A Woman Without Prejudices
Женщина без предрассудков (роман)
Headnote
"A Woman Without Prejudices" ("Женщина без предрассудков"), subtitled by Chekhov himself "a novel" in ironic miniature, appeared in 1883 among the scores of quick comic sketches the twenty-three-year-old Chekhov was turning out under the pen name Antosha Chekhonte for the Moscow humor weeklies. The subtitle is the first joke: what follows is not a novel at all but a forty-eight-section vignette, each section a paragraph or two, compressing an entire courtship-and-confession plot — the kind of material a serious novelist might spread across volumes — into the space of a few pages.
The premise turns on a stock type of the comic press: the strongman whose prodigious physical strength collapses into helplessness in front of the woman he loves, and who is secretly persecuted not by a rival but by his own shameful secret. Chekhov plays the strongman’s terror completely straight — the trembling, the sleeplessness, the blackmailing "friend" extorting dinners and loans out of him — building the reader’s expectation of a real disgrace (debt, crime, disreputable birth) before the punchline: he was, years ago, a circus clown. The anticlimax is the whole point, and Chekhov trusts the reader to feel the release without any comment from the narrator.
The story’s actual interest is in its two reactions to disgrace. Salyutov’s shame is old-fashioned and total, built on the assumption that a woman "of rank" could not forgive it. Lelya’s response — delight, not disgust; a demand for a demonstration, not an explanation — is the "without prejudices" of the title made concrete, and Chekhov ends on the two of them, at dawn, turning cartwheels together in front of her scandalized parents. It is early, broad Chekhonte comedy, but the small gag about what actually counts as shameful, and to whom, already carries the sympathy for people’s private terrors that the mature stories will take seriously.
The title translates literally as "A Woman Without Prejudices"; the parenthetical "(a novel)" is Chekhov’s own subtitle, reproduced as the story’s first section.
(A Novel)
(Роман)
Maxim Kuzmich Salyutov is tall, broad-shouldered, imposing. His build may boldly be called athletic. His strength is extraordinary. He bends twenty-kopeck coins, tears young saplings up by the root, lifts dumbbells with his teeth, and swears there is no man on earth who would dare wrestle him. He is bold and fearless. No one has ever seen him afraid of anything. On the contrary, people are afraid of him and turn pale before him when he is angry. Men and women shriek and flush when he shakes their hands: it hurts! His magnificent baritone is impossible to listen to, because it drowns out everything... A man of strength! I know no other like him.
Максим Кузьмич Салютов высок, широкоплеч, осанист. Телосложение его смело можно назвать атлетическим. Сила его чрезвычайна. Он гнет двугривенные, вырывает с корнем молодые деревца, поднимает зубами гири и клянется, что нет на земле человека, который осмелился бы побороться с ним. Он храбр и смел. Не видели, чтобы он когда-нибудь чего-нибудь боялся. Напротив, его самого боятся и бледнеют перед ним, когда он бывает сердит. Мужчины и женщины визжат и краснеют, когда он пожимает их руки: больно!! Его прекрасный баритон невозможно слушать, потому что он заглушает... Сила-человек! Другого подобного я не знаю.
And this monstrous, inhuman, ox-like strength came to nothing, to a crushed rat, when Maxim Kuzmich declared his love to Elena Gavrilovna! Maxim Kuzmich turned pale, flushed, trembled, and was unable to lift a chair when he had to force out of his great mouth: "I love you!" His strength dissolved, and his great body turned into a great empty vessel.
И эта чудовищная, нечеловеческая, воловья сила походила на ничто, на раздавленную крысу, когда Максим Кузьмич объяснялся в любви Елене Гавриловне! Максим Кузьмич бледнел, краснел, дрожал и не был в состоянии поднять стула, когда ему приходилось выжимать из своего большого рта: "Я вас люблю!" Сила стушевывалась, и большое тело обращалось в большой пустопорожний сосуд.
He declared his love on the skating rink. She flitted over the ice with the lightness of a feather, and he, chasing after her, trembled, grew faint, and whispered. Suffering was written on his face... His nimble, agile legs buckled and tangled whenever he had to trace some fanciful flourish on the ice... You think he was afraid of a refusal? No, Elena Gavrilovna loved him and longed for the offer of his hand and heart... She, a small, pretty little brunette, was ready every minute to burn up with impatience... He was already thirty, his rank was not high, he did not have a great deal of money, but on the other hand he was so handsome, witty, agile! He danced beautifully, shot magnificently... No one rode better than he did. Once, out walking with her, he leapt across a ditch that any English racehorse would have hesitated to clear!
Он объяснялся в любви на катке. Она порхала по льду с легкостью перышка, а он, гоняясь за ней, дрожал, млел и шептал. На лице его были написаны страдания... Ловкие, поворотливые ноги подгибались и путались, когда приходилось вырезывать на льду какой-нибудь прихотливый вензель... Вы думаете, он боялся отказа? Нет, Елена Гавриловна любила его и жаждала предложения руки и сердца... Она, маленькая, хорошенькая брюнеточка, готова была каждую минуту сгореть от нетерпения... Ему уже тридцать, чин его невелик, денег у него не особенно много, но зато он так красив, остроумен, ловок! Он отлично пляшет, прекрасно стреляет... Лучше его никто не ездит верхом. Раз он, гуляя с нею, перепрыгнул через такую канаву, перепрыгнуть через которую затруднился бы любой английский скакун!..
One could not help loving such a man!
Нельзя не любить такого человека!
And he himself knew that he was loved. He was certain of it. What tormented him was a single thought... This thought stifled his mind, drove him to distraction, to tears, would not let him eat, drink, or sleep... It poisoned his life. He would swear his love, while all the while it stirred in his brain and hammered at his temples.
И он сам знал, что его любят. Он был уверен в этом. Страдал же он от одной мысли... Эта мысль душила его мозг, заставляла его бесноваться, плакать, не давала ему пить, есть, спать... Она отравляла его жизнь. Он клялся в любви, а она в это время копошилась в его мозгу и стучала в его виски.
"Be my wife!" he said to Elena Gavrilovna. "I love you! madly, terribly!!"
– Будьте моей женой! – говорил он Елене Гавриловне. – Я вас люблю! бешено, страшно!!
And at the very same time he thought:
И сам в то же время думал:
"Have I the right to be her husband? No, I have not! If she knew what stock I came from, if anyone told her my past, she would slap my face! A shameful, wretched past! She, noble, rich, educated, would spit on me if she knew what sort of bird I really am!"
"Имею ли я право быть ее мужем? Нет, не имею! Если бы она знала, какого я происхождения, если бы кто-нибудь рассказал ей мое прошлое, она дала бы мне пощечину! Позорное, несчастное прошлое! Она, знатная, богатая, образованная, плюнула бы на меня, если бы знала, что я за птица!"
When Elena Gavrilovna threw herself on his neck and swore her love to him, he did not feel happy.
Когда Елена Гавриловна бросилась ему на шею и поклялась ему в любви, он не чувствовал себя счастливым.
The thought poisoned everything... Returning home from the rink, he bit his lips and thought:
Мысль отравила всё... Возвращаясь с катка домой, он кусал себе губы и думал:
"I am a scoundrel! If I were an honest man I would tell her everything... everything! I ought to have let her into my secret before declaring my love! But I did not do it, and so I am a wretch, a scoundrel!"
"Подлец я! Если бы я был честным человеком, я рассказал бы ей всё... всё! Я должен был, прежде чем объясняться в любви, посвятить ее в свою тайну! Но я этого не сделал, и я, значит, негодяй, подлец!"
Elena Gavrilovna’s parents consented to her marriage to Maxim Kuzmich. They liked the athlete: he was deferential and, as a civil servant, showed great promise. Elena Gavrilovna felt herself in the seventh heaven. She was happy. But the poor athlete was far from happy! Right up to the wedding the same thought tormented him as during his declaration...
Родители Елены Гавриловны согласились на брак ее с Максимом Кузьмичом. Атлет нравился им: он был почтителен и как чиновник подавал большие надежды. Елена Гавриловна чувствовала себя на эмпиреях. Она была счастлива. Зато бедный атлет был далеко не счастлив! До самой свадьбы его терзала та же мысль, что и во время объяснения...
He was tormented, too, by a certain friend, who knew his past like the back of his hand... He had to hand over to this friend nearly the whole of his salary.
Терзал его и один приятель, который, как свои пять пальцев, знал его прошлое... Приходилось отдавать приятелю почти всё свое жалованье.
"Stand me a dinner at the Hermitage!" the friend would say. "Or I’ll tell everyone... And lend me twenty-five roubles while you’re at it!"
– Угости обедом в Эрмитаже! – говорил приятель. – А то всем расскажу... Да двадцать пять рублей дай взаймы!
Poor Maxim Kuzmich grew thin, haggard... His cheeks fell in, his fists turned sinewy. He fell ill from the thought. Had it not been for the woman he loved, he would have shot himself...
Бедный Максим Кузьмич похудел, осунулся... Щеки его впали, кулаки стали жилистыми. Он заболел от мысли. Если бы не любимая женщина, он застрелился бы...
"I am a scoundrel, a wretch!" he thought. "I must explain myself to her before the wedding! Let her spit on me!"
"Я подлец, негодяй! – думал он. – Я должен объясниться с ней до свадьбы! Пусть плюнет на меня!"
But he did not explain himself before the wedding: he lacked the courage.
Но до свадьбы он не объяснился: не хватило храбрости.
And besides, the thought that after the explanation he would have to part with the woman he loved was, for him, more terrible than any other thought!
Да и мысль, что после объяснения ему придется расстаться с любимой женщиной, была для него ужаснее всех мыслей!..
The wedding evening came. The young couple were married, congratulated, and everyone marveled at their happiness. Poor Maxim Kuzmich received the congratulations, drank, danced, laughed, but was dreadfully unhappy. "I will force myself, brute that I am, to explain! We are married now, but it is not yet too late! We can still part!"
Наступил свадебный вечер. Молодых повенчали, поздравили, и все удивлялись их счастью. Бедный Максим Кузьмич принимал поздравления, пил, плясал, смеялся, но был страшно несчастлив. "Я себя, скота, заставлю объясниться! Нас повенчали, но еще не поздно! Мы можем еще расстаться!"
And he explained himself...
И он объяснился...
When the longed-for hour came and the young couple were shown to the bedroom, conscience and honesty had their way... Maxim Kuzmich, pale, trembling, beside himself, scarcely breathing, went timidly up to her and, taking her by the hand, said:
Когда наступил вожделенный час и молодых проводили в спальню, совесть и честность взяли свое... Максим Кузьмич, бледный, дрожащий, не помнящий родства, еле дышащий, робко подошел к ней и, взяв ее за руку, сказал:
"Before we belong... to each other, I must... I must explain myself..."
– Прежде чем мы будем принадлежать... друг другу, я должен... должен объясниться...
"What’s the matter, Max?! You’re... pale! You’ve been pale, silent, all these days... Are you ill?"
– Что с тобой, Макс?! Ты... бледен! Ты все эти дни бледен, молчалив... Ты болен?
"I... must tell you everything, Lelya... Let us sit down... I must strike you a blow, poison your happiness... but what is to be done? Duty above all... I will tell you my past..."
– Я... должен тебе всё рассказать, Леля... Сядем... Я должен тебя поразить, отравить твое счастье... но что ж делать? Долг прежде всего... Я расскажу тебе свое прошлое...
Lelya opened her eyes wide and gave a little smirk...
Леля сделала большие глаза и ухмыльнулась...
"Well, go on... Only be quick about it, please. And don’t tremble so."
– Ну, рассказывай... Только скорей, пожалуйста. И не дрожи так.
"I... I was born in Tam... Tam... bov... My parents were of no rank and dreadfully poor... I’ll tell you what sort of bird I am. You’ll be horrified. Wait... You’ll see... I was a beggar... As a boy I sold apples... pears..."
– Ро... родился я в Там... там... бове... Родители мои были не знатны и страшно бедны... Я тебе расскажу, что я за птица. Ты ужаснешься. Постой... Увидишь... Я был нищим... Будучи мальчиком, я продавал яблоки... груши...
"You?!"
– Ты?!
"You’re horrified? But, my dear, that’s not so terrible yet. Oh, I am a wretched man! You’ll curse me when you find out!"
– Ты ужасаешься? Но, милая, это еще не так ужасно. О, я несчастный! Вы проклянете меня, если узнаете!
"But what is it?"
– Но что же?
"At twenty... years old... I was... was... forgive me! Don’t drive me away! I was... a clown in a circus!"
– Двадцати лет... я был... был... простите меня! Не гоните меня! Я был... клоуном в цирке!
"You?!? A clown?"
– Ты?!? Клоуном?
Salyutov, expecting a slap in the face, covered his pale face with his hands... He was close to fainting...
Салютов в ожидании пощечины закрыл руками свое бледное лицо... Он был близок к обмороку...
"You... a clown?!"
– Ты... клоуном?!
And Lelya toppled off the couch... jumped up, ran about... What was wrong with her? She clutched her stomach... A laugh went rippling and pealing through the bedroom, something like hysterics...
И Леля повалилась с кушетки... вскочила, забегала... Что с ней? Ухватилась за живот... По спальной понесся и посыпался смех, похожий на истерический...
"Ha-ha-ha... You were a clown? You? Maxinka... My darling! Show me something! Prove you were one! Ha-ha-ha! Darling!"
– Ха-ха-ха... Ты был клоуном? Ты? Максинька... Голубчик! Представь что-нибудь! Докажи, что ты был им! Ха-ха-ха! Голубчик!
She sprang at Salyutov and threw her arms around him...
Она подскочила к Салютову и обняла его...
"Show me something! Sweetheart! Darling!"
– Представь что-нибудь! Милый! Голубчик!
"You’re laughing, you wretch? You despise me?"
– Ты смеешься, несчастная? Презираешь?
"Do something! Can you walk the tightrope too? Come on, then!"
– Сделай что-нибудь! И на канате умеешь ходить? Да ну же!
She showered her husband’s face with kisses, pressed herself against him, wheedled at him... There was no sign that she was angry... He, understanding nothing, happy, yielded to his wife’s request.
Она осыпала лицо мужа поцелуями, прижалась к нему, залебезила... Не заметно было, чтобы она сердилась... Он, ничего не донимающий, счастливый, уступил просьбе жены.
Going up to the bed, he counted to three and stood on his head, bracing his brow against the edge of the bed...
Подойдя к кровати, он сосчитал три и стал вверх ногами, опираясь лбом о край кровати...
"Bravo, Max! Encore! Ha-ha! Darling! Again!"
– Браво, Макс! Бис! Ха-ха! Голубчик! Еще!
Max swayed, sprang, just as he was, onto the floor, and went walking on his hands...
Макс покачнулся, прыгнул, как был, на пол и заходил на руках...
In the morning Lelya’s parents were dreadfully astonished.
Утром родители Лели были страшно удивлены.
"Who’s that thumping about up there?" they asked each other. "The young couple must still be asleep... It must be the servants fooling about... What a racket they’re making! What rascals!"
– Кто это там стучит наверху? – спрашивали они друг друга. – Молодые еще спят... Должно быть, прислуга шалит... Возятся-то как! Экие мерзавцы!
Papa went upstairs, but found no servants there. To his great astonishment, the noise was coming from the young couple’s room... He stood by the door a moment, shrugged his shoulders, and opened it a crack... Peeking into the bedroom, he shrank back and very nearly died of astonishment: there in the middle of the bedroom stood Maxim Kuzmich, cutting the most desperate salto mortale in the air; beside him stood Lelya, applauding. Both their faces shone with happiness.
Папаша пошел наверх, но прислуги не нашел там. Шумели, к великому его удивлению, в комнате молодых... Он постоял около двери, пожал плечами и слегка приотворил ее... Заглянув в спальную, он съежился и чуть не умер от удивления: среди спальни стоял Максим Кузьмич и выделывал в воздухе отчаяннейшие salto mortale; возле него стояла Леля и аплодировала. Лица обоих светились счастьем.