Big Volodya and Little Volodya
Володя большой и володя маленький
Headnote
1 "Big Volodya and Little Volodya" ("Володя большой и Володя маленький") is a compact, unsparing story of a young wife’s disillusionment, told almost entirely through Sofya Lvovna’s shifting inner monologue across a single day and night: a drunken troika ride, a visit to a convent, a sleepless night of religious dread, and a seduction the next morning that ends, a week later, in cold abandonment.
2 Sofya Lvovna, twenty-three, has married the much older Colonel Yagich ("Big Volodya"), a former ladies’ man of fifty-four, out of a mixture of calculation, fear of spinsterhood, boredom with her father, and a wish to spite her childhood friend and one-time love, Vladimir Mihailych ("Little Volodya"), a gifted, idle young scholar with a reputation of his own as a seducer. On a night of drunken sleigh-riding she insists on stopping at the convent where her former friend Olya has become a nun; the visit – and Olya’s transformed, bloodless calm – leaves Sofya Lvovna shaken, and back home, sobered, she admits to herself for the first time that she does not love her husband and never will. The next morning Little Volodya calls; over her protests that he treats her with contempt, and her plea that he give her some purpose, some way to "settle the question of life" as Olya has, he mocks her with a nonsense refrain ("tararaboombia"), refuses her every attempt at a serious conversation, and takes her to bed. A week later he drops her without explanation, and the story closes with Sofya Lvovna settled into a long, joyless routine: aimless cab rides, a husband she endures rather than loves, and daily visits to Olya’s cell to unload complaints that the nun receives only by rote.
3 Dating note: the corpus’s metadata for this file (source filename, works.yaml date field) places the story in 1892, in the same batch as the other stories translated from the 1892–1894 collected grouping. The standard Chekhov bibliography, however, dates the story to 1893: it was first published in Русские ведомости ( Russian Gazette), no. 100, 14 April 1893, over the signature Ан. Чехов, and later included, with minor revisions, in Chekhov’s 1894 collection Повести и рассказы. This discrepancy is flagged here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.
4 the story’s recurring French interjections (par depit, "out of pique"; Pardon, je ne suis pas seul, "Forgive me, I am not alone"; Merci) are left in French in the translation, as in the source, with a bracketed translator’s gloss at first occurrence, matching how an educated Russian readership of the period would have read them – code-switching into French being itself a marker of Sofya Lvovna’s and Yagich’s social class. Little Volodya’s nonsense refrain "тарарабумбия" is rendered as "tararaboombia," a nonce transliteration rather than a translation, since the phrase (drawn from a popular music-hall song of the period) is deliberately meaningless in the Russian too – Volodya’s answer to Sofya Lvovna’s plea for a "convincing word" is precisely that there is no word, only a mocking jingle. The "thousand-pood bell" (section 15) preserves the source’s unit (a pood being roughly 16.4 kg / 36 lb) to keep the concrete, almost comic-grotesque scale of the image; a pood-weight bell of that size would be enormous, and the hyperbole is Chekhov’s own. "Vladimir Nikitich" and "Vladimir Mihailych" are given by patronymic as in the source when the narration uses that form (chiefly in section 2 and in Yagich’s own dialogue), and as "Yagich" or "Big Volodya" / "Little Volodya" elsewhere, following the source’s own inconsistent but patterned usage.
– Let me go, I want to drive myself! I’ll sit beside the driver! – Sofya Lvovna was saying loudly. – Driver, wait, I’ll sit with you on the box.
– Пустите меня, я хочу сама править! Я сяду рядом с ямщиком! – говорила громко Софья Львовна. – Ямщик, погоди, я сяду с тобой на козлы.
She was standing up in the sleigh, and her husband Vladimir Nikitich and her childhood friend Vladimir Mihailych held her by the arms so that she would not fall. The troika was flying along swiftly.
Она стояла в санях, а ее муж Владимир Никитыч и друг детства Владимир Михайлыч держали ее за руки, чтобы она не упала. Тройка неслась быстро.
– I said we oughtn’t to have given her cognac, – Vladimir Nikitich whispered vexedly to his companion. – What a fellow you are, really!
– Я говорил, не следовало давать ей коньяку, – шепнул с досадой Владимир Никитич своему спутнику. – Экий ты, право!
The colonel knew from experience that in women like his wife Sofya Lvovna, a stormy, slightly tipsy gaiety was usually followed by hysterical laughter and then by tears. He was afraid that now, when they got home, instead of sleeping he would have to busy himself with compresses and drops.
Полковник знал по опыту, что у таких женщин, как его жена Софья Львовна, вслед за бурною, немножко пьяною веселостью обыкновенно наступает истерический смех и потом плач. Он боялся, что теперь, когда они приедут домой, ему, вместо того чтобы спать, придется возиться с компрессами и каплями.
– Whoa! – cried Sofya Lvovna. – I want to drive!
– Тпрр! – кричала Софья Львовна. – Я хочу править!
She was sincerely merry and triumphant. In the last two months, ever since her wedding day, she had been tormented by the thought that she had married Colonel Yagich out of calculation, and, as they say, par depit out of pique (French).; but today, at the roadhouse outside town, she had finally convinced herself that she loved him passionately. Despite his fifty-four years, he was so well-built, agile, supple, joked so charmingly and sang along with the gypsy girls. Really, old men nowadays are a thousand times more interesting than young ones, and it is as though old age and youth had traded roles. The colonel was two years older than her father, but could that circumstance possibly matter, when, to tell the truth, there was immeasurably more vital force, vigor, and freshness in him than in herself, though she was only twenty-three?
Она была искренно весела и торжествовала. В последние два месяца, с самого дня свадьбы, ее томила мысль, что она вышла за полковника Ягича по расчету и, как говорится, par depit с досады (франц.).; сегодня же в загородном ресторане она убедилась наконец, что любит его страстно. Несмотря на свои пятьдесят четыре года, он был так строен, ловок, гибок, так мило каламбурил и подпевал цыганкам. Право, теперь старики в тысячу раз интереснее молодых, и похоже на то, как будто старость и молодость поменялись своими ролями. Полковник старше ее отца на два года, но может ли это обстоятельство иметь какое-нибудь значение, если, говоря по совести, жизненной силы, бодрости и свежести в нем неизмеримо больше, чем в ней самой, хотя ей только двадцать три года?
"Oh, my darling! – she thought. – Wonderful man!"
"О, мой милый! – думала она. – Чудный!"
At the restaurant she had also convinced herself that not even a spark remained in her soul of her former feeling. Toward her childhood friend Vladimir Mihailych, or simply Volodya, whom only yesterday she had loved to distraction, to despair, she now felt completely indifferent. All evening tonight he had seemed to her limp, sleepy, uninteresting, insignificant, and his coolness, the way he habitually dodged paying the restaurant bills, had this time outraged her, and she had barely restrained herself from telling him: "If you’re poor, then stay home." Only the colonel had paid.
В ресторане она также убедилась, что от прежнего чувства в ее душе не осталось даже искры. К другу детства Владимиру Михайлычу, или, попросту, Володе, которого она еще вчера любила до сумасбродства, до отчаяния, теперь она чувствовала себя совершенно равнодушной. Сегодня весь вечер он казался ей вялым, сонным, неинтересным, ничтожным, и его хладнокровие, с каким он обыкновенно уклоняется от платежа по ресторанным счетам, на этот раз возмутило ее, и она едва удержалась, чтобы не сказать ему: "Если вы бедный, то сидите дома". Платил один только полковник.
Perhaps because trees, telegraph poles, and snowdrifts kept flashing past her eyes, the most varied thoughts kept coming into her head. She thought: the restaurant bill had come to a hundred and twenty, and the gypsies a hundred more, and tomorrow, if she wished, she could throw even a thousand roubles to the wind, while two months ago, before the wedding, she had not had three roubles of her own, and had to go to her father for every trifle. What a change in her life!
Оттого, быть может, что в глазах у нее мелькали деревья, телеграфные столбы и сугробы, самые разнообразные мысли приходили ей в голову. Она думала: по счету в ресторане уплачено сто двадцать и цыганам – сто, и завтра она, если захочет, может бросить на ветер хоть тысячу рублей, а два месяца назад, до свадьбы, у нее не было и трех рублей собственных, и за каждым пустяком приходилось обращаться к отцу. Какая перемена в жизни!
Her thoughts grew confused, and she remembered how Colonel Yagich, her present husband, when she was about ten, had courted her aunt, and everyone in the house said he had ruined her, and indeed her aunt often came to dinner with reddened eyes and was forever going off somewhere, and people said of her, poor thing, that she could find no peace. He had been very handsome then and had had an extraordinary success with women, so that the whole town knew him, and it was said of him that he called on his admirers every day, like a doctor on his patients. And now, even despite the gray hair, the wrinkles and the spectacles, his thin face, especially in profile, sometimes seemed handsome.
Мысли у нее путались, и она вспоминала, как полковник Ягич, ее теперешний муж, когда ей было лет десять, ухаживал за тетей, и все в доме говорили, что он погубил ее, и в самом деле тетя часто выходила к обеду с заплаканными глазами и все куда-то уезжала, и говорили про нее, что она, бедняжка, не находит себе места. Он был тогда очень красив и имел необычайный успех у женщин, так что его знал весь город, и рассказывали про него, будто он каждый день ездил с визитами к своим поклонницам, как доктор к больным. И теперь, даже несмотря на седину, морщины и очки, иногда его худощавое лицо, особенно в профиль, кажется прекрасным.
Sofya Lvovna’s father had been an army doctor and had once served in the same regiment as Yagich. Volodya’s father had also been an army doctor and had also once served in the same regiment as her father and Yagich. Despite his love affairs, often very complicated and troublesome, Volodya had studied excellently; he had finished his university course with great success and had now chosen foreign literature as his specialty and, it was said, was writing a dissertation. He lived in the barracks, with his father, an army doctor, and had no money of his own, though he was already thirty. As children Sofya Lvovna and he had lived in different apartments but under the same roof, and he used to come often to play with her, and they had been taught dancing and French together; but when he grew up and became a slender, very handsome young man, she began to feel shy of him, then fell madly in love with him and loved him right up until she married Yagich. He too had had an extraordinary success with women, almost since he was fourteen, and the ladies who were unfaithful to their husbands for his sake excused themselves on the grounds that it was only Little Volodya. Someone had recently told a story about him, that when he was a student he had lived in furnished rooms nearer the university, and every time you knocked at his door, his footsteps could be heard behind it and then a half-whispered apology: "Pardon, je ne suis pas seul" "Forgive me, I am not alone" (French).. Yagich would be delighted by this and would bless him for further exploits, as Derzhavin blessed Pushkin, and apparently loved him. The two of them would play billiards or piquet together for hours in silence, and if Yagich went off somewhere on a troika, he took Volodya along too, and Volodya let no one but Yagich into the secrets of his dissertation. In earlier days, when the colonel was younger, they had often found themselves rivals, but they had never been jealous of one another. In the society where they went about together, Yagich had been nicknamed Big Volodya, and his friend, Little Volodya.
Отец Софьи Львовны был военным доктором и служил когда-то в одном полку с Ягичем. Отец Володи тоже был военным доктором и тоже служил когда-то в одном полку с ее отцом и с Ягичем. Несмотря на любовные приключения, часто очень сложные и беспокойные, Володя учился прекрасно; он кончил курс в университете с большим успехом и теперь избрал своею специальностью иностранную литературу и, как говорят, пишет диссертацию. Живет он в казармах, у своего отца, военного доктора, и не имеет собственных денег, хотя ему уже тридцать лет. В детство Софья Львовна и он жили в разных квартирах, но под одною крышей, и он часто приходил к ней играть, и их вместе учили танцевать и говорить по-французски; но когда он вырос и сделался стройным, очень красивым юношей, она стала стыдиться его, потом полюбила безумно и любила до последнего времени, пока не вышла за Ягича. Он тоже имел необыкновенный успех у женщин, чуть ли не с четырнадцати лет, и дамы, которые для него изменяли своим мужьям, оправдывались тем, что Володя маленький. Про него недавно кто-то рассказывал, будто бы он, когда был студентом, жил в номерах, поближе к университету, и всякий раз, бывало, как постучишься к нему, то слышались за дверью его шаги и затем извинение вполголоса: "Pardon, je ne suis pas seul" "Простите, я не один" (франц.).. Ягич приходил от него в восторг и благословлял его на дальнейшее, как Державин Пушкина, и, по-видимому, любил его. Оба они по целым часам молча играли на бильярде или в пикет, и если Ягич ехал куда-нибудь на тройке, то брал с собою и Володю, и в тайны своей диссертации Володя посвящал только одного Ягича. В первое время, когда полковник был помоложе, они часто попадали в положение соперников, но никогда не ревновали друг к другу. В обществе, где они бывали вместе, Ягича прозвали Володей большим, а его друга – Володей маленьким.
In the sleigh, besides Big Volodya, Little Volodya, and Sofya Lvovna, there was one more person – Margarita Alexandrovna, or, as everyone called her, Rita, a cousin of Madame Yagich, an unmarried woman already past thirty, very pale, with black eyebrows, in pince-nez, who smoked cigarettes without a break, even in the bitter cold; there was always ash on her bosom and on her lap. She spoke through her nose, drawling out every word, was cold, could drink liqueurs and cognac as much as she liked without getting drunk, and told risqué anecdotes listlessly, tastelessly. At home she read thick journals from morning till evening, scattering them with ash, or ate frozen apples.
В санях, кроме Володи большого, Володи маленького и Софьи Львовны, находилась еще одна особа – Маргарита Александровна, или, как ее все звали, Рита, кузина госпожи Ягич, девушка уже за тридцать, очень бледная, с черными бровями, в pince-nez, курившая папиросы без передышки, даже на сильном морозе; всегда у нее на груди и на коленях был пепел. Она говорила в нос, растягивая каждое слово, была холодна, могла пить ликеры и коньяк, сколько угодно, и не пьянела, и двусмысленные анекдоты рассказывала вяло, безвкусно. Дома она от утра до вечера читала толстые журналы, обсыпая их пеплом, или кушала мороженые яблоки.
– Sonya, stop this madness, – she said in a singsong voice. – Really, it’s even foolish.
– Соня, перестань беситься, – сказала она нараспев. – Право, глупо даже.
As they came in sight of the tollgate the troika slowed, houses and people began to flash by, and Sofya Lvovna grew subdued, pressed close to her husband, and gave herself over entirely to her thoughts. Little Volodya sat facing her. Now, mixed in with her cheerful, light thoughts, dark ones began to creep in. She thought: this man sitting opposite her had known that she loved him, and he had, of course, believed the talk that she had married the colonel par depit. She had never once confessed her love to him and had not wanted him to know, and had hidden her feeling, but it was clear from his face that he understood her perfectly – and her pride suffered for it. But the most humiliating thing in her position was that after the wedding this Little Volodya had suddenly begun paying attention to her, which had never happened before, sitting with her for hours in silence or chattering about trifles, and now in the sleigh, without speaking to her, he was lightly treading on her foot and pressing her hand; evidently that was all he had wanted, that she should get married; and it was clear that he despised her and that she aroused in him an interest of only a certain kind, as a bad and improper woman. And when in her soul triumph and love for her husband mingled with a feeling of humiliation and wounded pride, a kind of defiant recklessness took hold of her, and she wanted then to climb onto the box and shout and whistle...
В виду заставы тройка понеслась тише, замелькали дома и люди, и Софья Львовна присмирела, прижалась к мужу и вся отдалась своим мыслям. Володя маленький сидел против. Теперь уже к веселым, легким мыслям стали примешиваться и мрачные. Она думала: этому человеку, который сидит против, было известно, что она его любила, и он, конечно, верил разговорам, что она вышла за полковника par depit. Она еще ни разу не признавалась ему в любви и не хотела, чтобы он знал, и скрывала свое чувство, но по лицу его видно было, что он превосходно понимал ее – и самолюбие ее страдало. Но в ее положении унизительнее всего было то, что после свадьбы этот Володя маленький вдруг стал обращать на нее внимание, чего раньше никогда не бывало, просиживал с ней по целым часам молча или болтая о пустяках, и теперь в санях, не разговаривая с нею, он слегка наступал ей на ногу и пожимал руку; очевидно, ему того только и нужно было, чтобы она вышла замуж; и очевидно было, что он презирает ее и что она возбуждает в нем интерес лишь известного свойства, как дурная и непорядочная женщина. И когда в ее душе торжество и любовь к мужу мешались с чувством унижения и оскорбленной гордости, то ею овладевал задор и хотелось тогда сесть на козлы и кричать, подсвистывать...
Just as they were driving past the women’s convent, the great thousand-pood bell struck. Rita crossed herself.
Как раз в то самое время, когда проезжали мимо женского монастыря, раздался удар большого тысячепудового колокола. Рита перекрестилась.
– Our Olya is in that convent, – said Sofya Lvovna, and she too crossed herself and gave a shudder.
– В этом монастыре наша Оля, – сказала Софья Львовна и тоже перекрестилась и вздрогнула.
– Why did she go into the convent? – asked the colonel.
– Зачем она пошла в монастырь? – спросил полковник.
– Par depit, – Rita answered crossly, evidently hinting at Sofya Lvovna’s marriage to Yagich. – Par depit is fashionable now. A challenge to the whole world. She used to be a giggler, a reckless flirt, loved nothing but balls and beaux, and then all at once, if you please! What a surprise!
– Par depit, – сердито ответила Рита, очевидно намекая на брак Софьи Львовны с Ягичем. – Теперь в моде это par depit. Вызов всему свету. Была хохотушка, отчаянная кокетка, любила только балы да кавалеров и вдруг – на, поди! Удивила!
– That isn’t true, – said Little Volodya, turning down the collar of his fur coat and showing his handsome face. – There’s no par depit about it, only sheer horror, if you want to know. Her brother Dmitri was sent to penal servitude, and now no one knows where he is. And her mother died of grief.
– Это неправда, – сказал Володя маленький, опуская воротник шубы и показывая свое красивое лицо. – Тут не par depit, а сплошной ужас, если хотите. Ее брата, Дмитрия, сослали в каторжные работы, и теперь неизвестно, где он. А мать умерла с горя.
He raised his collar again.
Он опять поднял воротник.
– And Olya did well, – he added dully. – To live in the position of a ward, and with such a treasure as Sofya Lvovna besides – that’s something to think about too!
– И хорошо сделала Оля, – добавил он глухо. – Жить на положении воспитанницы, да еще с таким золотом, как Софья Львовна, – тоже подумать надо!
Sofya Lvovna heard the note of contempt in his voice and wanted to say something rude to him, but held her tongue. That same defiant recklessness took hold of her again; she rose to her feet and cried out in a tearful voice:
Софья Львовна услышала в его голосе презрительный тон и хотела сказать ему дерзость, но промолчала. Ею опять овладел тот же задор; она поднялась на ноги и крикнула плачущим голосом:
– I want to go to matins! Driver, turn back! I want to see Olya!
– Я хочу к утрене! Ямщик, назад! Я хочу Олю видеть!
They turned back. The convent bell tolled deep and heavy, and it seemed to Sofya Lvovna as though something in it recalled Olya and her life. Bells began ringing in other churches too. When the driver reined in the troika, Sofya Lvovna leapt out of the sleigh and went quickly, alone, without an escort, toward the gates.
Повернули назад. Звон монастырского колокола был густой, и, как казалось Софье Львовне, что-то в нем напоминало об Оле и ее жизни. Зазвонили и в других церквах. Когда ямщик осадил тройку, Софья Львовна выскочила из саней и одна, без провожатого, быстро пошла к воротам.
– Quick, please! – her husband called after her. – It’s late already!
– Скорей, пожалуйста! – крикнул ей муж. – Уже поздно!
She walked through the dark gateway, then along the avenue leading from the gate to the main church, and the snow crunched under her feet, and the ringing sounded now right overhead and seemed to penetrate her whole being. Here was the church door, three steps down, then the vestibule with images of saints on either side, a smell of juniper and incense, another door, and a dark little figure opened it and bowed very low... The service had not yet begun in the church. One nun was walking about near the iconostasis lighting candles on the stands, another was lighting the candelabrum. Here and there, closer to the columns and the side chapels, dark figures stood motionless. "So however they are standing now, that is how they will stay until morning," thought Sofya Lvovna, and it seemed to her dark, cold, and dreary there – drearier than in a graveyard. With a feeling of boredom she looked at the motionless, frozen figures, and suddenly her heart contracted. For some reason, in one of the nuns, a small woman with thin shoulders and a black kerchief on her head, she recognized Olya, though Olya, when she had gone into the convent, had been plump and had seemed taller. Hesitantly, growing strangely agitated, Sofya Lvovna went up to the novice and looked over her shoulder into her face, and recognized Olya.
Она прошла темными воротами, потом по аллее, которая вела от ворот к главной церкви, и снежок хрустел у нее под ногами, и звон раздавался уже над самою головой и, казалось, проникал во все ее существо. Вот церковная дверь, три ступеньки вниз, затем притвор с изображениями святых по обе стороны, запахло можжевельником и ладаном, опять дверь, и темная фигурка отворяет ее и кланяется низко-низко... В церкви служба еще не начиналась. Одна монашенка ходила около иконостаса и зажигала свечи на ставниках, другая зажигала паникадило. Там и сям, ближе к колоннам и боковым приделам, стояли неподвижно черные фигуры. "Значит, как они стоят теперь, так уж не сойдут до самого утра", – подумала Софья Львовна, и ей показалось тут темно, холодно, скучно, – скучнее, чем на кладбище. Она с чувством скуки поглядела на неподвижные, застывшие фигуры, и вдруг сердце у нее сжалось. Почему-то в одной из монашенок, небольшого роста, с худенькими плечами и с черною косынкой на голове она узнала Олю, хотя Оля, когда уходила в монастырь, была полная и как будто повыше. Нерешительно, сильно волнуясь отчего-то, Софья Львовна подошла к послушнице и через плечо поглядела ей в лицо, и узнала Олю.
– Olya! – she said, and clasped her hands together, and could no longer speak for emotion. – Olya!
– Оля! – сказала она и всплеснула руками, и уж не могла говорить от волнения. – Оля!
The nun recognized her at once, raised her eyebrows in surprise, and her pale, freshly washed, clean face, and even, it seemed, the white kerchief edge visible from under her headdress, brightened with joy.
Монашенка тотчас же узнала ее, удивленно подняла брови, и ее бледное, недавно умытое, чистое лицо и даже, как показалось, ее белый платочек, который виден был из-под косынки, просияли от радости.
– See what a miracle the Lord has sent, – she said, and she too clasped her thin, pale little hands together.
– Вот господь чудо послал, – сказала она и тоже всплеснула своими худыми, бледными ручками.
Sofya Lvovna embraced her tightly and kissed her, and was afraid all the while that she might smell of wine.
Софья Львовна крепко обняла ее и поцеловала, и боялась при этом, чтобы от нее не пахло вином.
– And we were just driving by and remembered you, – she said, quite out of breath, as though from fast walking. – How pale you are, good heavens! I... I’m so glad to see you. Well, how are you? Do you miss things?
– А мы сейчас ехали мимо и вспомнили про тебя, – говорила она, запыхавшись, как от быстрой ходьбы. – Какая ты бледная, господи! Я... я очень рада тебя видеть. Ну, что? Как? Скучаешь?
Sofya Lvovna glanced around at the other nuns and went on in a lower voice:
Софья Львовна оглянулась на других монахинь и продолжала уже тихим голосом:
– We’ve had so many changes... You know, I’ve married Yagich, Vladimir Nikitich. You remember him, surely... I’m very happy with him.
– У нас столько перемен... Ты знаешь, я замуж вышла за Ягича, Владимира Никитича. Ты его помнишь, наверное... Я очень счастлива с ним.
– Well, thank God. And is your papa well?
– Ну, слава богу. А папа твой здоров?
– He’s well. He often remembers you. Olya, do come and see us over the holidays. You hear?
– Здоров. Часто про тебя вспоминает. Ты же, Оля, приходи к нам на праздниках. Слышишь?
– I’ll come, – said Olya, and she gave a faint smile. – I’ll come on the second day.
– Приду, – сказала Оля и усмехнулась. – Я на второй день приду.
Sofya Lvovna, not knowing herself why, began to cry, and cried in silence for a moment, then wiped her eyes and said:
Софья Львовна, сама не зная отчего, заплакала и минутку плакала молча, потом вытерла глаза и сказала:
– Rita will be so sorry she didn’t see you. She’s with us too. And Volodya is here. They’re by the gates. How glad they’d be to see you! Let’s go to them, the service hasn’t begun yet.
– Рита будет очень жалеть, что тебя не видела. Она тоже с нами. И Володя тут. Они около ворот. Как бы они были рады, если бы ты повидалась с ними! Пойдем к ним, ведь служба еще не начиналась.
– Let’s go, – agreed Olya.
– Пойдем, – согласилась Оля.
She crossed herself three times and went with Sofya Lvovna to the door.
Она перекрестилась три раза и вместе с Софьей Львовной пошла к выходу.
– So you say, Sonechka, that you’re happy? – she asked, once they were outside the gate.
– Так ты говоришь, Сонечка, счастлива? – спросила она, когда вышли за ворота.
– Very.
– Очень.
– Well, thank God.
– Ну, слава богу.
Big Volodya and Little Volodya, seeing the nun, got out of the sleigh and greeted her respectfully; both were visibly touched by her pale face and black monastic dress, and both were pleased that she had remembered them and had come to say hello. So that she should not be cold, Sofya Lvovna wrapped her in a lap-robe and covered her with one flap of her own fur coat. Her recent tears had eased and cleared her soul, and she was glad that this noisy, restless, and, in truth, none-too-clean night had unexpectedly ended so purely and gently. And in order to keep Olya near her a little longer, she suggested:
Володя большой и Володя маленький, увидев монашенку, вышли из саней и почтительно поздоровались; оба были заметно тронуты, что у нее бледное лицо и черное монашеское платье, и обоим было приятно, что она вспомнила про них и пришла поздороваться. Чтобы ей не было холодно, Софья Львовна окутала ее в плед и прикрыла одною полой своей шубы. Недавние слезы облегчили и прояснили ей душу, и она была рада, что эта шумная, беспокойная и в сущности нечистая ночь неожиданно кончилась так чисто и кротко. И чтобы удержать подольше около себя Олю, она предложила:
– Let’s take her for a drive! Olya, get in, just a little way.
– Давайте ее прокатим! Оля, садись, мы немножко.
The men expected the nun to refuse – saints don’t go riding on troikas – but to their surprise she agreed and got into the sleigh. And as the troika went flying toward the tollgate, everyone was silent, taking care only to see that she was comfortable and warm, and each of them thought about what she had been like before and what she was like now. Her face now was impassive, not very expressive, cold and pale, transparent, as though water flowed in her veins instead of blood. But two or three years ago she had been plump and rosy, had talked about suitors, and had laughed at the least trifle...
Мужчины ожидали, что монашенка откажется, – святые на тройках не ездят, – но к их удивлению она согласилась и села в сани. И когда тройка помчалась к заставе, все молчали и только старались, чтобы ей было удобно и тепло, и каждый думал о том, какая она была прежде и какая теперь. Лицо у нее теперь было бесстрастное, мало выразительное, холодное и бледное, прозрачное, будто в жилах ее текла вода, а не кровь. А года два-три назад она была полной, румяной, говорила о женихах, хохотала от малейшего пустяка...
Near the tollgate the troika turned back; when it stopped by the convent some ten minutes later, Olya got out of the sleigh. The bells on the belltower were already chiming.
Около заставы тройка повернула назад; когда она минут через десять остановилась около монастыря, Оля вышла из саней. На колокольне уже перезванивали.
– God save you, – said Olya, and bowed low, in the monastic way.
– Спаси вас господи, – сказала Оля и низко, по-монашески поклонилась.
– Now do come, Olya.
– Так ты же приходи, Оля.
– I’ll come, I’ll come.
– Приду, приду.
She walked quickly off and soon vanished through the dark gateway. And after that, for some reason, once the troika drove on, it grew sad, terribly sad. Everyone was silent. Sofya Lvovna felt a weakness through her whole body and lost heart; that she had made the nun get into the sleigh and go riding on a troika, in tipsy company, now seemed to her foolish, tactless, and something like sacrilege; along with the wine, the desire to deceive herself had left her too, and it was now quite clear to her that she did not love her husband and could not love him, that it was all nonsense and folly. She had married for calculation, because, as her boarding-school friends put it, he was madly rich, and because she was terrified of remaining an old maid like Rita, and because her father, the doctor, had bored her, and because she had wanted to spite Little Volodya. If she could have foreseen, when she was marrying, how heavy, uncanny, and hideous it would be, she would not have consented to be married for anything in the world. But now there was no mending the harm. She would have to make her peace with it.
Она быстро пошла и скоро исчезла в темных воротах. И после этого почему-то, когда тройка поехала дальше, стало грустно-грустно. Все молчали. Софья Львовна почувствовала во всем теле слабость и пала духом; то, что она заставила монашенку сесть в сани и прокатиться на тройке, в нетрезвой компании, казалось ей уже глупым, бестактным и похожим на кощунство; вместе с хмелем у нее прошло и желание обманывать себя, и для нее уже ясно было, что мужа своего она не любит и любить не может, что все вздор и глупость. Она вышла из расчета, потому что он, по выражению ее институтских подруг, безумно богат и потому что ей страшно было оставаться в старых девах, как Рита, и потому, что надоел отец-доктор и хотелось досадить Володе маленькому. Если бы она могла предположить, когда выходила, что это так тяжело, жутко и безобразно, то она ни за какие блага в свете не согласилась бы венчаться. Но теперь беды не поправишь. Надо мириться.
They arrived home. Getting into the warm, soft bed and pulling up the blanket, Sofya Lvovna remembered the dark vestibule, the smell of incense, and the figures by the columns, and she felt a kind of dread at the thought that those figures would go on standing motionless the whole time she slept. Matins would be long, endlessly long, then the hours, then the liturgy, the moleben...
Приехали домой. Ложась в теплую мягкую постель и укрываясь одеялом, Софья Львовна вспомнила темный притвор, запах ладана и фигуры у колонн, и ей было жутко от мысли, что эти фигуры будут стоять неподвижно все время, пока она будет спать. Утреня будет длинная-длинная, потом часы, потом обедня, молебен...
"But there is a God, surely there is, and I must certainly die, so sooner or later I must think about my soul, about eternal life, like Olya. Olya is saved now, she has settled every question for herself... But what if there is no God? Then her life has been wasted. What do you mean, wasted? Why wasted?"
"Но ведь бог есть, наверное есть, и я непременно должна умереть, значит, надо рано или поздно подумать о душе, о вечной жизни, как Оля. Оля теперь спасена, она решила для себя все вопросы... Но если бога нет? Тогда пропала ее жизнь. То есть как пропала? Почему пропала?"
And a minute later the thought crept into her head again:
А через минуту в голову опять лезет мысль:
"There is a God, death will surely come, one must think about one’s soul. If Olya were to see her own death this very minute, she would not be afraid. She is ready. And, above all, she has already settled the question of life for herself. There is a God... yes... But can there really be no other way out except to go into a convent? For to go into a convent – that means renouncing life, destroying it..."
"Бог есть, смерть непременно придет, надо о душе подумать. Если Оля сию минуту увидит свою смерть, то ей не будет страшно. Она готова. А главное, она уже решила для себя вопрос жизни. Бог есть... да... Но неужели нет другого выхода, как только идти в монастырь? Ведь идти в монастырь – значит отречься от жизни, погубить ее..."
Sofya Lvovna began to feel a little afraid; she buried her head under the pillow.
Софье Львовне становилось немножко страшно; она спрятала голову под подушку.
– I mustn’t think about this, – she whispered. – I mustn’t...
– Не надо об этом думать, – шептала она. – Не надо...
Yagich was walking about in the next room on the carpet, his spurs jingling softly, thinking about something. It occurred to Sofya Lvovna that this man was close and dear to her in one thing only: that he too was called Vladimir. She sat up in bed and called out tenderly:
Ягич ходил в соседней комнате по ковру, мягко звеня шпорами, и о чем-то думал. Софье Львовне пришла мысль, что этот человек близок и дорог ей только в одном: его тоже зовут Владимиром. Она села на постель и позвала нежно:
– Volodya!
– Володя!
– What is it? – her husband answered.
– Что тебе? – отозвался муж.
– Nothing.
– Ничего.
She lay down again. There came a sound of ringing, perhaps the same convent bell, and once again she remembered the vestibule and the dark figures, and thoughts of God and inevitable death began to stir in her head, and she pulled the blanket over her head so as not to hear the ringing; she reflected that before old age and death arrived, a long, long life still stretched ahead, and day after day she would have to reckon with the closeness of a man she did not love, who had just now come into the bedroom and was lying down to sleep, and she would have to stifle within herself a hopeless love for another man – young, charming, and, as it seemed to her, extraordinary. She glanced at her husband and meant to wish him good night, but instead suddenly burst into tears. She was vexed with herself.
Она опять легла. Послышался звон, быть может, тот же самый монастырский, припомнились ей опять притвор и темные фигуры, забродили в голове мысли о боге и неизбежной смерти, и она укрылась с головой, чтобы не слышать звона; она сообразила, что прежде чем наступят старость и смерть, будет еще тянуться длинная-длинная жизнь, и изо дня в день придется считаться с близостью нелюбимого человека, который вот пришел уже в спальню и ложится спать, и придется душить в себе безнадежную любовь к другому – молодому, обаятельному и, как казалось ей, необыкновенному. Она взглянула на мужа и хотела пожелать ему доброй ночи, но вместо этого вдруг заплакала. Ей было досадно на себя.
– Well, here goes the music again! – said Yagich, putting the stress on the second syllable.
– Ну, начинается музыка! – проговорил Ягич, делая ударение на зы.
She did not calm down until late, not until nearly ten in the morning; she stopped crying and trembling all over, but by then a violent headache had set in. Yagich was hurrying to the late liturgy and in the next room was grumbling at his orderly, who was helping him dress. He came into the bedroom once, his spurs jingling softly, and took something, then came in a second time, already in his epaulettes and decorations, limping slightly from rheumatism, and for some reason it seemed to Sofya Lvovna that he moved and looked like a bird of prey.
Она успокоилась, но поздно, только к десятому часу утра; она перестала плакать и дрожать всем телом, но зато у ней начиналась сильная головная боль. Ягич торопился к поздней обедне и в соседней комнате ворчал на денщика, который помогал ему одеваться. Он вошел в спальню раз, мягко звеня шпорами, и взял что-то, потом в другой раз – уже в эполетах и орденах, чуть-чуть прихрамывая от ревматизма, и Софье Львовне показалось почему-то, что он ходит и смотрит как хищник.
She heard Yagich ring up on the telephone.
Она слышала, как Ягич позвонил у телефона.
– Be so kind as to connect me with the Vasilyevsky barracks! – he said; and a minute later: – The Vasilyevsky barracks? Please call Doctor Salimovich to the telephone... – And a minute after that: – Who is speaking? Is that you, Volodya? Very glad. Ask your father, my dear fellow, to come round to us at once, will you – my wife has quite gone to pieces after last night. Not at home, you say? Hm... Thank you. Excellent... much obliged... Merci.
– Будьте добры, соедините с Васильевскими казармами! – сказал он; а через минуту: – Васильевские казармы? Пригласите, пожалуйста, к телефону доктора Салимовича... – И еще через минуту: – С кем говорю? Ты, Володя? Очень рад. Попроси, милый, отца приехать сейчас к нам, а то моя супруга сильно расклеилась после вчерашнего. Нет дома, говоришь? Гм... Благодарю. Прекрасно... премного обяжешь... Merci.
Yagich came into the bedroom a third time, bent over his wife, made the sign of the cross over her, gave her his hand to kiss (women who loved him kissed his hand, and he had grown used to it), and said he would be back for dinner. And he went out.
Ягич в третий раз вошел в спальню, нагнулся к жене, перекрестил ее, дал ей поцеловать свою руку (женщины, которые его любили, целовали ему руку, и он привык к этому) и сказал, что вернется к обеду. И вышел.
Toward twelve o’clock the maid announced that Vladimir Mihailych had called. Sofya Lvovna, swaying with weariness and headache, hurriedly put on her wonderful new lilac-colored dressing gown with the fur trim, hastily arranged her hair somehow or other; she felt an inexpressible tenderness in her soul and trembled with joy and with the fear that he might leave. If only she could just look at him.
В двенадцатом часу горничная доложила, что пришли Владимир Михайлыч. Софья Львовна, пошатываясь от усталости и головной боли, быстро надела свой новый удивительный капот сиреневого цвета, с меховою обшивкой, наскоро кое-как причесалась; она чувствовала в своей душе невыразимую нежность и дрожала от радости и страха, что он может уйти. Ей бы только взглянуть на него.
Little Volodya came calling properly, as one should, in a tailcoat and white tie. When Sofya Lvovna came into the drawing room, he kissed her hand and sincerely regretted that she was unwell. Then, when they sat down, he praised her dressing gown.
Володя маленький пришел с визитом, как следует, во фраке и в белом галстуке. Когда в гостиную вошла Софья Львовна, он поцеловал у нее руку и искренно пожалел, что она нездорова. Потом, когда сели, похвалил ее капот.
– I was quite upset by yesterday’s meeting with Olya, – she said. – At first I found it dreadful, but now I envy her. She’s an unshakeable rock, you couldn’t move her an inch; but surely, Volodya, wasn’t there another way out for her? Can burying oneself alive really mean settling the question of life? Why, that’s death, not life.
– А меня расстроило вчерашнее свидание с Олей, – сказала она. – Сначала мне было жутко, но теперь я ей завидую. Она – несокрушимая скала, ее с места не сдвинешь; но неужели, Володя, у нее не было другого выхода? Неужели погребать себя заживо значит решать вопрос жизни? Ведь это смерть, а не жизнь.
At the memory of Olya something like tender emotion showed on Little Volodya’s face.
При воспоминании об Оле на лице у Володи маленького показалось умиление.
– Now you, Volodya, are a clever man, – said Sofya Lvovna, – teach me how to do exactly as she has done. Of course I don’t believe, and I wouldn’t go into a convent, but surely one could do something of equal weight. Life isn’t easy for me, – she went on, after a little silence. – Teach me, then... Tell me something to convince me. Say just one word.
– Вот вы, Володя, умный человек, – сказала Софья Львовна, – научите меня, чтобы я поступила точно так же, как она. Конечно, я неверующая и в монастырь не пошла бы, но ведь можно сделать что-нибудь равносильное. Мне не легко живется, – продолжала она, помолчав немного. – Научите же... Скажите мне что-нибудь убедительное. Хоть одно слово скажите.
– One word? If you like: tararaboombia.
– Одно слово? Извольте: тарарабумбия.
– Volodya, why do you despise me? – she asked eagerly. – You talk to me in a certain, forgive me, foppish way, the way one doesn’t talk to friends or to decent women. You’ve had success as a scholar, you love your science, but why do you never speak to me about science? Why? Am I not worthy?
– Володя, за что вы меня презираете? – спросила она живо. – Вы говорите со мной каким-то особенным, простите, фатовским языком, как не говорят с друзьями и с порядочными женщинами. Вы имеете успех как ученый, вы любите науку, но отчего вы никогда не говорите со мной о науке? Отчего? Я недостойна?
Little Volodya frowned with annoyance and said:
Володя маленький досадливо поморщился и сказал:
– Why have you suddenly taken it into your head to want science? Or perhaps you’d like a constitution? Or perhaps some sturgeon with horseradish?
– Отчего это вам так вдруг науки захотелось? А, может, хотите конституции? Или, может, севрюжины с хреном?
– Well, all right, I’m a worthless, trashy, unprincipled, shallow woman... I’ve a mass, a mass of faults, I’m a hysteric, a spoiled woman, and I ought to be despised for it. But you, Volodya, are ten years older than I am, and my husband is thirty years older than I am. I grew up before your very eyes, and if you had wanted to, you could have made anything you liked of me, even an angel. But you... (her voice trembled) you’ve treated me horribly. Yagich married me when he was already old, but you...
– Ну, хорошо, я ничтожная, дрянная, беспринципная, недалекая женщина... У меня тьма, тьма ошибок, я психопатка, испорченная, и меня за это презирать надо. Но ведь вы, Володя, старше меня на десять лет, а муж старше меня на тридцать лет. Я росла на ваших глазах, и если бы вы захотели, то могли бы сделать из меня всё, что вам угодно, хоть ангела. Но вы... (голос у нее дрогнул) поступаете со мной ужасно. Ягич женился на мне, когда уже постарел, а вы...
– Come, come now, that’s enough, – said Volodya, moving closer and kissing both her hands. – Let’s leave the philosophizing and the proving of things to the Schopenhauers, and let’s kiss these little hands ourselves.
– Ну, полно, полно, – сказал Володя, садясь поближе и целуя ей обе руки. – Предоставим Шопенгауэрам философствовать и доказывать всё, что им угодно, а сами будем целовать эти ручки.
– You despise me, and if you knew how I suffer for it! – she said hesitantly, knowing in advance that he would not believe her. – And if you knew how I long to change, to begin a new life! I think of it with rapture, – she said, and indeed tears of rapture came to her eyes. – To be a good, honest, clean person, not to lie, to have a purpose in life.
– Вы меня презираете и если б вы знали, как я страдаю от этого! – сказала она нерешительно, заранее зная, что он ей не поверит. – А если б вы знали, как мне хочется измениться, начать новую жизнь! Я с восторгом думаю об этом, – проговорила она и в самом деле прослезилась от восторга. – Быть хорошим, честным, чистым человеком, не лгать, иметь цель в жизни.
– Now, now, now, please don’t put on an act! I don’t like it! – said Volodya, and his face took on a petulant expression. – Really, it’s just like being on stage. Let’s behave like human beings.
– Ну, ну, ну, пожалуйста, не ломайтесь! Не люблю! – сказал Володя, и лицо его приняло капризное выражение. – Ей-богу, точно на сцене. Будем держать себя по-человечески.
So that he should not lose his temper and leave, she began justifying herself, and, to please him, forced a smile, and again began talking about Olya, and about how she longed to settle the question of her own life, to become a real human being.
Чтобы он не рассердился и не ушел, она стала оправдываться и в угоду ему насильно улыбнулась, и опять заговорила об Оле, и про то, как ей хочется решить вопрос своей жизни, стать человеком.
– Tara... ra... boombia... – he began to hum under his breath. – Tara... ra... boombia!
– Тара... ра... бумбия... – запел он вполголоса. – Тара... ра... бумбия!
And unexpectedly he caught her by the waist. And she, without knowing herself what she was doing, laid her hands on his shoulders and for a minute, as though in a kind of daze, gazed with delight at his clever, mocking face, his forehead, his eyes, his fine beard...
И неожиданно взял ее за талию. А она, сама не зная, что делает, положила ему на плечи руки и минуту с восхищением, точно в чаду каком-то, смотрела на его умное, насмешливое лицо, лоб, глаза, прекрасную бороду...
– You’ve known for a long time that I love you, – she confessed to him, and blushed painfully, and felt that even her lips were twisting convulsively with shame. – I love you. Then why do you torment me?
– Ты сам давно знаешь, я люблю тебя, – созналась она ему и мучительно покраснела, и почувствовала, что у нее даже губы судорожно покривились от стыда. – Я тебя люблю. Зачем же ты меня мучаешь?
She closed her eyes and kissed him hard on the lips, and for a long while, a whole minute perhaps, could not bring herself to end that kiss, though she knew it was improper, that he himself might think ill of her, that a servant might come in...
Она закрыла глаза и крепко поцеловала его в губы, и долго, пожалуй, с минуту, никак не могла кончить этого поцелуя, хотя знала, что это неприлично, что он сам может осудить ее, может войти прислуга...
– Oh, how you torment me! – she repeated.
– О, как ты меня мучаешь! – повторила она.
When, half an hour later, he, having gotten what he had wanted, was sitting in the dining room having a bite to eat, she stood before him on her knees and gazed hungrily into his face, and he told her that she looked like a little dog waiting to be tossed a scrap of ham. Then he sat her on one knee and, rocking her like a child, began to sing:
Когда через полчаса он, получивший то, что ему нужно было, сидел в столовой и закусывал, она стояла перед ним на коленях и с жадностью смотрела ему в лицо, и он говорил ей, что она похожа на собачку, которая ждет, чтоб ей бросили кусочек ветчины. Потом он посадил ее к себе на одно колено и, качая как ребенка, запел:
– Tara... raboombia... Tara... raboombia!
– Тара... рабумбия... Тара... рабумбия!
And when he was getting ready to leave, she asked him in a passionate voice:
А когда он собрался уходить, она спрашивала его страстным голосом:
– When? Today? Where?
– Когда? Сегодня? Где?
And she stretched out both hands toward his mouth, as though wishing to snatch the answer with her very hands.
И она протянула к его рту обе руки, как бы желая схватить ответ даже руками.
– Today’s hardly convenient, – he said, after thinking it over. – Perhaps tomorrow.
– Сегодня едва ли это удобно, – сказал он, подумав. – Вот разве завтра.
And they parted. Before dinner Sofya Lvovna drove to the convent to see Olya, but there she was told that Olya was somewhere reading the psalter over a dead person. From the convent she drove to her father’s and did not find him at home either, then she changed drivers and began riding about the streets and lanes with no purpose at all, and rode about like that until evening. And for some reason, all the while, she kept remembering that same aunt with the reddened eyes, who could find no peace.
И они расстались. Перед обедом Софья Львовна поехала в монастырь к Оле, но там сказали ей, что Оля где-то по покойнике читает псалтирь. Из монастыря она поехала к отцу и тоже не застала дома, потом переменила извозчика и стала ездить по улицам и переулкам без всякой цели, и каталась так до вечера. И почему-то при этом вспоминалась ей та самая тетя с заплаканными глазами, которая не находила себе места.
And that night they went riding on troikas again and listened to the gypsies at the roadhouse outside town. And when they drove past the convent again, Sofya Lvovna remembered Olya, and felt a kind of dread at the thought that for the girls and women of her circle there was no other way out except to go on endlessly riding on troikas and telling lies, or else to go into a convent and mortify the flesh... And the next day there was another meeting, and again Sofya Lvovna drove about the city alone in a cab and remembered her aunt.
А ночью опять катались на тройках и слушали цыган в загородном ресторане. И когда опять проезжали мимо монастыря, Софья Львовна вспоминала про Олю, и ей становилось жутко от мысли, что для девушек и женщин ее круга нет другого выхода, как не переставая кататься на тройках и лгать или же идти в монастырь, убивать плоть... А на другой день было свидание, и опять Софья Львовна ездила по городу одна на извозчике и вспоминала про тетю.
A week later Little Volodya threw her over. And after that life went on as before, just as uninteresting, dreary, and at times even agonizing. The colonel and Little Volodya played billiards and piquet for hours at a stretch, Rita told her anecdotes tastelessly and listlessly, Sofya Lvovna kept riding about in cabs and begging her husband to take her out on the troika.
Через неделю Володя маленький бросил ее. И после этого жизнь пошла по-прежнему, такая же неинтересная, тоскливая и иногда даже мучительная. Полковник и Володя маленький играли подолгу на бильярде и в пикет, Рита безвкусно и вяло рассказывала анекдоты, Софья Львовна все ездила на извозчике и просила мужа, чтобы он покатал ее на тройке.
Calling in at the convent almost every day, she wearied Olya, complaining to her of her unbearable sufferings, and wept, and felt all the while that something unclean, pitiful, worn-out entered the cell together with her, while Olya, mechanically, in the tone of a well-learned lesson, told her that it was all nothing, that it would all pass, and God would forgive.
Заезжая почти каждый день в монастырь, она надоедала Оле, жаловалась ей на свои невыносимые страдания, плакала и при этом чувствовала, что в келью вместе с нею входило что-то нечистое, жалкое, поношенное, а Оля машинально, тоном заученного урока говорила ей, что всё это ничего, всё пройдет и бог простит.