Anna on the Neck
Анна на шее
Headnote
1 "Anna on the Neck" ("Анна на шее") is built on a pun that cannot be carried over into English by the title alone, so it is spelled out here. Anna is the given name of the story’s eighteen-year-old heroine, but "Anna" (Анна, or "St. Anna") is also the name of an imperial Russian civil decoration – the Order of St. Anna – which in its second-class grade was worn on a ribbon around the neck. Early in the story, Modest Alexeich, the fifty-two-year-old official Anya has just married, recalls an anecdote about a colleague, Kosorotov, who received the Order of St. Anna at the very moment his quarrelsome wife (also named Anna) had returned to him, prompting a superior to joke that the man now had "three Annas: one in the buttonhole, two on the neck" – one worn as a decoration, one worn, so to speak, as a wife. Modest Alexeich tells the story hoping for the same decoration himself one day, without any apparent sense that he is describing his own marriage in advance. By the story’s end he has in fact received the Anna, second class, and the same superior repeats the same joke to him almost verbatim – except that by then Anya herself has become, functionally, the "second Anna," a possession and an asset rather than a person, worn as visibly and as instrumentally as the medal itself. The story’s title is therefore not merely the heroine’s name but the whole of its irony in miniature: a wife literalized as a decoration hung around a man’s neck.
2 Anya, not yet eighteen, is married off in a bare, joyless ceremony to Modest Alexeich, a pompous, penny-pinching civil servant more than thirty years her senior, arranged by family friends chiefly to solve the financial ruin of her household: her father, Pyotr Leontyich, a drawing master, took to drink after his wife’s death, and Anya, as the eldest child, has been supporting her father and her two younger brothers, Petya and Andryusha, on nothing. Modest Alexeich turns out to be controlling and stingy in equal measure – he polices Anya’s every gesture in society, lectures her and her family on duty and thrift, gives her jewelry rather than money, and periodically inventories her belongings – while contributing nothing to keep her father and brothers from destitution. The turning point comes at the provincial nobility’s winter ball, where Anya, dressed at last as her elegant, long-dead mother once dressed her, discovers that she is beautiful, charming, and – decisively – desired: first by an anonymous officer, then by the wealthy libertine Artynov, and finally by "his Excellency" himself, Modest Alexeich’s own superior. Overnight she grasps that her looks are a form of capital her husband’s rank-consciousness cannot touch, and she begins spending his money, ignoring him, and building a glittering social life with Artynov and the local elite. Modest Alexeich, far from objecting, is delighted: Anya’s favor with his Excellency gets him the promotion and the very decoration – the Anna, second class – that the story opened by anticipating. The story closes on its bleakest note: as Anya rides past in a carriage with Artynov, oblivious, her father and brothers, now destitute and drink-ravaged without the pittance she used to bring them, can only watch her go by.
3 Dating note: the corpus’s works.yaml entry for this file gives the date as 1894, matching the source filename and its placement in the source-manuscript batch. The story is, however, standardly dated in Chekhov bibliography to 1895 – it was first published in Русские ведомости (Russian Gazette), no. 286, 22 October 1895. This discrepancy is flagged here rather than silently corrected, per corpus policy of not hand-editing dating metadata outside works.yaml itself; it is noted for whoever next reconciles the corpus’s date fields against the standard bibliography.
4 the title pun (see Section 1 above) is carried entirely by exposition rather than by any wordplay reproducible in English, since English has no comparable coincidence between a woman’s name and the name of a decoration; the glossary sidecar for this work expands on the Order of St. Anna itself. Modest Alexeich’s verbal tic of citing bureaucratic-legalistic connective phrases ("inasmuch as,proceeding from the position that,in view of what has just been said" –) is translated to preserve the same inflated, hollow officialese register rather than being smoothed into ordinary English syntax. "Его сиятельство," literally "his illustriousness/serenity," a form of address for a prince or count, is rendered throughout as "his Excellency" for readability, following the usual English-translation convention for this title, though it technically denotes a princely rather than merely excellent rank; a glossary note flags the distinction. The diminutive "papochka," used repeatedly by Anya’s brothers pleading with their drunken father, is kept untranslated (rather than rendered "daddy" or "papa dear") to preserve its specific, childlike Russian coloring, matching how the corpus treats other untranslated Russian diminutives and forms of address elsewhere. "Bijoux," a French borrowing already present in the Russian source (marked there with the source’s own bracketed gloss), is likewise kept in French, per the source’s own code-switching.
I
I
After the wedding there was not even a light refreshment; the young couple drank a glass each, changed their clothes, and drove to the station. Instead of a merry wedding ball and supper, instead of music and dancing – a pilgrimage two hundred versts away. Many approved of this, saying that Modest Alexeich was already a man of rank and no longer young, and a noisy wedding might, perhaps, have looked not quite proper; besides, it is dull to listen to music when a fifty-two-year-old official is marrying a girl who has scarcely turned eighteen. It was also said that Modest Alexeich, being a man of principle, had got up this trip to the monastery chiefly in order to make his young wife understand that even in marriage he gave first place to religion and morality.
После венчания не было даже легкой закуски; молодые выпили по бокалу, переоделись и поехали на вокзал. Вместо веселого свадебного бала и ужина, вместо музыки и танцев – поездка на богомолье за двести верст. Многие одобряли это, говоря, что Модест Алексеич уже в чинах и не молод, и шумная свадьба могла бы, пожалуй, показаться не совсем приличной; да и скучно слушать музыку, когда чиновник 52 лет женится на девушке, которой едва минуло 18. Говорили также, что эту поездку в монастырь Модест Алексеич, как человек с правилами, затеял, собственно, для того, чтобы дать понять своей молодой жене, что и в браке он отдает первое место религии и нравственности.
The young couple were seen off. A crowd of fellow officials and relatives stood with their glasses waiting for the train to start, so as to shout hurrah, and Pyotr Leontyich, the father, in a top hat and a schoolmaster’s frock coat, already drunk and already very pale, kept reaching toward the window with his glass and saying beseechingly:
Молодых провожали. Толпа сослуживцев и родных стояла с бокалами и ждала, когда пойдет поезд, чтобы крикнуть ура, и Петр Леонтьич, отец, в цилиндре, в учительском фраке, уже пьяный и уже очень бледный, всё тянулся к окну со своим бокалом и говорил умоляюще:
Anya leaned down to him from the window, and he whispered something to her, breathing the smell of wine-fumes over her, blowing into her ear – nothing could be made out – and made the sign of the cross over her face, breast, and hands; meanwhile his breath trembled and tears glistened in his eyes. And Anya’s brothers, Petya and Andryusha, schoolboys, tugged at the back of his coat and whispered in embarrassment:
Аня наклонялась к нему из окна, и он шептал ей что-то, обдавая ее запахом винного перегара, дул в ухо – ничего нельзя было понять – и крестил ей лицо, грудь, руки; при этом дыхание у него дрожало и на глазах блестели слезы. А братья Ани, Петя и Андрюша, гимназисты, дергали его сзади за фрак и шептали сконфуженно:
“Papochka, that’s enough... Papochka, don’t...”
– Папочка, будет... Папочка, не надо...
When the train started, Anya saw her father run a little way after the carriage, staggering and spilling his wine, and what a pitiful, kind, guilty face he had.
Когда поезд тронулся, Аня видела, как ее отец побежал немножко за вагоном, пошатываясь и расплескивая свое вино, и какое у него было жалкое, доброе, виноватое лицо.
“Hurra-a-ah!” he shouted.
– Ура-а-а! – кричал он.
The young couple were left alone. Modest Alexeich looked round the compartment, laid his things out on the racks, and sat down opposite his young wife, smiling. He was an official of medium height, rather stout and puffy, very well-fed, with long side-whiskers and no mustache, and his shaved, round, sharply outlined chin resembled a heel. The most characteristic thing in his face was the absence of a mustache – that freshly shaven, bare place, which passed by degrees into fat cheeks that trembled like jelly. He carried himself with dignity; his movements were unhurried, his manners soft.
Молодые остались одни. Модест Алексеич осмотрелся в купе, разложил вещи по полкам и сел против своей молодой жены, улыбаясь. Это был чиновник среднего роста, довольно полный, пухлый, очень сытый, с длинными бакенами и без усов, и его бритый, круглый, резко очерченный подбородок походил на пятку. Самое характерное в его лице было отсутствие усов, это свежевыбритое, голое место, которое постепенно переходило в жирные, дрожащие, как желе, щеки. Держался он солидно, движения у него были не быстрые, манеры мягкие.
“I cannot help recalling now a certain circumstance,” he said, smiling. “Five years ago, when Kosorotov received the Order of St. Anna, second class, and came to give his thanks, his Excellency put it this way: ‘So now you have three Annas: one in your buttonhole, two on your neck.’ One must explain that at that time Kosorotov’s wife – a quarrelsome, frivolous person known as Anna – had just come back to him. I hope that when I receive the Anna, second class, his Excellency will have no occasion to say the same thing to me.”
– Не могу не припомнить теперь одного обстоятельства, – сказал он, улыбаясь. – Пять лет назад, когда Косоротов получил орден святыя Анны второй степени и пришел благодарить, то его сиятельство выразился так: "Значит, у вас теперь три Анны: одна в петлице, две на шее". А надо сказать, что в то время к Косоротову только что вернулась его жена, особа сварливая и легкомысленная, которую знали Анной. Надеюсь, что когда я получу Анну второй степени, то его сиятельство не будет иметь повода сказать мне то же самое.
He smiled with his small eyes. And she smiled too, agitated by the thought that this man might at any moment kiss her with his full, moist lips, and that she no longer had the right to refuse him this. The soft movements of his plump body frightened her; she felt both afraid and repelled. He stood up, unhurriedly took the order from around his neck, took off his coat and waistcoat, and put on a dressing gown.
Он улыбался своими маленькими глазками. И она тоже улыбалась, волнуясь от мысли, что этот человек может каждую минуту поцеловать ее своими полными, влажными губами и что она уже не имеет права отказать ему в этом. Мягкие движения его пухлого тела пугали ее, ей было и страшно, и гадко. Он встал, не спеша снял с шеи орден, снял фрак и жилет и надел халат.
“There, that’s better,” he said, sitting down beside Anya.
– Вот так, – сказал он, садясь рядом с Аней.
She remembered how agonizing the wedding ceremony had been, when it seemed to her that priest-na-strastnoy-nedele/">the priest, and the guests, and everyone in the church, looked at her sorrowfully: why, why was she, so sweet, so nice, marrying this elderly, uninteresting gentleman? Only that morning she had been in raptures that everything had turned out so well, but during the ceremony, and now in the railway carriage, she felt guilty, deceived, and ridiculous. Here she was, married to a rich man, and yet she still had no money of her own; her wedding dress had been made on credit, and when her father and brothers had seen her off that day, she could tell by their faces that they had not a kopeck between them. Would they have supper tonight? And tomorrow? And for some reason it seemed to her that her father and the boys were sitting now without her, hungry, feeling the very same anguish they had felt on the first evening after their mother’s funeral.
Она вспоминала, как мучительно было венчание, когда казалось ей, что и священник, и гости, и все в церкви глядели на нее печально: зачем, зачем она, такая милая, хорошая, выходит за этого пожилого, неинтересного господина? Еще утром сегодня она была в восторге, что всё так хорошо устроилось, во время же венчания и теперь в вагоне чувствовала себя виноватой, обманутой и смешной. Вот она вышла за богатого, а денег у нее все-таки не было, венчальное платье шили в долг, и, когда сегодня ее провожали отец и братья, она по их лицам видела, что у них не было ни копейки. Будут ли они сегодня ужинать? А завтра? И ей почему-то казалось, что отец и мальчики сидят теперь без нее голодные и испытывают точно такую же тоску, какая была в первый вечер после похорон матери.
“Oh, how unhappy I am!” she thought. “Why am I so unhappy?”
"О, как я несчастна! – думала она. – Зачем я так несчастна?"
With the awkwardness of a dignified man unaccustomed to dealing with women, Modest Alexeich touched her waist and patted her shoulder, while she thought of money, of her mother, of her mother’s death. When her mother died, her father, Pyotr Leontyich, a teacher of penmanship and drawing at the grammar school, took to drink, and want set in; the boys had no boots or galoshes, their father was hauled before the justice of the peace, a bailiff came and made an inventory of the furniture... What shame! Anya had had to look after her drunken father, darn her brothers’ stockings, go to market, and when people praised her beauty, her youth, and her graceful manners, it seemed to her that the whole world saw her cheap little hat and the little holes in her boots daubed over with ink. And at night, tears, and the persistent, nagging thought that soon, very soon, her father would be dismissed from the grammar school for his weakness, and that he would not survive it, and would die too, like her mother. But then ladies of their acquaintance had begun bustling about and looking for a good match for Anya. Soon this very Modest Alexeich had turned up, not young and not handsome, but with money. He had a hundred thousand or so in the bank and an ancestral estate that he let out for rent. He was a man of principle and in good standing with his Excellency; it would cost him nothing, as they told Anya, to get a note from his Excellency to the director of the grammar school, or even to the trustee, so that Pyotr Leontyich should not be dismissed...
С неловкостью человека солидного, не привыкшего обращаться с женщинами, Модест Алексеич трогал ее за талию и похлопывал по плечу, а она думала о деньгах, о матери, об ее смерти. Когда умерла мать, отец, Петр Леонтьич, учитель чистописания и рисования и гимназии, запил, наступила нужда; у мальчиков не было сапог и калош, отца таскали к мировому, приходил судебный пристав и описывал мебель... Какой стыд! Аня должна была ухаживать за пьяным отцом, штопать братьям чулки, ходить на рынок, и, когда хвалили ее красоту, молодость и изящные манеры, ей казалось, что весь свет видит ее дешевую шляпку и дырочки на ботинках, замазанные чернилами. А по ночам слезы и неотвязчивая, беспокойная мысль, что скоро-скоро отца уволят из гимназии за слабость и что он не перенесет этого и тоже умрет, как мать. Но вот знакомые дамы засуетились и стали искать для Анн хорошего человека. Скоро нашелся вот этот самый Модест Алексеич, не молодой и не красивый, но с деньгами. У него в банке тысяч сто и есть родовое имение, которое он отдает в аренду. Это человек с правилами и на хорошем счету у его сиятельства; ему ничего не стоит, как говорили Ане, взять у его сиятельства записочку к директору гимназии и даже к попечителю, чтобы Петра Леонтьича не увольняли...
While she was recalling these details, music suddenly burst in through the window along with a noise of voices. The train had stopped at a way-station. Beyond the platform, in a crowd, someone was briskly playing an accordion and a cheap, squealing violin, and from beyond the tall birches and poplars, from beyond the villas flooded with moonlight, came the sounds of a military band: there must be a dance going on at the villas. On the platform strollers and townspeople were walking about, people who came out here in fine weather to breathe the fresh air. Among them was Artynov, the owner of the whole villa settlement, a rich man, tall, stout, dark, with a face like an Armenian’s, with prominent eyes, and in a strange costume. He wore a shirt open at the chest, and high boots with spurs, and a black cloak hung from his shoulders, trailing along the ground like a train. Behind him, their sharp muzzles lowered, walked two borzois.
Пока она вспоминала эти подробности, послышалась вдруг музыка, ворвавшаяся в окно вместе с шумом голосов. Это поезд остановился на полустанке. За платформой в толпе бойко играли на гармонике и на дешевой визгливой скрипке, а из-за высоких берез и тополей, из-за дач, залитых лунным светом, доносились звуки военного оркестра: должно быть, на дачах был танцевальный вечер. На платформе гуляли дачники и горожане, приезжавшие сюда в хорошую погоду подышать чистым воздухом. Был тут и Артынов, владелец всего этого дачного места, богач, высокий, полный брюнет, похожий лицом на армянина, с глазами навыкате и в странном костюме. На нем была рубаха, расстегнутая на груди, и высокие сапоги со шпорами, и с плеч спускался черный плащ, тащившийся по земле, как шлейф. За ним, опустив свои острые морды, ходили две борзые.
Tears still glistened in Anya’s eyes, but she no longer remembered her mother, or the money, or her own wedding; she was shaking hands with schoolboys and officers she knew, laughing merrily, and saying quickly:
У Ани еще блестели на глазах слезы, но она уже не помнила ни о матери, ни о деньгах, ни о своей свадьбе, а пожимала руки знакомым гимназистам и офицерам, весело смеялась и говорила быстро:
“How do you do! How are you?”
– Здравствуйте! Как поживаете?
She came out onto the platform, into the moonlight, and stood so that she could be seen in her full length, in her splendid new dress and hat.
Она вышла на площадку, под лунный свет, и стала так, чтобы видели ее всю в новом великолепном платье и в шляпке.
“Why are we stopping here?” she asked.
– Зачем мы здесь стоим? – спросила она.
“This is a passing-siding,” they told her, “waiting for the mail train.”
– Здесь разъезд, – ответили ей, – ожидают почтового поезда.
Noticing that Artynov was looking at her, she coquettishly narrowed her eyes and began speaking loudly in French, and because her own voice sounded so lovely, and because there was music, and the moon was reflected in the pond, and because Artynov, that well-known Don Juan and spoiled favorite, was looking at her greedily and with curiosity, and because everyone was merry, she suddenly felt a rush of joy, and when the train started and the officers she knew saluted her in farewell, she was already humming a polka, whose strains the military band, thundering somewhere beyond the trees, sent after her; and she came back to her compartment with the feeling that at the way-station she had been persuaded that she would certainly be happy, no matter what.
Заметив, что на нее смотрит Артынов, она кокетливо прищурила глаза и заговорила громко по-французски, и оттого, что ее собственный голос звучал так прекрасно и что слышалась музыка и луна отражалась в пруде, и оттого, что на нее жадно и с любопытством смотрел Артынов, этот известный дон-жуан и баловник, и оттого, что всем было весело, она вдруг почувствовала радость, и, когда поезд тронулся и знакомые офицеры на прощанье сделали ей под козырек, она уже напевала польку, звуки которой посылал ей вдогонку военный оркестр, гремевший где-то там за деревьями; и вернулась она в свое купе с таким чувством, как будто на полустанке ее убедили, что она будет счастлива непременно, несмотря ни на что.
The young couple stayed at the monastery two days, then returned to the city. They lived in a government apartment. When Modest Alexeich went off to his office, Anya played the piano, or wept from boredom, or lay down on the couch and read novels, or looked through a fashion magazine. At dinner Modest Alexeich ate a great deal and talked of politics, of appointments, transfers, and awards, of how one must labor, how family life was not a pleasure but a duty, how a kopeck saved a ruble, and how he set religion and morality above everything else in the world. And, holding his knife in his fist like a sword, he would say:
Молодые пробыли в монастыре два дня, потом вернулись в город. Жили они на казенной квартире. Когда Модест Алексеич уходил на службу, Аня играла на рояле, или плакала от скуки, или ложилась на кушетку и читала романы, и рассматривала модный журнал. За обедом Модест Алексеич ел очень много и говорил о политике, о назначениях, переводах и наградах, о том, что надо трудиться, что семейная жизнь есть не удовольствие, а долг, что копейка рубль бережет и что выше всего на свете он ставит религию и нравственность. И, держа нож в кулаке, как меч, он говорил:
“Every man must have his own duties!”
– Каждый человек должен иметь свои обязанности!
And Anya listened to him, was afraid, and could not eat, and generally rose from the table hungry. After dinner her husband would rest and snore loudly, while she went off to her own people. Her father and the boys would look at her somehow oddly, as though, just before her arrival, they had been condemning her for marrying for money, marrying an unloved, dull, tedious man; her rustling dress, her bracelets, and her whole ladylike air constrained and offended them; in her presence they grew a little embarrassed and did not know what to talk to her about; but still they loved her as before, and had not yet grown used to dining without her. She would sit down and eat cabbage soup, kasha, and potatoes fried in mutton fat, which smelled of tallow candles, along with them. Pyotr Leontyich, with a trembling hand, would pour from the little decanter and drink it off quickly, greedily, with disgust, then drink a second glass, then a third... Petya and Andryusha, thin, pale boys with big eyes, would take hold of the decanter and say helplessly:
А Аня слушала его, боялась и не могла есть, и обыкновенно вставала из-за стола голодной. После обеда муж отдыхал и громко храпел, а она уходила к своим. Отец и мальчики посматривали на нее как-то особенно, как будто только что до ее прихода осуждали ее за то, что она вышла из-за денег, за нелюбимого, нудного, скучного человека; ее шуршащее платье, браслетки и вообще дамский вид стесняли, оскорбляли их; в ее присутствии они немножко конфузились и не знали, о чем говорить с ней; но всё же любили они ее по-прежнему и еще не привыкли обедать без нее. Она садилась и кушала с ними щи, кашу и картошку, жаренную на бараньем сале, от которого пахло свечкой. Петр Леонтьич дрожащей рукой наливал из графинчика и выпивал быстро, с жадностью, с отвращением, потом выпивал другую рюмку, потом третью... Петя и Андрюша, худенькие, бледные мальчики с большими глазами, брали графинчик и говорили растерянно:
“Don’t, papochka... Enough, papochka...”
– Не надо, папочка... Довольно, папочка...
And Anya, too, grew uneasy and begged him not to drink any more, and he would suddenly flare up and pound his fist on the table.
И Аня тоже тревожилась и умоляла его больше не пить, а он вдруг вспыхивал и стучал кулаком по столу.
“I won’t allow anyone to keep an eye on me!” he shouted. “Little boys! A little girl! I’ll turn you all out!”
– Я никому не позволю надзирать за мной! – кричал он. – Мальчишки! Девчонка! Я вас всех выгоню вон!
But there was weakness and kindness in his voice, and no one was afraid of him. After dinner he usually dressed up; pale, with a shaving cut on his chin, stretching out his thin neck, he would stand for a whole half hour before the mirror, prinking himself, now combing his hair, now twirling his black mustache, spraying himself with scent, tying his necktie in a bow, then putting on his gloves and top hat, and going off to give private lessons. And if it was a holiday, he would stay at home and paint in watercolors, or play on the harmonium, which hissed and growled; he tried to squeeze harmonious, orderly sounds out of it and sang along, or else grew angry at the boys:
Но в голосе его слышались слабость, доброта, и никто его не боялся. После обеда обыкновенно он наряжался; бледный, с порезанным от бритья подбородком, вытягивая тощую шею, он целых полчаса стоял перед зеркалом и прихорашивался, то причесываясь, то закручивая свои черные усы, прыскался духами, завязывал бантом галстук, потом надевал перчатки, цилиндр и уходил на частные уроки. А если был праздник, то он оставался дома и писал красками или играл на фисгармонии, которая шипела и рычала; он старался выдавить из нее стройные, гармоничные звуки и подпевал, или же сердился на мальчиков:
“Scoundrels! Wretches! You’ve ruined the instrument!”
– Мерзавцы! Негодяи! Испортили инструмент!
In the evenings Anya’s husband played cards with his fellow officials, who lived with him under one roof in the government house. During the card games the officials’ wives would gather, plain, tastelessly dressed, coarse as cooks, and gossip would begin in the apartment, gossip as plain and tasteless as the officials’ wives themselves. It happened that Modest Alexeich went with Anya to the theater. In the intervals he did not let her out of his sight for a moment, but walked with her arm in arm along the corridors and the foyer. Having bowed to someone, he would at once whisper to Anya: “A state councillor... received at his Excellency’s...” or: “A man of means... has his own house...” When they passed by the buffet, Anya very much wanted something sweet; she was fond of chocolate and apple pastry, but she had no money, and was too shy to ask her husband. He would pick up a pear, squeeze it between his fingers, and ask hesitantly:
По вечерам муж Ани играл в карты со своими сослуживцами, жившими с ним под одной крышей в казенном доме. Сходились во время карт жены чиновников, некрасивые, безвкусно наряженные, грубые, как кухарки, и в квартире начинались сплетни, такие же некрасивые и безвкусные, как сами чиновницы. Случалось, что Модест Алексеич ходил с Аней в театр. В антрактах он не отпускал ее от себя ни на шаг, а ходил с ней под руку по коридорам и по фойе. Раскланявшись с кем-нибудь, он тотчас уже шептал Ане: "Статский советник... принят у его сиятельства..." или: "Со средствами... имеет свой дом..." Когда проходили мимо буфета, Ане очень хотелось чего-нибудь сладкого; она любила шоколад и яблочное пирожное, но денег у нее не было, а спросить у мужа она стеснялась. Он брал грушу, мял ее пальцами и спрашивал нерешительно:
“How much is it?”
– Сколько стоит?
“Twenty-five kopecks.”
– Двадцать пять копеек.
“Well, really!” he would say, and put the pear back; but since it was awkward to walk away from the buffet without buying anything, he would ask for seltzer water and drink off the whole bottle himself, and tears would come into his eyes, and Anya would hate him at such moments.
– Однако! – говорил он и клал грушу на место; но так как было неловко отойти от буфета, ничего не купивши, то он требовал сельтерской воды и выпивал один всю бутылку, и слезы выступали у него на глазах, и Аня ненавидела его в это время.
Or he, suddenly turning quite red, would say to her hurriedly:
Или он, вдруг весь покраснев, говорил ей быстро:
“Bow to that old lady!”
– Поклонись этой старой даме!
“But I don’t know her.”
– Но я с ней незнакома.
“It doesn’t matter. She is the wife of the manager of the treasury board! Bow, I tell you!” he would grumble insistently. “Your head won’t fall off.”
– Всё равно. Это супруга управляющего казенной палатой! Поклонись же, тебе говорю! – ворчал он настойчиво. – Голова у тебя не отвалится.
Anya would bow, and indeed her head did not fall off, but it was agonizing. She did everything her husband wanted, and was angry with herself for letting him deceive her like the merest little fool. She had married him only for the money, and yet she now had less money than before her marriage. In the old days at least her father had given her twenty-kopeck pieces; now she had not a farthing. To take money secretly, or to ask for it, she could not; she was afraid of her husband, trembled before him. It seemed to her that she had carried the fear of this man in her soul for a long time already. As a child, the most imposing and terrible force, bearing down like a thundercloud or a locomotive ready to crush her, had always seemed to her to be the director of the grammar school; another force just as great, which was always spoken of in the family and was somehow always feared, was his Excellency; and there were a dozen lesser powers besides, among them the mustached, shaved masters of the grammar school, stern and implacable, and now, finally, Modest Alexeich, a man of principle, who even in his face resembled the director. And in Anya’s imagination all these powers merged into one and, in the shape of a single huge, terrible white bear, bore down upon the weak and the guilty, upon people like her father, and she was afraid to say a word against it, and smiled a forced smile, and expressed a pretended pleasure when she was crudely caressed and defiled by embraces that filled her with horror.
Аня кланялась, и голова у нее в самом деле не отваливалась, но было мучительно. Она делала всё, что хотел муж, и злилась на себя за то, что он обманул ее, как последнюю дурочку. Выходила она за него только из-за денег, а между тем денег у нее теперь было меньше, чем до замужества. Прежде хоть отец давал двугривенные, а теперь – ни гроша. Брать тайно или просить она не могла, она боялась мужа, трепетала его. Ей казалось, что страх к этому человеку она носит в своей душе уже давно. Когда-то в детстве самой внушительной и страшной силой, надвигающейся как туча или локомотив, готовый задавить, ей всегда представлялся директор гимназии; другой такою же силой, о которой в семье всегда говорили и которую почему-то боялись, был его сиятельство; и был еще десяток сил помельче, и между ними учителя гимназии с бритыми усами, строгие, неумолимые, и теперь вот, наконец, Модест Алексеич, человек с правилами, который даже лицом походил на директора. И в воображении Ани все эти силы сливались в одно и в виде одного страшного громадного белого медведя надвигались на слабых и виноватых, таких, как ее отец, и она боялась сказать что-нибудь против, и натянуто улыбалась, и выражала притворное удовольствие, когда ее грубо ласкали и оскверняли объятиями, наводившими на нее ужас.
Only once did Pyotr Leontyich venture to ask him for a loan of fifty rubles, to pay off some very unpleasant debt, but what suffering it was!
Только один раз Петр Леонтьич осмелился попросить у него пятьдесят рублей взаймы, чтобы заплатить какой-то очень неприятный долг, но какое это было страдание!
“Very well, I’ll give it to you,” said Modest Alexeich, after thinking it over, “but I warn you that I will not help you again until you give up drink. For a man in government service, such a weakness is shameful. I cannot help reminding you of the well-known fact that many capable men have been ruined by this passion, whereas, with temperance, they might in time have become men of high position.”
– Хорошо, я вам дам, – сказал Модест Алексеич, подумав, – но предупреждаю, что больше уже не буду помогать вам, пока вы не бросите пить. Для человека, состоящего на государственной службе, постыдна такая слабость. Не могу не напомнить вам общеизвестного факта, что многих способных людей погубила эта страсть, между тем как при воздержании, они, быть может, могли бы со временем сделаться высокопоставленными людьми.
And there followed long, drawn-out periods: “inasmuch as”... “proceeding from the position that”... “in view of what has just been said”... while poor Pyotr Leontyich suffered from the humiliation and felt a strong desire to drink.
И потянулись длинные периоды: "по мере того"... "исходя из того положения"... "ввиду только что сказанного", а бедный Петр Леонтьич страдал от унижения и испытывал сильное желание выпить.
And the boys, when they came to visit Anya, usually in torn boots and worn trousers, had likewise to listen to admonitions.
И мальчики, приходившие к Ане в гости, обыкновенно в рваных сапогах и в поношенных брюках, тоже должны были выслушивать наставления.
“Every man must have his own duties!” Modest Alexeich would tell them.
– Каждый человек должен иметь свои обязанности! – говорил им Модест Алексеич.
But he gave no money. Instead he gave Anya rings, bracelets, and brooches, saying that these things were good to have against a rainy day. And often he would unlock her chest of drawers and hold an inspection: to see that all the things were in place.
А денег не давал. Но зато он дарил Ане кольца, браслеты и броши, говоря, что эти вещи хорошо иметь про черный день. И часто он отпирал ее комод и делал ревизию: все ли вещи целы.
II
II
Meanwhile winter had come. Long before Christmas the local newspaper had announced that the usual winter ball would be held on the twenty-ninth of December at the Hall of the Nobility. Every evening after cards Modest Alexeich, agitated, would whisper with the officials’ wives, glancing anxiously at Anya, and then would pace for a long time from corner to corner, thinking about something. At last, one evening, quite late, he stopped in front of Anya and said:
Наступила между тем зима. Еще задолго до Рождества в местной газете было объявлено, что 29-го декабря в дворянском собрании "имеет быть" обычный зимний бал. Каждый вечер после карт Модест Алексеич, взволнованный, шептался с чиновницами, озабоченно поглядывая на Аню, и потом долго ходил из угла в угол, о чем-то думая. Наконец, как-то поздно вечером, он остановился перед Аней и сказал:
“You must have a ball gown made for yourself. Do you understand? Only, please, take counsel with Marya Grigoryevna and Natalya Kuzminishna.”
– Ты должна сшить себе бальное платье. Понимаешь? Только, пожалуйста, посоветуйся с Марьей Григорьевной и с Натальей Кузьминишной.
And he gave her a hundred rubles. She took the money; but in ordering the ball gown she took counsel with no one, only spoke with her father and tried to imagine how her mother would have dressed for a ball. Her late mother had always dressed herself in the latest fashion and had always fussed over Anya, dressing her elegantly, like a doll, and had taught her to speak French and to dance the mazurka superbly (before her marriage she had spent five years as a governess). Anya, like her mother, could make an old dress into a new one, wash gloves in benzine, hire bijoux, and, just like her mother, knew how to narrow her eyes, roll her r’s, strike graceful poses, be delighted and enraptured when it was called for, and look sad and mysterious. From her father she had inherited her dark hair and eyes, her nervousness, and this habit of always prinking herself.
И дал ей сто рублей. Она взяла; но, заказывая бальное платье, ни с кем не советовалась, а поговорила только с отцом и постаралась вообразить себе, как бы оделась на бал ее мать. Ее покойная мать сама одевалась всегда по последней моде и всегда возилась с Аней и одевала ее изящно, как куклу, и научила ее говорить по-французски и превосходно танцевать мазурку (до замужества она пять лет прослужила в гувернантках). Аня так же, как мать, могла из старого платья сделать новое, мыть в бензине перчатки, брать напрокат bijoux драгоценности (франц.). и так же, как мать, умела щурить глаза, картавить, принимать красивые позы, приходить, когда нужно, и восторг, глядеть печально и загадочно. А от отца она унаследовала темный цвет волос и глаз, нервность и эту манеру всегда прихорашиваться.
When, half an hour before they set off for the ball, Modest Alexeich came into her room without his coat, to put his order round his neck before her pier-glass, he was so enchanted by her beauty and by the brilliance of her fresh, airy attire that he complacently combed out his side-whiskers and said:
Когда за полчаса до отъезда на бал Модест Алексеич вошел к ней без сюртука, чтобы перед ее трюмо надеть себе на шею орден, то, очарованный ее красотой и блеском ее свежего, воздушного наряда, самодовольно расчесал себе бакены и сказал:
“So that’s what you’re like... so that’s what you’re like! Anyuta!” he went on, suddenly falling into a solemn tone. “I have made you happy, and today you can make me happy. I beg you, present yourself to his Excellency’s wife! For God’s sake! Through her I may get the senior reporting post!”
– Вот ты у меня какая... вот ты какая! Анюта! – продолжал он, вдруг впадая в торжественный тон. – Я тебя осчастливил, а сегодня ты можешь осчастливить меня. Прошу тебя, представься супруге его сиятельства! Ради бога! Через нее я могу получить старшего докладчика!
They drove to the ball. Here was the Hall of the Nobility, and the entrance with its doorman. The anteroom with its hat-racks, fur coats, scurrying footmen, and low-cut ladies shielding themselves from the draft with their fans; a smell of gas-light and of soldiers. As Anya went up the staircase on her husband’s arm, hearing the music and seeing herself, whole, in the huge mirror, lit up by a multitude of lights, joy awoke in her soul, and that very presentiment of happiness which she had felt on the moonlit evening at the way-station. She walked proudly, self-assured, for the first time feeling herself not a girl but a lady, and involuntarily imitating, in her gait and manner, her late mother. And for the first time in her life she felt herself rich and free. Even her husband’s presence did not constrain her, for the moment she crossed the threshold of the hall she had guessed by instinct that the nearness of an old husband did not humiliate her in the least, but, on the contrary, set upon her the stamp of a piquant mystery which men find so pleasing. In the great hall the orchestra was already thundering and the dancing had begun. After the government apartment, overwhelmed by impressions of light, color, music, and noise, Anya cast her eyes round the hall and thought, “Ah, how splendid!” and at once picked out in the crowd all her acquaintances, all those she had ever met at parties or on promenades, all these officers, teachers, lawyers, officials, landowners, his Excellency, Artynov, and the ladies of high society, richly dressed, deeply décolleté, beautiful and homely, who had already taken their places in the booths and pavilions of the charity bazaar, ready to begin trading for the benefit of the poor. A huge officer in epaulettes – she had made his acquaintance on Old Kievskaya Street when she was still at school, but now could not remember his name – seemed to rise up out of the ground and asked her for a waltz, and she flew away from her husband, and it already seemed to her that she was sailing in a boat under full canvas, in a great storm, while her husband remained far off on the shore... She danced passionately, with abandon, the waltz, and the polka, and the quadrille, passing from hand to hand, giddy with the music and the noise, mixing Russian with French, rolling her r’s, laughing, and thinking of neither her husband nor anyone nor anything. She had a success with the men – that was plain, nor could it have been otherwise – she was breathless with excitement, convulsively clutching her fan in her hands, and wanted something to drink. Her father, Pyotr Leontyich, in a crumpled tailcoat that smelled of benzine, came up to her, holding out a little dish of red ice cream.
Поехали на бал. Вот и дворянское собрание, и подъезд со швейцаром. Передняя с вешалками, шубы, снующие лакеи и декольтированные дамы, закрывающиеся веерами от сквозного ветра; пахнет светильным газом и солдатами. Когда Аня, идя вверх по лестнице под руку с мужем, услышала музыку и увидала в громадном зеркале всю себя, освещенную множеством огней, то в душе ее проснулась радость и то самое предчувствие счастья, какое испытала она в лунный вечер на полустанке. Она шла гордая, самоуверенная, в первый раз чувствуя себя не девочкой, а дамой, и невольно походкою и манерами подражая своей покойной матери. И в первый раз в жизни она чувствовала себя богатой и свободной. Даже присутствие мужа не стесняло ее, так как, перейдя порог собрания, она уже угадала инстинктом, что близость старого мужа нисколько не унижает ее, а, наоборот, кладет на нее печать пикантной таинственности, которая так нравится мужчинам. В большой зале уже гремел оркестр и начались танцы. После казенной квартиры, охваченная впечатлениями света, пестроты, музыки, шума, Аня окинула взглядом залу и подумала: "Ах, как хорошо!" и сразу отличила в толпе всех своих знакомых, всех, кого она раньше встречала на вечерах или на гуляньях, всех этих офицеров, учителей, адвокатов, чиновников, помещиков, его сиятельство, Артынова и дам высшего общества, разодетых, сильно декольтированных, красивых и безобразных, которые уже занимали свои позиции в избушках и павильонах благотворительного базара, чтобы начать торговлю в пользу бедных. Громадный офицер в эполетах – она познакомилась с ним на Старо-Киевской улице, когда была гимназисткой, а теперь не помнила его фамилии – точно из-под земли вырос и пригласил на вальс, и она отлетела от мужа, а ей уж казалось, будто она плыла на парусной лодке, в сильную бурю, а муж остался далеко на берегу... Она танцевала страстно, с увлечением и вальс, и польку, и кадриль, переходя с рук на руки, угорая от музыки и шума, мешая русский язык с французским, картавя, смеясь и не думая ни о муже, ни о ком и ни о чем. Она имела успех у мужчин, это было ясно, да иначе и быть не могло, она задыхалась от волнения, судорожно тискала в руках веер и хотела пить. Отец, Петр Леонтьич, в помятом фраке, от которого пахло бензином, подошел к ней, протягивая блюдечко с красным мороженым.
“You are enchanting tonight,” he said, looking at her with delight, “and never before have I regretted so much that you married in such a hurry... Why? I know you did it for our sake, but...” – with trembling hands he pulled out a small bundle of money and said: “I got paid for a lesson today and can pay back your husband’s debt.”
– Ты очаровательна сегодня, – говорил он, глядя на нее с восторгом, – и никогда еще я так не жалел, что ты поспешила замуж... Зачем? Я знаю, ты сделала это ради нас, но... – он дрожащими руками вытащил пачечку денег и сказал: – Я сегодня получил с урока и могу отдать долг твоему мужу.
She thrust the little dish into his hands and, swept away by someone, was carried off far away, and, glancing over her partner’s shoulder, caught a glimpse of her father gliding across the parquet, having caught up a lady, and whirling away with her across the hall.
Она сунула ему в руки блюдечко и, подхваченная кем-то, унеслась далеко и мельком, через плечо своего кавалера, видела, как отец, скользя по паркету, обнял даму и понесся с ней по зале.
“How nice he is when he’s sober!” she thought.
"Как он мил, когда трезв!" – думала она.
She danced the mazurka with the same huge officer; he moved gravely and heavily, like a carcass in a uniform, working his shoulders and chest, scarcely stamping his feet – he had a mortal dislike of dancing – while she fluttered about him, teasing him with her beauty, her bare neck; her eyes burned with defiance, her movements were passionate, while he grew more and more indifferent and held out his hands to her graciously, like a king.
Мазурку она танцевала с тем же громадным офицером; он важно и тяжело, словно туша в мундире, ходил, поводил плечами и грудью, притоптывал ногами еле-еле – ему страшно не хотелось танцевать, а она порхала около, дразня его своей красотой, своей открытой шеей; глаза ее горели задором, движения были страстные, а он становился всё равнодушнее и протягивал к ней руки милостиво, как король.
“Bravo, bravo!...” people in the crowd were saying.
– Браво, браво!.. – говорили в публике.
But little by little even the huge officer caught fire; he grew animated, excited, and, already yielding to the spell, warmed to it and began to move lightly, youthfully, while she only worked her shoulders and looked sly, as though she were now the queen and he a slave, and at that moment it seemed to her that the whole hall was watching them, that all these people were melting with admiration and envy. The huge officer had scarcely managed to thank her when the crowd suddenly parted and the men drew themselves up in some strange way, dropping their arms to their sides... It was his Excellency coming toward her, in a tailcoat with two stars. Yes, his Excellency was coming straight to her, for he looked directly at her and smiled sweetly, working his lips as he always did at the sight of pretty women.
Но мало-помалу и громадного офицера прорвало; он оживился, заволновался и, уже поддавшись очарованию, вошел в азарт и двигался легко, молодо, а она только поводила плечами и глядела лукаво, точно она уже была королева, а он раб, и в это время ей казалось, что на них смотрит вся зала, что все эти люди млеют и завидуют им. Едва громадный офицер успел поблагодарить ее, как публика вдруг расступилась и мужчины вытянулись как-то странно, опустив руки... Это шел к ней его сиятельство, во фраке с двумя звездами. Да, его сиятельство шел именно к ней, потому что глядел прямо на нее в упор и слащаво улыбался, и при этом жевал губами, что делал он всегда, когда видел хорошеньких женщин.
“Delighted, delighted...” he began. “And I shall order your husband put under arrest for concealing such a treasure from us until now. I have come to you with a commission from my wife,” he went on, offering her his arm. “You must help us... M-yes... We must set a prize for beauty... as they do in America... M-yes... The Americans... My wife is waiting for you with impatience.”
– Очень рад, очень рад... – начал он. – А я прикажу посадить вашего мужа на гауптвахту за то, что он до сих пор скрывал от нас такое сокровище. Я к вам с поручением от жены, – продолжал он, подавая ей руку. – Вы должны помочь нам... М-да... Нужно назначить вам премию за красоту... как в Америке... М-да... Американцы... Моя жена ждет вас с нетерпением.
He led her to a booth, to an elderly lady whose lower face was so disproportionately large that it seemed as though she were holding a big stone in her mouth.
Он привел ее в избушку, к пожилой даме, у которой нижняя часть лица была несоразмерно велика, так что казалось, будто она во рту держала большой камень.
“Help us,” she said through her nose, in a singsong voice. “All the pretty women are working at the charity bazaar, and you alone, for some reason, are simply strolling about. Why won’t you help us?”
– Помогите нам, – сказала она в нос, нараспев. – Все хорошенькие женщины работают на благотворительном базаре, и только одна вы почему-то гуляете. Отчего вы не хотите нам помочь?
She went off, and Anya took her place beside the silver samovar and the cups. Trade began at once, briskly. For a cup of tea Anya took no less than a ruble, and made the huge officer drink three cups. Artynov, the rich man with the bulging eyes, who suffered from shortness of breath, came up, no longer in that strange costume in which Anya had seen him that summer, but in a tailcoat like everyone else. Without taking his eyes off Anya, he drank a glass of champagne and paid a hundred rubles for it, then drank some tea and gave another hundred – all this in silence, laboring with his asthma... Anya called out to customers and took their money, already firmly convinced that her smiles and glances gave these men nothing but great pleasure. She had already come to understand that she had been created exclusively for this noisy, brilliant, laughing life of music, dancing, admirers, and her old fear of the force bearing down on her, threatening to crush her, now seemed to her ridiculous; she was no longer afraid of anyone, and only regretted that her mother was not there to rejoice with her now over her success.
Она ушла, и Аня заняла ее место около серебряного самовара с чашками. Тотчас же началась бойкая торговля. За чашку чаю Аня брала не меньше рубля, а громадного офицера заставила выпить три чашки. Подошел Артынов, богач, с выпуклыми глазами, страдающий одышкой, но уже не в том странном костюме, в каком видела его Аня летом, а во фраке, как все. Не отрывая глаз с Ани, он выпил бокал шампанского и заплатил сто рублей, потом выпил чаю и дал еще сто – и все это молча, страдая астмой... Аня зазывала покупателей и брала с них деньги, уже глубоко убежденная, что ее улыбки и взгляды не доставляют этим людям ничего, кроме большого удовольствия. Она уже поняла, что она создана исключительно для этой шумной, блестящей, смеющейся жизни с музыкой, танцами, поклонниками, и давнишний страх ее перед силой, которая надвигается и грозит задавить, казался ей смешным; никого она уже не боялась и только жалела, что нет матери, которая порадовалась бы теперь вместе с ней ее успехам.
Pyotr Leontyich, already pale, but still holding firmly to his feet, came up to the booth and asked for a glass of brandy. Anya reddened, expecting him to say something unseemly (she already felt ashamed that her father was so poor, so ordinary a man), but he drank it off, threw down ten rubles from his little bundle of money, and walked away with dignity, without saying a word. A little later she saw him going along in a couple in the grand rond, and by now he was staggering and shouting out something, to the great confusion of his partner, and Anya remembered how, some three years before, at a ball, he had staggered and shouted out in just the same way – and it had ended with a police officer taking him home to sleep, and the next day the director had threatened to dismiss him from his post. How inopportune that memory was!
Петр Леонтьич, уже бледный, но еще крепко держась на ногах, подошел к избушке и попросил рюмку коньяку. Аня покраснела, ожидая, что он скажет что-нибудь неподобающее (ей уже было стыдно, что у нее такой бедный, такой обыкновенный отец), но он выпил, выбросил из своей пачечки десять рублей и важно отошел, не сказав ни слова. Немного погодя она видела, как он шел в паре в grand rond большой круг (франц.)., и в этот раз он уже пошатывался и что-то выкрикивал, к великому конфузу своей дамы, и Аня вспомнила, как года три назад на балу он так же вот пошатывался и выкрикивал – и кончилось тем, что околоточный увез его домой спать, а на другой день директор грозил уволить со службы. Как некстати было это воспоминание!
When the samovars in the booths had gone cold and the tired benefactresses had handed over their takings to the elderly lady with the stone in her mouth, Artynov led Anya on his arm into the hall, where supper had been laid for everyone who had taken part in the charity bazaar. Some twenty people supped, no more, but it was very noisy. His Excellency proposed a toast: “In this luxurious dining room it would be fitting to drink to the prosperity of the cheap dining rooms which were the subject of today’s bazaar.” The brigadier general proposed a toast “to a force before which even artillery must give way,” and everyone leaned over to clink glasses with the ladies. It was all very, very merry!
Когда в избушках потухли самовары и утомленные благотворительницы сдали выручку пожилой даме с камнем во рту, Артынов повел Аню под руку в залу, где был сервирован ужин для всех участвовавших в благотворительном базаре. Ужинало человек двадцать, не больше, но было очень шумно. Его сиятельство провозгласил тост: "В этой роскошной столовой будет уместно выпить за процветание дешевых столовых, служивших предметом сегодняшнего базара". Бригадный генерал предложил выпить "за силу, перед которой пасует даже артиллерия", и все потянулись чокаться с дамами. Было очень, очень весело!
By the time Anya was taken home, it was already growing light and the cooks were on their way to market. Joyful, intoxicated, full of new impressions, exhausted, she undressed, dropped into bed, and fell asleep at once...
Когда Аню провожали домой, то уже светало и кухарки шли на рынок. Радостная, пьяная, полная новых впечатлений, замученная, она разделась, повалилась в постель и тотчас же уснула...
At two in the afternoon the maid woke her and announced that Mr. Artynov had called. She dressed quickly and went into the drawing room. Not long after Artynov, his Excellency himself arrived, to thank her for taking part in the charity bazaar. He looked at her sweetly, working his lips, kissed her hand, asked permission to call again, and left, and she stood in the middle of the drawing room, astonished, enchanted, unable to believe that so amazing a change in her life had come about so quickly; and at that very moment her husband, Modest Alexeich, came in... And before her he now stood too, with the same ingratiating, sweet, servile expression that she had grown used to seeing on him in the presence of the powerful and the highborn; and with rapture, with indignation, with contempt, already certain that nothing would be done to her for it, she said, pronouncing every word distinctly:
Во втором часу дня ее разбудила горничная и доложила, что приехал господин Артынов с визитом. Она быстро оделась и пошла в гостиную. Вскоре после Артынова приезжал его сиятельство благодарить за участие в благотворительном базаре. Он, глядя на нее слащаво и жуя, поцеловал ей ручку и попросил позволения бывать еще и уехал, а она стояла среди гостиной, изумленная, очарованная, не веря, что перемена в ее жизни, удивительная перемена, произошла так скоро; и в это самое время вошел ее муж, Модест Алексеич... И перед ней также стоял он теперь с тем же заискивающим, сладким, холопски-почтительным выражением, какое она привыкла видеть у него в присутствии сильных и знатных; и с восторгом, с негодованием, с презрением, уже уверенная, что ей за это ничего не будет, она сказала, отчетливо выговаривая каждое слово:
“Go away, you fool!”
– Подите прочь, болван!
After this Anya no longer had a single free day, since she took part now in a picnic, now in an outing, now in a play. She came home every day toward morning and lay down on the floor of the drawing room, and afterward told everyone touchingly how she slept beneath flowers. A great deal of money was needed, but she was no longer afraid of Modest Alexeich, and spent his money as though it were her own; and she did not ask, did not demand, but only sent him bills or notes: “Pay the bearer 200 rubles,” or: “Pay 100 rubles at once.”
После этого у Ани не было уже ни одного свободного дня, так как она принимала участие то в пикнике, то в прогулке, то в спектакле. Возвращалась она домой каждый день под утро и ложилась в гостиной на полу, и потом рассказывала всем трогательно, как она спит под цветами. Денег нужно было очень много, но она уже не боялась Модеста Алексеича и тратила его деньги, как свои; и она не просила, не требовала, а только посылала ему счета или записки: "выдать подателю сего 200 р." или: "немедленно уплатить 100 р."
At Easter Modest Alexeich received the Anna, second class. When he came to give his thanks, his Excellency set his newspaper aside and settled deeper into his armchair.
На Пасхе Модест Алексеич получил Анну второй степени. Когда он пришел благодарить, его сиятельство отложил в сторону газету и сел поглубже в кресло.
“So now you have three Annas,” he said, examining his white hands with their pink nails – “one in your buttonhole, two on your neck.”
– Значит, у вас теперь три Анны, – сказал он, осматривая свои белые руки с розовыми ногтями – одна в петлице, две на шее.
Modest Alexeich pressed two fingers to his lips out of caution, so as not to laugh aloud, and said:
Модест Алексеич приложил два пальца к губам из осторожности, чтобы не рассмеяться громко, и сказал:
“Now it only remains to hope for the appearance in the world of a little Vladimir. I make bold to ask your Excellency to stand godfather.”
– Теперь остается ожидать появления на свет маленького Владимира. Осмелюсь просить ваше сиятельство в восприемники.
He was hinting at the Vladimir, fourth class, and was already imagining how he would tell everyone everywhere about this pun of his, so happily quick and bold, and wanted to say something else just as apt, but his Excellency had already sunk back into his newspaper and merely nodded his head...
Он намекал на Владимира IV степени и уже воображал, как он будет всюду рассказывать об этом своем каламбуре, удачном по находчивости и смелости, и хотел сказать еще что-нибудь такое же удачное, но его сиятельство вновь углубился в газету и кивнул головой...
And Anya went on riding about in troikas, went hunting with Artynov, acted in one-act plays, supped out, and visited her own people less and less often. They dined alone now. Pyotr Leontyich drank harder than ever, there was no money, and the harmonium had long since been sold for debt. The boys no longer let him go out into the street alone, and watched him constantly so that he should not fall; and when, out driving on Old Kievskaya Street, they met Anya with a pair and an outrunner, and Artynov on the box in place of a coachman, Pyotr Leontyich would take off his top hat and get ready to shout something, and Petya and Andryusha would take him by the arms and say beseechingly:
А Аня всё каталась на тройках, ездила с Артыновым на охоту, играла в одноактных пьесах, ужинала, и всё реже и реже бывала у своих. Они обедали уже одни. Петр Леонтьич запивал сильнее прежнего, денег не было, и фисгармонию давно уже продали за долг. Мальчики теперь не отпускали его одного на улицу и все следили за ним, чтобы он не упал; и когда во время катанья на Старо-Киевской им встречалась Аня на паре с пристяжной на отлете и с Артыновым на козлах вместо кучера, Петр Леонтьич снимал цилиндр и собирался что-то крикнуть, а Петя и Андрюша брали его под руки и говорили умоляюще:
“Don’t, papochka... Enough, papochka...”
– Не надо, папочка... Будет, папочка...