a self-satisfied talker undone by his own talk, and it shares its household – an impoverished, over-mortgaged gentry estate with restless unmarried daughters – with several other stories from this period.
2 Pavel Ilyich Rashevich, a garrulous, financially embarrassed landowner, holds forth after dinner to his guest Meyer, a young examining magistrate, expounding a home-brewed social Darwinism: that "white bone" – inherited aristocratic blood – is a natural-historical fact like a stag’s antlers, that civilization’s whole achievement is the work of the well-born, and that the rising "grubby fellow" (chumazy), the cook’s son and petty tradesman pressing into society, science, and the courts, is a degenerate horde that decent people should meet with open contempt. Rashevich’s daughters, Zhenya and Iraida, sit through it with mounting embarrassment, since Meyer is the one eligible young man who still visits their isolated household and Rashevich’s talk keeps driving away everyone else. Working himself into real rapture, Rashevich urges that they all agree to throw the words "in his mug" at the grubby fellow the moment he approaches – at which point Meyer, quietly, tells him he cannot join in that, because he himself is a petty bourgeois (meshchanin), the son of a plain laborer, and is proud of it. Rashevich is thrown into confusion, the evening collapses in painful silence, and Meyer leaves early without waiting for his carriage. Alone afterward, Rashevich is consumed by shame – this is not, we learn, the first time his talk has blown up in his face this way – and cannot stop the same instinct from surfacing even in a letter to his own daughters the next morning, which turns, against his will, into a maudlin, spiteful piece of self-dramatization. The story closes with his daughters, driven to hysterics by the previous night, hissing the word the district calls him behind his back through the wall: "Toad!"
3 Dating note: the corpus’s metadata for this file (source filename, works.yaml date field) places the story in 1892, in the same batch as the other stories translated from the 1892–1894 collected grouping. Standard Chekhov bibliographies, however, more commonly date "At the Manor" to 1894, placing it close to "The Student" (also dated 1894 in standard references despite living in this corpus’s 1892 batch; see that story’s headnote for the same flag). This discrepancy is noted here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself; it is left for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.
4 "белая кость" (literally "white bone") is the Russian idiom for hereditary blue blood or gentle birth, the structural opposite of "черная кость" ("black bone," the common people); it is translated literally throughout as "white bone" rather than replaced with the English idiom "blue blood," to preserve Rashevich’s own insistence on treating lineage as a matter of literal, quasi-biological inheritance ("bone," not metaphorical "blood"). "Чумазый" (literally "grimy" or "dirty-faced"), Rashevich’s running epithet for upwardly mobile commoners, echoes a term popularized by Saltykov-Shchedrin for the newly moneyed bourgeois/kulak type elbowing its way into gentry privilege; it is rendered throughout as "the grubby fellow" (substantivized, as in the source) to keep it recognizable as a single recurring slur rather than a series of different insults. "Кухаркин сын" ("the cook’s son," section 6) glances at the 1887 Russian circular popularly known as the "cook’s children" decree, which discouraged secondary schooling for children of coachmen, laundresses, small shopkeepers, and similar low-status parents; it is translated literally, since the phrase reads clearly enough on its own even without the historical circular behind it. Meyer’s self-description as "мещанин" (section 24) names a specific legal social estate (soslovie) of the Russian Empire – roughly, urban petty tradesmen and artisans, ranked below the gentry and merchantry – rather than a loose class label; it is translated as "petty bourgeois," the conventional English rendering, with a fuller note in the glossary sidecar. Rashevich’s slogan "Сверчок, знай свой шесток" (section 21), literally "cricket, know your perch" (a hearthside cricket kept to its own particular spot on the stove), is a set Russian proverb meaning roughly "know your place"; it is translated as "cricket, know your hearth" to keep the domestic-insect image rather than substituting a generic English "know your place," since Rashevich is reveling in the proverb’s folksy, contemptuous color.
Pavel Ilyich Rashevich walked about, treading softly on the floor, which was covered with Little Russian plakhta-cloths, casting a long, narrow shadow on the wall and ceiling, while his guest Meyer, who was acting in the post of examining magistrate, sat on the Turkish divan with one leg tucked under him, smoking and listening. The clock already showed eleven, and from the room next to the study came the sound of the table being laid.
Павел Ильич Рашевич ходил, мягко ступая по полу, покрытому малороссийскими плахтами, и бросая длинную узкую тень на стену и потолок, а его гость Мейер, исправляющий должность судебного следователя, сидел на турецком диване, поджав под себя одну ногу, курил и слушал. Часы уже показывали одиннадцать, и слышно было, как в комнате, соседней с кабинетом, накрывали на стол.
“Say what you like,” Rashevich was saying, “from the point of view of brotherhood, equality, and so on, the swineherd Mitka is, I daresay, every bit as much a man as Goethe or Frederick the Great; but take your stand on scientific ground, have the courage to look the facts straight in the face, and it will become plain to you that white bone is no prejudice, no old wives’ invention. White bone, my dear fellow, has its justification in natural history, and to deny it is, to my mind, as strange as denying that a stag has antlers. One must reckon with the facts! You are a lawyer and have tasted no sciences but the humane ones, and you may still indulge yourself in illusions about equality, brotherhood, and the rest; but I am an incorrigible Darwinist, and for me such words as breed, aristocracy, noble blood are not empty sounds.”
– Как хотите-с, – говорил Рашевич, – с точки зрения братства, равенства и прочее, свинопас Митька, пожалуй, такой же человек, как Гёте или Фридрих Великий; но станьте вы на научную почву, имейте мужество заглянуть фактам прямо в лицо, и для вас станет очевидным, что белая кость – не предрассудок, не бабья выдумка. Белая кость, дорогой мой, имеет естественно-историческое оправдание, и отрицать ее, по-моему, так же странно, как отрицать рога у оленя. Надо считаться с фактами! Вы – юрист и не вкусили никаких других наук, кроме гуманитарных, и вы еще можете обольщать себя иллюзиями насчет равенства, братства и прочее; я же – неисправимый дарвинист, и для меня такие слова, как порода, аристократизм, благородная кровь, – не пустые звуки.
Rashevich was worked up and spoke with feeling. His eyes glittered, his pince-nez would not sit on his nose, he twitched his shoulders nervously and winked, and at the word “Darwinist” he gave himself a dashing glance in the mirror and combed out his gray beard with both hands. He was dressed in a very short, worn-out jacket and narrow trousers; the briskness of his movements, his air of dash, and this stumpy little jacket somehow did not suit him, and it seemed as though his large, long-haired, comely head, which called to mind a bishop or a venerable poet, had been fitted onto the body of a tall, lean, affected youth. When he planted his feet wide apart, his long shadow looked like a pair of scissors.
Рашевич был возбужден и говорил с чувством. Глаза у него блестели, pince-nez не держалось на носу, он нервно подергивал плечами, подмигивал, а при слове "дарвинист" молодцевато погляделся в зеркало и обеими руками расчесал свою седую бороду. Он был одет в очень короткий поношенный пиджак и узкие брюки; быстрота движений, молодцеватость и этот кургузый пиджак как-то не шли к нему, и казалось, что его большая длинноволосая благообразная голова, напоминавшая архиерея или маститого поэта, была приставлена к туловищу высокого худощавого и манерного юноши. Когда он широко расставлял ноги, то длинная тень его походила на ножницы.
In general he loved to talk, and it always seemed to him that he was saying something new and original. In Meyer’s presence he felt an extraordinary uplift of spirit and a rush of thoughts. The magistrate was congenial to him and inspired him by his youth, his health, his fine manners, his solidity, and, above all, by his warm-hearted attitude toward him and his family. His acquaintances in general did not care for Rashevich, kept their distance from him, and, as he was well aware, told one another that he had talked his wife into her grave, and called him, behind his back, a misanthrope and a toad. Meyer alone, a newcomer and free of prejudice, visited him often and willingly, and had even said somewhere that Rashevich and his daughters were the only people in the district in whose house he felt as warm as among his own kin. Rashevich liked him, too, for being a young man who might make a good match for Zhenya, his elder daughter.
Вообще он любил поговорить, и всегда ему казалось, что он говорит нечто новое и оригинальное. В присутствии же Мейера он чувствовал необыкновенный подъем духа и наплыв мыслей. Следователь был ему симпатичен и вдохновлял его своею молодостью, здоровьем, прекрасными манерами, солидностью, а главное – своим сердечным отношением к нему и к его семье. Вообще знакомые не любили Рашевича, чуждались его и, как было известно ему, рассказывали про него, будто он разговорами вогнал в гроб свою жену, и называли его за глаза ненавистником и жабой. Один только Мейер, человек новый и непредубежденный, бывал у него часто и охотно и даже где-то говорил, что Рашевич и его дочери – единственные люди в уезде, у которых он чувствует себя тепло, как у родных. Нравился он Рашевичу также и за то, что был молодым человеком, который мог бы составить хорошую партию для Жени, старшей дочери.
And now, savoring his own thoughts and the sound of his own voice, and glancing with pleasure at the moderately stout, handsomely trimmed, decorous Meyer, Rashevich was dreaming of how he would marry off his Zhenya to a good man, and how afterward all the cares of the estate would pass to his son-in-law. Unpleasant cares! The interest on the bank loan had gone unpaid for two terms running, and more than two thousand had accumulated in various arrears and penalties!
И теперь, наслаждаясь своими мыслями и звуками собственного голоса и с удовольствием поглядывая на умеренно полного, красиво подстриженного, приличного Мейера, Рашевич мечтал о том, как он пристроит свою Женю за хорошего человека и как потом все заботы по имению перейдут к зятю. Неприятные заботы! Проценты в банк не взнесены уже за два срока, и разных недоимок и пеней скопилось больше двух тысяч!
“For me it is beyond question,” Rashevich went on, growing ever more inspired, “that if some Richard the Lionheart or Frederick Barbarossa, say, is brave and magnanimous, then these qualities are handed down by inheritance to his son along with the convolutions and bumps of his brain, and if this bravery and magnanimity are preserved in the son through upbringing and exercise, and if he marries a princess, likewise magnanimous and brave, then these qualities are handed down to the grandson, and so on, until they become a specific characteristic and pass organically, so to speak, into flesh and blood. Thanks to strict sexual selection, to the fact that noble families instinctively guarded themselves against unequal marriages and well-born young men did not marry the devil knows whom, lofty spiritual qualities were handed down from generation to generation in all their purity, were preserved, and in the course of time, through exercise, became ever more perfect and elevated. For whatever is good in mankind, we are indebted precisely to nature, to the correct, natural-historical, purposeful course of things that has, over the centuries, painstakingly kept white bone apart from black. Yes, my dear fellow! It was not some grubby fellow, not a cook’s son, who gave us literature, science, the arts, law, notions of honor and duty... For all of this mankind is indebted exclusively to white bone, and in this sense, from the natural-historical point of view, even a poor Sobakevich, simply because he is white bone, is more useful and higher than the very best merchant, even should that merchant build fifteen museums. Say what you like! And if I do not offer my hand to some grubby fellow or cook’s son, and do not seat him at table with me, then by that very act I am guarding the best that exists on earth, and carrying out one of the highest ordinances of mother nature, who is leading us toward perfection...”
– Для меня не подлежит сомнению, – продолжал Рашевич, всё больше вдохновляясь, – что если какой-нибудь Ричард Львиное Сердце или Фридрих Барбаросса, положим, храбр и великодушен, то эти качества передаются по наследству его сыну вместе с извилинами и мозговыми шишками, и если эти храбрость и великодушие охраняются в сыне путем воспитания и упражнения, и если он женится на принцессе, тоже великодушной и храброй, то эти качества передаются внуку и так далее, пока не становятся видовою особенностью и не переходят органически, так сказать, в плоть и кровь. Благодаря строгому половому подбору, тому, что благородные фамилии инстинктивно охраняли себя от неравных браков и знатные молодые люди не женились чёрт знает на ком, высокие душевные качества передавались из поколения в поколение во всей их чистоте, охранялись и с течением времени через упражнение становились всё совершеннее и выше. Тем, что у человечества есть хорошего, мы обязаны именно природе, правильному естественно-историческому, целесообразному ходу вещей, старательно, в продолжение веков обособлявшему белую кость от черной. Да, батенька мой! Не чумазый же, не кухаркин сын, дал нам литературу, науку, искусства, право, понятия о чести, долге... Всем этим человечество обязано исключительно белой кости, и в этом смысле, с точки зрения естественно-исторической, плохой Собакевич, только потому, что он белая кость, полезнее и выше, чем самый лучший купец, хотя бы этот последний построил пятнадцать музеев. Как хотите-с! И если я чумазому или кухаркину сыну не подаю руки и не сажаю его с собой за стол, то этим самым я охраняю лучшее, что есть на земле, и исполняю одно из высших предначертаний матери-природы, ведущей нас к совершенству...
Rashevich stopped, combing out his beard with both hands; on the wall his shadow, too, stopped, still looking like a pair of scissors.
Рашевич остановился, расчесывая бороду обеими руками; остановилась на стене и его тень, похожая на ножницы.
“Take our own mother Russia,” he went on, thrusting his hands into his pockets and shifting now onto his heels, now onto his toes. “Who are her best people? Take our first-rate painters, men of letters, composers... Who are they? All of them, my dear fellow, were representatives of white bone. Pushkin, Gogol, Lermontov, Turgenev, Goncharov, Tolstoy – not the children of sextons, if you please!”
– Возьмите вы нашу матушку-Расею, – продолжал он, заложив руки в карманы и становясь то на каблуки, то на носки. – Кто ее лучшие люди? Возьмите наших первоклассных художников, литераторов, композиторов... Кто они? Всё это, дорогой мой, были представители белой кости. Пушкин, Гоголь, Лермонтов, Тургенев, Гончаров, Толстой – не дьячковские дети-с!
“Goncharov was a merchant,” said Meyer.
– Гончаров был купец, – сказал Мейер.
“Well, what of it! Exceptions only confirm the rule. And as for Goncharov’s genius, that too is a matter one might still dispute rather hotly. But let us leave names aside and return to facts. What, for instance, would you say, my dear sir, to so eloquent a fact as this: no sooner did the grubby fellow force his way in where he was not formerly admitted – into high society, into the sciences, into literature, into the zemstvo, into the courts – than, mark you, it was nature herself who first stood up for the higher rights of man, and was the first to declare war on that horde. Indeed, no sooner did the grubby fellow climb into a sleigh not his own than he began to go sour, to waste away, to lose his mind and degenerate, and nowhere will you meet so many neurasthenics, mental cripples, consumptives, and every kind of weakling as among these dear fellows. They die off like autumn flies. Were it not for this saving degeneration, not one stone of our civilization would long since have been left standing on another – the grubby fellow would have gobbled it all up. Tell me, if you would be so kind: what has this invasion given us so far? What has the grubby fellow brought with him?” – Rashevich made a mysterious, frightened face and went on: “Never yet have our science and our literature stood at so low a level as now! The people of today, my dear sir, have neither ideas nor ideals, and their whole activity is pervaded by a single spirit: how to strip off as much as possible, and from whom to snatch the last shirt off his back. All these people of today, who pass themselves off as progressive and honest folk, you could buy for a single ruble, and the contemporary intellectual is distinguished by this very peculiarity, that when you talk with him you must hold tight to your pocket, or he’ll pull out your wallet.” – Rashevich winked and burst out laughing. “By God, he will!” he brought out gleefully in a thin little voice. “And morals? What of morals?” – Rashevich glanced round at the door. – “Nowadays no one is so much as surprised any more when a wife robs and abandons her husband – that’s nothing, mere trifles! Nowadays, my dear fellow, a twelve-year-old chit of a girl is already scheming to get herself a lover, and all these amateur theatricals and literary evenings have been thought up for no other purpose than to make it easier to hook some rich fist of a merchant and go and live at his expense... Mothers sell their own daughters, and husbands are asked outright at what price their wives are to be had, and one may even haggle a bit, my dear fellow...”
– Что же! Исключения только подтверждают правило. Да и насчет гениальности-то Гончарова можно еще сильно поспорить. Но оставим имена и вернемся к фактам. Что вы, например, скажете, сударь мой, насчет такого красноречивого факта: как только чумазый полез туда, куда его прежде не пускали – в высший свет, в науку, в литературу, в земство, в суд, то, заметьте, за высшие человеческие права вступилась прежде всего сама природа и первая объявила войну этой орде. В самом деле, как только чумазый полез не в свои сани, то стал киснуть, чахнуть, сходить с ума и вырождаться, и нигде вы не встретите столько неврастеников, психических калек, чахоточных и всяких заморышей, как среди этих голубчиков. Мрут, как осенние мухи. Если бы не это спасительное вырождение, то от нашей цивилизации давно бы уже не осталось камня на камне, всё слопал бы чумазый. Вы скажите мне, сделайте милость: что до сих пор дало нам это нашествие? Что принес с собой чумазый? – Рашевич сделал таинственное, испуганное лицо и продолжал: – Никогда еще наша наука и литература не находились на таком низком уровне, как теперь! У нынешних, сударь мой, ни идей, ни идеалов, и вся их деятельность проникнута одним духом: как бы побольше содрать и с кого бы снять последнюю рубашку. Всех этих нынешних, которые выдают себя за передовых и честных людей, вы можете купить за рубль-целковый, и современный интеллигент отличается именно тою особенностью, что когда вы говорите с ним, то должны покрепче держаться за карман, а то вытащит бумажник. – Рашевич подмигнул и захохотал. – Ей-богу, вытащит! – проговорил он радостно тонким голоском. – А нравственность? Нравственность какова? – Рашевич оглянулся на дверь. – Теперь уже не удивляются, когда жена обкрадывает и покидает мужа, – это что, пустяки! Нынче, батенька, двенадцатилетняя девчонка норовит уже иметь любовника, и все эти любительские спектакли и литературные вечера придуманы для того только, чтобы легче было подцепить богатого кулака и пойти к нему на содержание... Матери продают своих дочерей, а у мужей прямо так и спрашивают, по какой цене продаются их жены, и можно даже поторговаться, дорогой мой...
Meyer, who had been silent the whole time and sat motionless, suddenly rose from the divan and looked at the clock.
Мейер, всё время молчавший и сидевший неподвижно, вдруг поднялся с дивана и посмотрел на часы.
“I beg your pardon, Pavel Ilyich,” he said, “but it’s time for me to be going home.”
– Виноват, Павел Ильич, – сказал он, – мне уже пора домой.
But Pavel Ilyich, who had not yet finished speaking, embraced him and, forcibly seating him back on the divan, swore that he would not let him go without supper. And Meyer sat and listened again, but now he glanced at Rashevich with bewilderment and alarm, as though only now beginning to understand him. Red blotches came out on his face. And when at last the maid came in and announced that the young ladies asked them to come to supper, he heaved an easy sigh and was the first to go out of the study.
Но Павел Ильич, который еще не кончил говорить, обнял его и, насильно усаживая на диван, поклялся, что не отпустит его без ужина. И Мейер опять сидел и слушал, но уже посматривал на Рашевича с недоумением и тревогой, как будто только теперь начинал понимать его. Красные пятна выступили у него на лице. И когда, наконец, вошла горничная и сказала, что барышни просят ужинать, он легко вздохнул и первый вышел из кабинета.
In the next room, at the table, sat Rashevich’s daughters, Zhenya and Iraida, twenty-four and twenty-two years old, both dark-eyed, very pale, of the same height. Zhenya wore her hair loose, while Iraida had hers done up high. Before eating, both drank a small glass of bitter cordial, with an air as though they had done so quite by accident, for the first time in their lives, and both grew confused and burst out laughing.
В соседней комнате за столом сидели дочери Рашевича, Женя и Ираида, 24 и 22-х лет, обе черноглазые, очень бледные, одинакового роста. Женя с распущенными волосами, а Ираида с высокою прической. Перед тем, как есть, обе выпили по рюмке горькой настойки, с таким видом, как будто это они выпили нечаянно, первый раз в жизни, и обе сконфузились и захохотали.
“No mischief, girls,” said Rashevich.
– Не шалите, девочки, – сказал Рашевич.
Zhenya and Iraida spoke French between themselves, and Russian with their father and his guest. Interrupting each other and mixing Russian speech with French, they began quickly telling how, in former years, it was exactly at this season, in August, that they used to leave for the institute, and what fun it had been. Now, however, there was nowhere to go, and they had to live out the whole summer and winter at the manor without a break. What a bore!
Женя и Ираида между собой говорили по-французски, а с отцом и гостем по-русски. Перебивая друг друга и мешая русскую речь с французской, они стали быстро рассказывать, как именно в эту пору, в августе, они в прежние годы уезжали в институт и как это было весело. Теперь же ехать некуда и приходится жить и усадьбе безвыездно всё лето и зиму. Какая скука!
“No mischief, girls,” Rashevich repeated.
– Не шалите, девочки, – повторил Рашевич.
He himself wanted to talk. If others talked in his presence, he felt something like jealousy.
Ему самому хотелось говорить. Если при нем говорили другие, то он испытывал чувство, похожее на ревность.
“Such is the state of affairs, my dear fellow...” he began again, looking tenderly at the magistrate. “Out of kindness and simplicity, and from fear of being suspected of backwardness, we fraternize, if you’ll excuse the expression, with every sort of trash, we preach brotherhood and equality with fists of merchants and tavern-keepers; but if we cared to think it through, we should see just how criminal this kindness of ours is. We have brought it about that civilization now hangs by a thread. My dear fellow! That which our forefathers won over centuries will, any day now, be desecrated and destroyed by these latter-day Huns...”
– Такие-то дела, дорогой мой... – начал он опять, ласково глядя на следователя. – Мы по доброте и простоте и из страха, чтобы нас не заподозрили в отсталости, братаемся, извините, со всякою дрянью, проповедуем братство и равенство с кулаками и кабатчиками; но если бы мы пожелали вдуматься, то и увидели бы, до какой степени преступна эта наша доброта. Мы сделали то, что цивилизация висит уже на волоске. Дорогой мой! То, что веками добывали наши предки, не сегодня-завтра будет поругано и истреблено этими новейшими гуннами...
After supper everyone went into the drawing room. Zhenya and Iraida lit the candles on the piano and got out the sheet music... But their father went on talking, and there was no telling when he would stop. They were already looking with longing and vexation at their egoist of a father, for whom, evidently, the pleasure of chattering and showing off his cleverness was dearer and more important than his daughters’ happiness. Meyer was the one young man who visited their house, and he visited, they knew, for the sake of their pleasant female company; but the restless old man had taken possession of him and would not let him a single step away.
После ужина все пошли в гостиную. Женя и Ираида зажгли свечи на рояле, приготовили ноты... Но отец всё продолжал говорить, и неизвестно было, когда он кончит. Они уже с тоской и досадой смотрели на эгоиста-отца, для которого, очевидно, удовольствие поболтать и блеснуть своим умом было дороже и важнее, чем счастье дочерей. Мейер – единственный молодой человек, который бывал в их доме, бывал – они это знали – ради их милого женского общества, но неугомонный старик завладел им и не отпускал его от себя ни на шаг.
“Just as the knights of the West repelled the onslaught of the Mongols, so we too, while it is not yet too late, must draw together and strike as one at our enemy,” Rashevich went on in the tone of a preacher, raising his right hand aloft. “Let me appear before the grubby fellow not as Pavel Ilyich, but as a stern and mighty Richard the Lionheart. Let us stop standing on ceremony with him, enough of that! Let us all agree that the moment the grubby fellow comes anywhere near us, we shall throw words of contempt straight in his mug: ‘Hands off! Cricket, know your hearth!’ Straight in the mug!” Rashevich went on rapturously, jabbing a bent finger out before him. “In the mug! In the mug!”
– Подобно тому, как западные рыцари отразили нападение монголов, так и мы, пока еще не поздно, должны сплотиться и ударить дружно на нашего врага, – продолжал Рашевич тоном проповедника, поднимая вверх правую руку. – Пусть я явлюсь перед чумазым не как Павел Ильич, а как грозный и сильный Ричард Львиное Сердце. Перестанем же деликатничать с ним, довольно! Давайте мы все сговоримся, что едва близко подойдет к нам чумазый, как мы бросим ему прямо в харю слова пренебрежения: "Руки прочь! Сверчок, знай свой шесток!" Прямо в харю! – продолжал Рашевич с восторгом, тыча перед собой согнутым пальцем. – В харю! В харю!
“I cannot do that,” Meyer brought out, turning away.
– Я не могу этого, – проговорил Мейер, отворачиваясь.
“And why not?” Rashevich asked eagerly, sensing an interesting and protracted argument ahead. “Why not?”
– Почему же? – живо спросил Рашевич, предчувствуя интересный и продолжительный спор. – Почему же?
“Because I am myself a petty bourgeois.”
– Потому, что я сам мещанин.
Having said this, Meyer turned red, and even his neck swelled, and even tears glistened in his eyes.
Сказавши это, Мейер покраснел, и даже шея у него надулась, и даже слезы заблестели на глазах.
“My father was a plain laborer,” he added, in a rough, clipped voice, “but I see nothing shameful in that.”
– Мой отец был простым рабочим, – добавил он грубым, отрывистым голосом, – но я в этом не вижу ничего дурного.
Rashevich was terribly abashed and, thunderstruck, as though caught in the very act of a crime, looked at Meyer in confusion and did not know what to say. Zhenya and Iraida flushed and bent over the sheet music; they were ashamed of their tactless father. A minute passed in silence, and it grew unbearably awkward, when suddenly, painfully, stiffly, and quite out of place, these words rang out in the air:
Рашевич страшно смутился и, ошеломленный, точно пойманный на месте преступления, растерянно смотрел на Мейера и не знал, что сказать. Женя и Ираида покраснели и нагнулись к нотам; им было стыдно за своего бестактного отца. Минута прошла в молчании, и стало невыносимо совестно, когда вдруг как-то болезненно, натянуто и некстати прозвучали в воздухе слова:
“Yes, I am a petty bourgeois, and I am proud of it.”
– Да, я мещанин и горжусь этим.
Then Meyer, stumbling awkwardly against the furniture, took his leave and walked quickly out into the front hall, though the horses had not yet been brought round.
Затем Мейер, неловко спотыкаясь о мебель, простился и быстро пошел в переднюю, хотя еще не подавали лошадей.
“It will be pretty dark for you driving tonight,” Rashevich muttered, following after him. “The moon rises late now.”
– А вам будет сегодня темненько ехать, – бормотал Рашевич, идя за ним. – Луна теперь поздно восходит.
The two of them stood on the porch in the darkness, waiting for the horses to be brought. It was cool.
Оба стояли на крыльце в потемках и ждали, когда подадут лошадей. Было прохладно.
“A star fell...” Meyer brought out, wrapping himself in his overcoat.
– Звезда упала... – проговорил Мейер, кутаясь в пальто.
“In August a great many of them fall.”
– В августе их много падает.
When the horses were brought round, Rashevich looked attentively up at the sky and said with a sigh:
Когда подали лошадей, Рашевич поглядел внимательно на небо и сказал со вздохом:
“A sight worthy of Flammarion’s pen...”
– Явление, достойное пера Фламмариона...
Having seen off his guest, he walked about the garden, gesturing in the darkness with his hands, unwilling to believe that so strange, so foolish a misunderstanding had just taken place. He felt ashamed and vexed with himself. In the first place, it had been extremely careless and tactless on his part to raise that accursed subject of white bone without first finding out whom he was dealing with; something of the sort had already happened to him once before – once, on a train, he had fallen to abusing Germans, and it had afterward turned out that all his fellow travelers were Germans. In the second place, he felt that Meyer would never come to see him again. These intellectuals who have risen out of the common people are morbidly touchy, stubborn, and unforgiving.
Проводив гостя, он прошелся по саду, жестикулируя в потемках руками и не желая верить, что только что произошло такое странное, глупое недоразумение. Ему было стыдно и досадно на себя. Во-первых, с его стороны было крайне неосторожно и бестактно поднимать этот проклятый разговор о белой кости, по узнавши предварительно, с кем он имеет дело; нечто подобное с ним уже случалось раньше; как-то в вагоне он стал бранить немцев, и потом оказалось, что все его собеседники – немцы. Во-вторых, он чувствовал, что Мейер уже больше не приедет к нему. Эти интеллигенты, вышедшие из народа, болезненно самолюбивы, упрямы и злопамятны.
“Not good, not good...” Rashevich muttered, spitting to one side; he felt awkward and disgusted, as though he had eaten soap. “Ah, not good!”
– Нехорошо, нехорошо... – бормотал Рашевич, отплевываясь; ему было неловко и противно, как будто он поел мыла. – Ах, нехорошо!
Through the window, from the garden, he could see how, in the drawing room, by the piano, Zhenya, her hair loose, very pale and frightened, was saying something very quickly, quickly... Iraida walked from corner to corner, lost in thought; but now she too began to speak, likewise quickly, her face full of indignation. Both were talking at once. Not a single word could be heard, but Rashevich could guess what they were talking about. Zhenya, no doubt, was complaining that her father, with his talking, had driven away every decent person from the house, and that today he had robbed them of their one acquaintance, perhaps a suitor, and that now the poor young man had nowhere in the whole district where he might rest his soul. And Iraida, judging by the way she flung up her hands in despair, was speaking, no doubt, on the theme of a dreary life, of a ruined youth...
В окно из сада видно было, как в гостиной около рояля Женя с распущенными волосами, очень бледная, испуганная, говорила о чем-то быстро-быстро... Ираида ходила из угла в угол, задумавшись; но вот и она заговорила, тоже быстро, с негодующим лицом. Говорили обе разом. Не было слышно ни одного слова, но Рашевич догадывался, о чем они говорили. Женя, вероятно, роптала на то, что отец своими разговорами отвадил от дома всех порядочных людей и сегодня отнял у них единственного знакомого, быть может, жениха, и теперь уже у бедного молодого человека во всем уезде нет места, где он мог бы отдохнуть душой. А Ираида, судя по тому, что она с отчаянием поднимала вверх руки, говорила, вероятно, на тему о скучной жизни, о сгубленной молодости...
Coming to his own room, Rashevich sat down on the bed and began slowly undressing. His state of mind was oppressed, and he was tormented by that same feeling, as though he had eaten soap. He felt ashamed. Having undressed, he looked at his long, sinewy, old man’s legs and remembered that in the district they had nicknamed him the toad, and that after every long conversation he was left feeling ashamed. Somehow, by some fatal law, it always turned out that he would begin gently, tenderly, with good intentions, calling himself an old student, an idealist, a Don Quixote, but would imperceptibly, little by little, pass over into abuse and slander, and, what was most astonishing of all, would in the most sincere manner criticize science, the arts, and morals, although a full twenty years had gone by since he had read a single book, had been nowhere farther than the provincial town, and, in essence, did not know what was going on in the wide world. And if he sat down to write anything at all, even a letter of congratulation, abuse crept even into the letter. And all this was strange, because in reality he was a sentimental, tearful man. Was there not some unclean spirit sitting within him, who hated and slandered against his own will?
Придя к себе в комнату, Рашевич сел на кровать и стал медленно раздеваться. Состояние духа было угнетенное, и томило всё то же чувство, как будто он поел мыла. Было стыдно. Раздевшись, он поглядел на свои длинные жилистые старческие ноги и вспомнил, что в уезде его прозвали жабой и что после всякого длинного разговора ему бывало стыдно. Как-то так, роковым образом выходило, что начинал он мягко, ласково, с добрыми намерениями, называя себя старым студентом, идеалистом, Дон-Кихотом, но незаметно для самого себя мало-помалу переходил на брань и клевету и, что удивительнее всего, самым искренним образом критиковал науку, искусства и нравы, хотя вот уже двадцать лет прошло, как не прочел он ни одной книжки, не был нигде дальше губернского города и, в сущности, не знал, что происходит на белом свете. Если же он садился писать что-нибудь, хотя бы поздравительное письмо, то и в письме выходила брань. И всё это странно потому, что на самом деле он чувствительный, слезливый человек. Уж не сидит ли в нем нечистый дух, который ненавидит и клевещет в нем помимо его воли?
“Not good...” he sighed, lying under the blanket. “Not good!”
– Нехорошо... – вздыхал он, лежа под одеялом. – Нехорошо!
His daughters, too, were not asleep. Laughter and screams could be heard, as though someone were being chased: Zhenya had fallen into hysterics. A little later Iraida, too, began to sob. Down the corridor the barefoot maid ran back and forth several times...
Дочери тоже не спали. Послышались хохот и крик, как будто за кем-то гнались: это с Женей сделалась истерика. Немного погодя зарыдала и Ираида. По коридору несколько раз пробежала босая горничная...
“What a business, Lord...” Rashevich muttered, sighing and turning from side to side. “Not good!”
– Экая история, господи... – бормотал Рашевич, вздыхая и поворачиваясь с боку на бок. – Нехорошо!
A nightmare weighed on him in his sleep. He dreamed that he himself, naked, tall as a giraffe, was standing in the middle of a room and saying, jabbing a finger out before him:
Во сне давил его кошмар. Приснилось ему, будто сам он, голый, высокий, как жираф, стоит среди комнаты и говорит, тыча перед собой пальцем:
“In the mug! In the mug! In the mug!”
– В харю! В харю! В харю!
He woke up in fright, and the first thing he remembered was that yesterday a misunderstanding had taken place, and that Meyer, of course, would never come again. He remembered, too, that the interest must be paid at the bank, that his daughters must be married off, that one must eat, drink, and here were illnesses, old age, unpleasantness, winter coming soon, no firewood...
Он проснулся в испуге и прежде всего вспомнил, что вчера произошло недоразумение и что Мейер, конечно, уже больше не приедет. Вспомнил он также, что надо проценты платить в банк, дочерей замуж выдавать, надо есть, пить, а тут болезни, старость, неприятности, скоро зима, дров нет...
It was already past nine in the morning. Rashevich dressed slowly, drank his tea, and ate two large slices of bread and butter. His daughters did not come down for tea; they did not want to meet him, and this wounded him. He lay for a while on the divan in his study, then sat down at the table and set about writing his daughters a letter. His hand trembled and his eyes itched. He wrote that he was already old, needed by no one, and loved by no one, and asked his daughters to forget about him and, when he died, to bury him in a plain pine coffin, without ceremony, or else to send his body to Kharkov, to the anatomical theater. He felt that every line of it breathed spite and play-acting, but he could no longer stop himself, and went on writing, writing...
Был уже десятый час утра. Рашевич медленно оделся, напился чаю и съел два больших ломтя хлеба с маслом. Дочери не вышли к чаю; они не хотели встречаться с ним, и это оскорбляло его. Он полежал у себя в кабинете на диване, потом сел за стол и принялся писать дочерям письмо. Рука у него дрожала и чесались глаза. Он писал о том, что он уже стар, никому не нужен и что его никто не любит, и просил дочерей забыть о нем и, когда он умрет, похоронить его в простом сосновом гробе, без церемоний, или послать его труп в Харьков, в анатомический театр. Он чувствовал, что каждая его строчка дышит злобой и комедиантством, но остановиться уже не мог и всё писал, писал...
“Toad!” suddenly came from the next room; it was the voice of the elder daughter, an indignant, hissing voice. “Toad!”
– Жаба! – вдруг послышалось из соседней комнаты; это был голос старшей дочери, негодующий, шипящий голос. – Жаба!
“Toad!” the younger repeated, like an echo. “Toad!”
– Жаба! – повторила, как эхо, младшая. – Жаба!